Последний выживший

Дверь моей комнаты открылась — в этот раз без клоунов. Вошёл человек в обычном сером костюме, без грима, с папкой в руках. Он бегло сверился с листом. — Орлов Омелян Олегович, верно? Я кивнул, не понимая, зачем ему это. — Формальность, — сказал он, не глядя на меня. — У вас есть постоянная регистрация? — Была. Комнату сдавали... без договора. — Родственники? — Нет. — Работодатель, у которого вы официально числитесь? — Нет. Он сделал пометку в папке с таким видом, будто именно этого ответа и ждал. — Понятно. — Понятно что? — я всё-таки спросил. Он впервые посмотрел на меня прямо. Не зло, не жалостливо — просто оценивающе, как товаровед на складе. — То, что вас, молодой человек, физически некому искать. Ни регистрации, ни работы, ни семьи, ни поручителя. Если вы завтра исчезнете, кто первым это заметит и куда пойдёт заявлять? Я молчал, потому что ответа у меня не было. — Вот именно, — сказал он. — Заявление о пропаже подаёт кто-то конкретный. Родственник, работодатель, сосед, который забеспокоился. У вас нет ни одного из них. А то, что не заявлено, официально не считается пропажей. Он убрал папку за спину. — Мы отбираем очень тщательно. Бездомные. Мигранты без документов. Должники, которые сами всем должны и сами же пропадали на месяцы, скрываясь от коллекторов, — для их окружения новое исчезновение ничем не отличается от старого. Сироты вроде вас, у которых нет ни одной родной души. Такие люди не пропадают в статистике. Они просто перестают быть заметны — как и были при жизни. Меня замутило. — А если кто-то всё же заявит? Он усмехнулся, впервые за разговор. — Заявление примут. Заведут дело. Вежливо объяснят, что взрослый человек имеет право уехать, куда пожелает, никого не предупредив. Спишут в висяки через месяц. У этой системы не хватает рук даже на тех, кого действительно ищут родные с фотографиями и слезами в кабинете. На тех, кого никто не хватился, рук тем более не найдётся. — Вы... из полиции? — Был когда-то, — он пожал плечами, будто речь шла о смене работы, а не о её сути. — Теперь я работаю на тех, кто платит вовремя и не задаёт лишних вопросов. Проверяю ваши досье до того, как вас сюда привозят. На всякий случай, знаете. Сюрпризы дорого обходятся. — А тот дом... — я вдруг вспомнил разговор с Сергеем. — Мне говорили, что его когда-то строили под какую-то государственную программу. Это тоже вы? Он усмехнулся — на этот раз почти по-доброму, как усмехаются, вспоминая старую, отработанную схему. — Программа была настоящая, не переживайте. Отчёты, комиссии, гранты — всё честно, на бумаге. Просто бумага давно ничего не значит там, где за ней никто не следит. Государству нужна была галочка — красивый дом, где бедные и богатые живут рядом. А тем, кто этот дом на самом деле контролирует, нужны были жильцы, о которых некому будет спрашивать. Считайте, одна рука не знала, что делает другая. Как обычно. Он направился к двери, но остановился. — Не берите в голову, Орлов. Вам действительно повезло больше многих здесь. Дверь закрылась. Меня выбрали не случайно. Меня выбрали, потому что я идеально подходил под графу «не будет заявлений».