Висцеральный экспрессионизм

Середина марта в Сибири пахнет не весной и не цветами. Её аромат наполнен мокрым псиным мехом, сырыми углами подтаявшего сруба и старой, слежавшейся хвоей, которая отражает свои кроны из-под сугробов грязными, ржавыми пятнами. Хижина, которую Сергей нашёл через знакомых, стояла на самом отшибе давным-давно заброшенного посёлка и вид за окнами увязал в тяжёлом, густом тумане. Ночами о крышу глухо ударялся снег, пластами спадая вниз и тая под гнетом непроходящих чувств, и Олег всегда просыпался за секунду до того, как слышал визг моросящего утреннего звена, раскрывающего его нутро своими пронзительными глазами. Взгляд, прикованный в пустоту темной комнаты, поглощающийся мраком без единого источника света, пока глаза ещё не успели привыкнуть к дискомфорту, заставляли его обездвиженно сидеть у изголовья постели несколько долгих минут, или часов, или дней, слушая, как сердце колотиться в горле, в желудке, пятках, задыхаясь от новоприобретенных и уже забытых эмоций. В плену ничего, помимо крика в горле, трепыхающихся в бессилии мыслей и беспорядка в голове он не ощущал в принципе. Нынешняя расслабленность казалась ему минным полем, где каждый шаг сулил ему смертную казнь, каждый вздох предвещал удар под дых, а оружие на поясе и под подушкой приятно грело душу, где руки дьявольски дрожали, направляя его на Сергея, разбудившего его в пять утра шумного рассветного зарева, где Олег клялся себе, что рука его не дрогнет, выпуская обойму в стену напротив, промазывая мимо всех устоявшихся парадигм. Первые дни после плена казались новой ветвью риска, но Олег знал, что будет хуже. Предвидел, что это только начало настоящего ужаса, который незаметно накроет его в полумраке избы около камина, когда чужие-свои руки будут давить на синяки, оставляя кровавые щёки и наизнанку выворачивая рёбра. Он определял время не будильниками, телефонами и часами на кухне, окончательно отвыкнув от оков. Он определял его тем, сколько раз сегодня его сердце выпрыгивает, раздирая грудную клетку и сколько раз Сергей окинул его жалостливым взглядом, граничащим с сумасшедшей искрой самозванца. Овчиный тулоп, приуроченный им сутки иль двое назад, грел Олегову оболочку, сидящую на крыльце в туманном изваянии, сгорбленную под гнётом парализующего ужаса и сломленную в гуще моросящего зарева под зеницей глаз прикрытых век. Замутненный голос рыжего окраса часами без умолку обсуждал Питер, мельтешащие непрекращающие свои движения руки давали ему белые колёса, а извечный звонкий утробный рык вырывался из Олега каждый раз, когда позади слышался шуршащий, заискивающий звук кулька, напоминающий заполнение очередной гильотины в цепких пальцах огрубевшей кожи в мозолях. Восприятие нарушено, координация потеряна, тетрадь сожжена, этот сон снился ему каждый день. Он знал, что это его будущее и что нежные прикосновения в лавандовом крему однажды заломают его руки назад, прижимая к стенке, отсекая пути сопротивления и он почувствует давление чужого агрессивного паха, отчётливо различая, где жизнь, а где кошмар, размывая понятия морали. Крик пытался разорвать связки, но Олег упорно молчал условием мертвеца, вырываясь хриплым тихим словом и последующим громким кашлем. Горло желало известить Сергея, нутро предавало самого себя и Олег вновь направлял взор на горизонт, игнорируя ухмыляющуюся рожу со стороны. Шаги раздавались по краям половиц, из-за чего скрип звучал лишь в его обесточенном, истощённом уме. Страшная реальность подавлялась медными прядями, и на третьи сутки взгляд Сергея обернулся ужасом исполосованной спины в порезах, шрамах, кровоподтёках Олега, и его синеющих запястьях с шеей после пыточных ремней, которые словно до сих пор не сняли. Жалкий всхлип еле держащейся двери донёсся до него с замедлением, но настоящий вопль послышался уже через пару секунд безудержного гения, когда по возвращению красная кутикула изгрызанных ногтей превратилась в месиво упрямо молчащего Разумовского с искуссаными яркими губами. На пожелтевших страницах сырого дневника числилось 14 марта 16 года, неровный рубленый почерк начиркал вверху кривой крест зачищенного квадрата. Комната не удерживает тепло печи, выпуская его наружу и озноб пробирает тело, не сгибая пальцы до конца после последнего обморожения. В принесенных трех мешках картошки половина оказалось гнилой и не приспособленной к употреблению внутривенно. Его злость ощущаю естеством, забота в этом отсутствует и я продолжаю часами сидеть в леденящем дворе. Препараты дерьмо, пытается вылечить или подсадить, сделать из меня овоща-куклу, послушного зверька, я таких уж видал и вычисляю за секунду. Разум чист, предел известен, забвение неминуемо, неукротимо грянет. Три дня принятия стирало границы часов. Сидя на табурете, ожидая свиста кипятка, он мог просидеть до вечера, пока его не вылавливали за плечи обратно в хижину. Рыжая голова бестии на коленях ощущалась невесомой вуалью, окольцовывающие руки касались мест без увечий, оставляя новые полосы поверх старых и вопросы в намерении метки собственнического разума. Нежные ладони с нажимом давили грубые мозолистые, кровь начинала циркулировать вновь, разгоняя тепло по предплечье, отключая диссоциацию окончательно, но лучше бы вырубая Олега полностью. Обнаруженное осязание вынуждало хватать чужие пальцы, прижимая их к своим губам неоднозначной попыткой залечить разорванные кожицы от стресса, принести успокоение, но путаясь всё больше в сознании. В моменте небесные глазницы оказались выше на голову, а бедренные суставы соприкасались в интимном единении без уничижительного процесса. Шею обволакивало с двух сторон, а в щетинистый подбородок незатейливо тыкались искусанные губы. "Рожа арабского террориста" вызвала безудержный смех, вырывающийся из лёгких впервые за долгое время. Аромат дегтярного хозяйственного мыла, старых нестиранных вещей и дыма сигарет/печи казался болезненно знакомым, комфортным и привычным. Жмуриться, играясь в жмурки, не хотелось, да и тривиальной истины в мире не существовало, ничего не оставляя в сущности существовавшего существа, которое испражнялось под себя. — Без тебя завернусь к хуям, как псина, Серый. Но я ведь не Хатико, и ждать тя вечность, умирая возле парка, не намерен, – его потресканые пальцы зарылись в скомканные нерасчесаные пряди. – Впрочем, живой я или нет, если стержень разорвало, тоже хороший вопрос. — Живой конечно, Олеж, не неси хуйню. Жизнь не членом и не стойкостью измеряется, слабости даже получше будут, – рот Серёги дёрнулся под судорожным кадыком, тело прижалось ещё ближе, но нужда в растворении оказалась неудовлетворённой. – Пошлая проницаемость. За окнами токсливо выла тайга, забирая с собой дыру из груди, шлифуя сверху желудочным соком по утрам. По швам трещал маленький ковчег, предприятие головной коры Олега отказывалось предпринимать тягу к бегству. Крейсер затопило глухой, сухой благодарностью ружья без патронов, умоляя о том, чтобы дар нежности никогда не прекращал свое нападение на тело Олега в ночи. Влажный дневник размывал чернила шариковой ручки, найденной в забитом углу мусорного хлама, оставляя длинные зигзаги безизвестного поэта. По краям полей виднелись отпечатки сажи со рваными закорючками волчьих следов – последний авторский посыл. Проебал где-то полдня, ну иль полжизни. При резком движении голова катапультируется в другую вселенную, вокруг дома кто-то бродит, но двери-окна плотно заперты и забиты. Синий экран Разумовского режет ночную слепоту ярким светом, добраться до надписей не даёт и паникующе-громко хлопает крышкой, вскакивая, не твердым шагом несясь в постель. Хуевая попытка что-то скрыть от наёмника, черт. Отупевшая картина Ботичелли в самом лучшем виде делает вид, что спит поблизости, превращаясь в одержимость животного. Мозг плавится киселём и липнет к нёбу, в хижине удушливой жарой Серый клал дрова в камин, тяжёлой смолой растекаясь по стенам. Сидя у изголовья кровати с отражающимися синими тенями, он казался мертвенной изголодавшейся лисой. Казался мраморной фарфоровой куклой, которую с первого раза разбить сложно, а с сотого – невозможно априори. Разодранные пальцы летали по клавишам пулеметной очередью автоматов, и Олег лежал вблизи щекой в подушку, отрешённо наблюдая за действом спектакля. Переть против желания выхватить аппарат, выбрасывая в окно тающего снега, зарываясь лицом в шею и руками под футболку, было невыносимо сложно, особенно сложно было это желание преодолеть. При резком движении Олега архе-пружина издала громкий прощальный крик, заставляя тело Разумовского вскочить по команде Стойка, смирно!, откидывая ноутбук подальше и обернуться нечитаемым бешеным взглядом, упираясь в практически нагую фигуру напротив. И фигура изнутри покрылась льдиной от подобных взглядов абсолютно ошалелого остервенения. — Чё ты прячешь-маячишь, сучара? – ужас мгновенно сменился мягким, виноватым изгибом губ и расслабленных плеч, заставляя судорожно дернуться левый глаз. — Ахуел в край, Волчара? За нами после казино вся орава блядей гоняется по следам, а ты мне ещё чёт предъявлять собрался? – бешеной фурией он вылетел из спальни, оставляя треснувший ноут на полу. Параноидальный псих Олега дал осечку, сменяясь черной виной сообщника, он вскочил, кружась секунду, и в следующую оказался рядом с опешившим Серёгой. — Напихал колёс мне, едет все, так я ещё и виноват? Попроще будь, после казино ебаного полтора года прошло, я в душе не ебу, чё было дальше. Сергей молитвенно взвылся вверх тупого идиотизма, молитвенно складывая руки и уселся около Олега, не желая нагнетать обстановку из рук вон, начиная нарезать ужин. — На тебя колёса действуют очевидно, адаптация хуептация все дела, сам через это проходил, но у тебя ж когнитивные способности от пары штук не стираются. Да и похуй в целом, от слежки избавимся и уедем на кудыкины горы окончательно, – Сергей закинул в рот пару огурцов, чувствуя чужие губы на своих собственных и рука его поползла гораздо ниже, сжимая, проникая, лаская. Утробный рык живой скотины отозвался вибрацией в клетке, учащенные движения резко оборвались в мгновение ока, солёной слюной протискиваясь внутрь, оставаясь там навсегда. Разумовский был уверен, Олегу не нужно было знание, что в ноуте таились файлы Рубинштейна со всей этой рецепторикой, диагностикой, экспериментами, которые Сергей ночами читал и изучал, запоминал, в себя вбивал, чтобы всё об Олеге запомнить. Но самая интересная строчка, как ни странно, находилась в самом низу документов, на дне Марианской впадины Олегового сознания: «Индивид Волков О.Д излучает симптоматику глубокой зависимости от некоего Разумовского С.Д. Излишняя помешанность котируется заменой кислорода, без упоминаемого С жить отказывается, порывался на крайние меры. Химическая аддикция заменяет психологическую человеческую. При суггестивной терапии и изоляции воля возможно замещена командами суверена, требуется проверка.» Высохший дневник был подобран с грязных досок, датируясь 20 марта. Замена очередных колёс на другие, мол от них в ушах не шумит, в глазах не рябит. Желудочный сок в горле стоит сутками, чтоб я не ел и не пил. Бревна рубать заебался, но хоть что-то нормальное нашёл, скоро огород себе разведу, если не уедем через месяц, клянусь. Скука смертная. Стыд подавляется действием, обуза поглощается психопатом. Звучит забавно, конец уже известен. Осталось лишь дожить и дожать.