Генезис. Том 2.

7 февраля 1987 года. Брукфилд. Холм за городом. 6 часов 30 минут утра. Рассвет в феврале приходит холодный, серый, без торжества. Солнце не встаёт — оно проявляется, как фотография в проявителе: сначала бледное пятно, потом край, потом половина диска, но тепла нет. Ветер дует с запада, срывает с веток остатки снега, несёт его по склону мелкими колючими иглами. Снежинки колют лицо, как песок. Лиза поднялась на холм первой. Она шла медленно, потому что дорога была скользкой — наст, присыпанный свежим снегом, держал не всякий шаг. Левая рука сжимала блокнот, правая — в гипсе — висела на перевязи. Гипс должны были снять через неделю, но рука ещё не слушалась. Она не знала, будет ли слушаться после. Врачи говорили: «посмотрим». И от этого «посмотрим» хотелось закричать, но она не кричала. На вершине ветер был сильнее. Лиза встала спиной к нему, достала блокнот, открыла на чистой странице. Карандаш — мягкий, 2B — лежал в кармане куртки. Пальцы не дрожали. Она привыкла. Вторым пришёл Артур. Он нёс рюкзак — не пустой, с вещами, с картами, с железной монетой. Монета лежала во внутреннем кармане, и он чувствовал её вес. Не физический — другой. Как будто металл давил на грудь изнутри. — Ты рано, — сказал он. — Хотела посмотреть, как встаёт солнце. — Оно не встаёт. Оно появляется. — Это тоже красиво. Он встал рядом. Посмотрел на город внизу — серые крыши, дым из труб, редкие фонари, которые не погасли с ночи. Брукфилд спал. Воскресенье, семь утра. — Сколько нас будет? — спросила Лиза. — Все. — Джек? — Джек не может. Он якорь. — Значит, не все. Артур не ответил. Макс пришёл третьим. За ним — Дженни, потом Эмма, потом Лиам. Саша — последней, как всегда. Она вышла из дома через минуту после остальных, но шла медленнее, осматриваясь. Привычка. — Все здесь? — спросил Артур. — Все, — ответил Макс. — Джек? — Он на площади. Сказал, что не может уйти. — Я знаю. Они стояли на холме семью фигурами. Ветер трепал волосы, полы курток, шарфы. Дышать было холодно, но никто не уходил. Лиза открыла блокнот. Начала рисовать. Левая рука двигалась быстро — отрывисто, жёстко. Линии выходили угловатыми, совсем не в её старой манере. Раньше она рисовала плавно, точно, акварельно. Теперь — как будто резала бумагу. Карандаш оставлял глубокие борозды. Она рисовала их. Семь фигур на фоне серого неба. Артур — прямой, с рюкзаком на плече. Макс — чуть сбоку, руки в карманах. Дженни — закутанная в шарф, только глаза видны. Эмма — с перевязанным плечом, но не сгорбленная. Лиам — рядом, не касается, но близко. Саша — чуть в стороне, отдельно. Не потому что чужая — потому что всегда стояла так, чтобы видеть всех. И восьмой контур. Справа, где никого нет. Джек. Лиза нарисовала его последним — плотно, с нажимом. Много линий, как будто он сделан из более плотного материала, чем остальные. Он и правда сделан. Не человек — якорь. — Закончила, — сказала она. Никто не попросил показать. Она и не предлагала. — Зачем мы здесь? — спросил Макс. — Чтобы помнить, — ответил Артур. — Помнить что? — Что мы были. Что мы есть. Что мы вернёмся. — Звучит как клятва. — Это и есть клятва. Они стояли молча. Ветер стих. Солнце поднялось выше, но не согрело. — Мне холодно, — сказала Эмма. — Пойдём, — ответил Лиам. Они пошли вниз. Сначала Эмма и Лиам, потом Дженни и Саша, потом Макс. Артур и Лиза остались последними. — Ты веришь, что мы вернёмся? — спросила она. — Должны. — Это не ответ. — Другого нет. Он пошёл вниз. Она за ним. Внизу, у подножия холма, их ждала дорога, которая вела в город. Серая, мокрая, в колеях, которые затянуло льдом. Они шли молча. Каждый думал о своём. Лиза думала о рисунке. О семи фигурах и восьмом контуре. О том, что никогда не нарисует их снова. Или нарисует, но не здесь. Артур думал об отце. О стене с лицами. О билете, который лежал в кармане вместе с железной монетой. Макс думал о ноже. О том, что порезал мать, чтобы спасти. О том, что не знает, правильно это или нет. Дженни думала о крови. О том, как она течёт из ладоней, как останавливает щиты, как заживает — медленно, оставляя шрамы. Эмма думала о жетоне. О женщине на площади, которая носила его теперь. О том, что он вернётся. Не к ней — к тому, кто нуждается. Лиам думал о компасе. О том, что привёл Спящего. О том, что не может исправить прошлое, но может прикрыть спину. Саша думала о контейнерах. О записках, которые передавала Элиасу. О том, что они увидят, когда вернутся. Они пришли в штаб. Разошлись по комнатам. Через час все были в гараже. 7 февраля 1987 года. Брукфилд. Штаб, гараж. 9 часов утра. Гараж примыкал к дому с северной стороны — бетонный, холодный, с ржавыми воротами, которые не открывались с осени. Внутри пахло оружейным маслом, резиной и чем-то ещё — бензином, который пролили и не вытерли. На стенах висели старые покрышки, на полу — ящики с инструментами. Света было мало: одна лампа под потолком, тусклая, с жёлтым оттенком, и она моргала в такт гулу котла. Зимой в гараже было холодно. Дышать — пар изо рта, пальцы замерзали через пять минут. Но они работали в перчатках — тонких, кожаных, которые не сковывали движения. Макс разложил ножи на верстаке. Три штуки — разного размера. Кухонный, тот, которым порезал мать, — лежал отдельно. Макс не смотрел на него. Укладывал остальные в кожаный чехол, который сшил сам, — неровно, без претензий, но крепко. — Точил? — спросил Артур. — Проверил. Острые. — Дашь один Дженни? — У неё есть свой. — Запасной. Макс кивнул. Отложил маленький нож — с узким лезвием, удобный для руки. — Этот? — Да. Он положил его в отдельный карман чехла. — Передашь сам. — Хорошо. Лиза сидела на перевёрнутом ящике, перебирала мелки. Белый, жёлтый, красный — последний привезли из Лондона, Элиас передал через Сашу. Мел был твёрдым, не крошился в пальцах. Она положила его в поясную сумку — ту самую, брезентовую, с которой не расставалась с Чикаго. — Много? — спросил Артур. — Достаточно. — На сколько кругов хватит? — Не считала. — Посчитай. — Не хочу. Он не стал спрашивать почему. Дженни укладывала бинты. Стерильные, в индивидуальных упаковках — привезли из аптеки, на свои. Она купила их три коробки, когда поняла, что старые кончаются. Складывала в рюкзак аккуратно, как кирпичи. — Ты много берёшь, — сказала Эмма, глядя через плечо. — Мало не бывает. — Мы не на войну едем. — Едем. Эмма не ответила. Она укладывала свои вещи в другой угол гаража — одежду, аптечку, запасные перчатки. Левое плечо болело, но она не жаловалась. — Помочь? — спросил Лиам. — Нет. — Ты неправильно складываешь. — Всё правильно. — Аптечку надо в боковой карман, а не сверху. — Почему? — Чтобы достать, не открывая рюкзак. Она переложила. Не сказала спасибо. Лиам укладывал своё снаряжение — рацию, запасные батарейки, мультитул, фонарик. Всё по местам, как учили. Он не смотрел на Эмму. Она смотрела на него. — Ты боишься? — спросила она. — Нет. — Врёшь. — Немного. — Я тоже. Он не ответил. Просто взял её за руку — правую, не больную. Сжал. — Мы вернёмся. — Откуда знаешь? — Потому что некуда. Она усмехнулась. — Ты повторяешь за Артуром. — Это он повторяет за мной. Саша укладывала свой рюкзак отдельно, у дальней стены. Никто к ней не подходил. Никто не отгонял. Они наблюдали за ней периферийным зрением — всё это время, с декабря, с той ночи, когда Макс нашёл её на складе. — Ты едешь с нами? — спросил Артур. — Еду. — Даже если не знаешь, куда? — Даже тогда. — Почему? — Потому что Элиас сказал: «Береги их». — Кого — их? — Вас. Она застегнула рюкзак. — Готово. Артур посмотрел на часы. Десять утра. — Через два часа выезжаем. — Куда? — спросил Макс. — Пока — в аэропорт. А там — посмотрим. Он не сказал, что билеты уже куплены. Не сказал, что пункт назначения — Прага, где их ждёт группа Хранителей. Элиас сказал: не говори заранее. Кто-то может слушать. Никто не спросил. Они закончили сборы. Стояли в гараже — семь человек, семь рюкзаков. На верстаке остались три ножа, коробка бинтов, кусок мела, который Лиза забыла. — Всё, — сказал Артур. — По машинам. — А Джек? — спросила Лиза. — Джек остаётся. — Ты с ним попрощался? — Он знает. — Это не ответ. — Другого нет. Она взяла рюкзак и вышла. На крыльце Джек не стоял. Он был на площади, как всегда. Смотрел на город. Снег падал на его серые волосы, на серое лицо, на серые руки. Он не стряхивал. Лиза пошла к нему. Снег скрипел под ногами. — Джек. Он повернул голову. — Мы уезжаем. — Я знаю. — Ты не пойдёшь. — Не могу. — Я знаю. Она стояла перед ним, сжимая в левой руке блокнот. — Я оставлю тебе рисунок. — Какой? — Наш. На холме. — Зачем? — Чтобы помнил. Он не ответил. Она достала блокнот, вырвала страницу — ту, с семью фигурами и восьмым контуром. Положила ему на колени. Снег падал на бумагу, но она не намокала — Джек держал её, не глядя. — До свидания, — сказала Лиза. — До свидания. Она пошла к машине. Не оглядывалась. Фургон стоял у крыльца, мотор работал. Лиам прогревал его с утра — в феврале мотор заводился с трудом. В салоне было холодно, но тепло обещало. — Все сели? — спросил Артур. — Все, — ответил Макс. — Тогда поехали. Фургон тронулся. Медленно, по заснеженной дороге, мимо крыльца, мимо площади, где сидел Джек с листом бумаги на коленях. Он не поднял головы. Не помахал. Лиза смотрела в боковое стекло, пока он не скрылся за поворотом. — Он будет ждать, — сказала Дженни. — Знаю, — ответила Лиза. Она сжала левую руку в кулак. Фургон ехал к трассе. За окном тянулись поля, леса, редкие дома. Город оставался позади. Они уезжали на войну. И не знали, вернутся ли.