Последний выживший

Перед финалом нам дали час. Я подошёл к экрану в комнате и купил себе простую белую футболку — за смешные, ничего не значащие деньги. Снял рубашку Павла, аккуратно сложил её и протянул Роману. — Держи. Он посмотрел на свёрток в моих руках и не взял его. — Ом… — Пятый подъезд, — сказал я. — Спросишь Анну Павловну — она там всех знает, старушка такая, подъезд постоянно убирает с двух часов дня до четырех. Отдай ей рубашку. Скажи, что я её берёг. Как Павел и просил. — Ом, хватит. — Скажи, что я их не забыл. Ни секунды. — Голос у меня всё равно дрогнул. — И деньги, что накопились у меня на счету, — на операцию твоему сыну. Не спорь. Мне они тут всё равно ни на что не нужны. — Хватит! — Роман сжал кулаки. — Мы выберемся отсюда вместе, ты слышишь меня? Оба. И рубашку сам отдашь, лично, я тебе не позволю сейчас говорить, как будто… — Рома. — Я взял его за плечи. — Просто пообещай. Пожалуйста. Он долго молчал. Потом взял свёрток — нехотя, будто прикосновение к нему что-то решало. — Обещаю, — сказал он глухо. — Но ты сам всё это сделаешь. Слышишь? Сам. Я кивнул. И ничего не пообещал в ответ.

***

Нас вывели на ту же площадку под стеклянным небом. Сегодня людей было куча. Финал собрал всех. Мы встали друг перед другом, в паре шагов, в центре круга. Ведущий забрался на барьер и обвёл взглядом стеклянный потолок, будто дожидался тишины сверху. — Финал! — крикнул он. — Правила простые. Каждый раунд я скажу вам одно. — Он выждал паузу. — Позади тебя всегда кто-то есть. По стеклу наверху прокатился слабый гул — узнавание, будто зрители помнили эту фразу не хуже нас. — Хотите — обернитесь, проверьте. Хотите — стойте. Оба обернулись — ничья. Оба стоите, смотрите друг на друг друга — тоже ничья. А вот если один обернулся, а второй в этот момент шагнул к его спине — тот, кто шагнул, победил. Оба шагнули - ничья, шаг назад. И если один обернулся, а второй просто стоит и смотрит, ничего не делая, — проигрывает тот, кто бездействует! Он спрыгнул с барьера. — Раунд! Гонг. Роман обернулся. Я обернулся тоже. Ничья. Гонг. Снова оба. Ничья. Мы не сговаривались — просто оба, не глядя друг на друга, выбирали одно и то же: проверить свою спину и остаться на месте. Ни шагу друг к другу. Ни разу. Раунд за раундом повторялось одно. Три. Четыре. Пять. Каждый гонг — и мы синхронно поворачивались, как будто оба давно и молча договорились: лучше без конца стоять в ничьей, чем хоть раз попытаться выиграть друг у друга. На пятом гонге, обернувшись и снова встретившись с ним взглядом, я увидел в его глазах то же самое, что чувствовал сам. Облегчение. Мы могли так стоять вечно. Прозвучал шестой гонг. Роман начал оборачиваться — как каждый раз. Я не обернулся. И не шагнул к нему. Просто остался стоять, лицом туда, где секунду назад были его глаза, а теперь была его спина. Я успел подумать очень многое за этот единственный удар сердца. Про Нину — как она взяла мою дрожащую руку в первый вечер после игры и просто держала, не говоря ни слова. Про Викторию, которая отдала всё, что у неё было, ради нас. Про рубашку, которую Павел когда-то не смог отдать своему сыну — и отдал мне. Про то, как всю жизнь я был обузой: для родителей, для себя. И про то, что сейчас, в первый раз, я мог сделать так, чтобы кто-то жил — потому что не стало меня.

Выстрел.

Пуля вошла мне точно между лопаток. Я почувствовал, как будто меня ударили раскалённым прутом — боль была острой, почти белой. Я упал на колени, потом на бок. Рука автоматически потянулась к спине, и мои пальцы оказались мокрыми от крови. Кровь текла медленно, но уже сильнее — горячая, липкая. Я ещё пытался перевернуться на спину, чтобы посмотреть на Романа, но ноги отказались слушаться. Я ещё мог видеть. Ещё мог слышать. Ещё мог чувствовать. — НЕТ! ОМ! Роман обернулся по-настоящему — не в игре, а весь, целиком — и упал рядом со мной на колени. Он схватил меня, прижал к себе, и я почувствовал, как крупно, судорожево трясутся его плечи. — Зачем… — простонал он мне в самое ухо, — зачем ты это сделал, зачем… Я поднял руку — она была тяжёлой, будто чужой, — и нашёл его ладонь. — Рома, — прошептал я. Голос почти пропал, но я старался, чтобы каждое слово дошло. — Сейчас я не обуза. Он замер, продолжая держать меня, не в силах ответить. — Выполни моё обещание, — сказал я. — Пожалуйста. Стеклянное небо надо мной было очень светлым. Где-то там, наверху, за толстыми панелями, беззвучно шевелились люди в масках. А я, кажется, впервые за всю жизнь совсем не боялся.