Звëздчатка.

Комната пахла сухой травой, горьковатой пыльцой, и немного застоявшимся воздухом. Бак смутно мариновался на кровати, глядел в окно, в потолок, на осевшую пыль, но сон всё никак к нему не приходил. Мысли в его колючей весенней голове кружились так, будто семена, увиденные им сегодня на опушке, заползли в его шипастые волосы и копошились там беспорядочно, без остановки. Он снова думал о Лиа. О том, как она сегодня поправила прядь своих волос, убрав их за ухо, и ворчливо сопела на большой кусок пыли в углу, когда убиралась на базе. Как её оливковые, утончённые пальцы пробежали по приборной панели, в попытках поправить её настройки, касаясь тех же кнопок, что и его. Как она сказала кому-то "спасибо" — деловито, чуть сухо, как обычно и говорила, но Бак запомнил те слова на несколько секунд дольше, чем нужно. И как она занято скрылась в дверном проёме, возле которого он остался смотреть ей вслед, чувствуя, как в груди нарастает что-то тягучее, почти болезненное, при этом, такое тёплое и увлечённое. Ему захотелось сказануть ей что-то. Что-то неловкое для него, заботливое. Но он увидел, что она загружена чем-то, и не мог позволить себе отвлекать её. Слова застревали в горле, как липучие колючки, которые он постоянно носил с собой. Зря, Баку всегда нравилась она. Он видел в ней всё то, чего не было у него самого. Собранность, некая бесстрашность, миролюбивость. И именно это делало её такой совершенно другой, почти недостижимой для него. Даже какой-то токсичной. Он вспоминал, как совсем недавно, полчаса назад, Лиа выходила из своей комнаты и прошла мимо него. Помятно брякнула что-то вроде "Доброй ночи, Бак", и устало, едва заметно ему улыбнулась. И как он просто кивнул в ответ, снова, так ничего и не сказав. Он приложил свободную руку к лицу, чувствуя небольшую рябь, бегающую по нему. Он ненавидел себя за это. За то, что не мог выдавить из себя ни слова, когда это было нужно. Зато мог легко всё прошляпить, пока высчитывал каждый свой шажок, и пугался каждого мотылька. Потом в его мыслях замелькал Скаут. Как он снёс за собой пару деревьев в сегодняшней миссии, быстрее всех убегая в сторону лесополосы. Как Бак, не медля, схватил его за край футболки, отдёрнув назад, и как Скаут в ответ лишь рассмеялся — громко, звонко, будто ничего плохого и не случилось. Странно, ведь он ожидал, что тот начнёт ворчать и упрямиться, но, видимо, в случае с ним, он предпочитает прятать свои упрёки в рыжие кудряшки, и тут же переводить всё в шутку. Бак чувствовал, как его только что нарастающий страх разваливается, но не проходит ещё долго, а откладывается в памяти, после чего сможет вполне перерасти в привычку. Он резко сжал пальцы в кулак, и колючки репейника впились ему в кожу, отчего он почувствовал знакомую боль — ту, что отвлекала от мыслей. — Бак! — раздался голос из коридора. Громкий, быстрый, нетерпеливый. — Ты ещё не спишь? Отлично! Пошли! — Куда идти? Я только задремал. — Бак, ну открой! — рыжий даже не услышал его сонного ответа. — Хорошо, я вхожу. Скаут распахнул дверь без стука, ворвался, чуть не сбив полку вниз и задев плечом косяк. Он был одет в ту же футболку, что и днём — она уже слегка пожелтела и помялась, но его это, судя по всему, не волновало. Его глаза горели, волосы были взлохмачены. Он был то ли взволнован, то ли от чего-то счастливым. — Скаут, я же спал, — сказал Бак, и голос его прозвучал глуше, чем он хотел. — У меня аж уши задрожали от твоего возгласа. — Я знаю, ты не спал. Я слышал, ты ходил из угла в угол, и бормотал что-то! — перебил его Скаут, хватая за запястье, и пытаясь дёрнуть вверх. — Харош мариноваться. Пойдём, я тебе покажу кое-что! — Что? — Пойдём! Я могу доверить это только тебе. Бак уже собирался возразить, собирался сказать, что ему нужно почистить лопухи, что он устал, напряжён, и что ему вообще не до ночных посиделок. Но Скаут смотрел на него своими широкими глазами, в которых загорался тёплый, почти что детский свет, который часто появлялся только в их с ним общие моменты. И Бак вздохнул, позволив утянуть себя за руку. Всё же, последнюю фразу он проговорил особенно взвинчено. Это нельзя было так просто игнорировать. Они зашагали по тихому коридору. Скаут болтал без умолку — про всякую повседневную ерунду, про то, как Лиа в очередной раз чуть не убила его взглядом, про то, как он запарился на нынешнем задании и до такой степени напрягся, что теперь хочет размять свои мышцы. Естественно, размять бегом. Бак внимательно слушал его краем уха, что-то там отвечал, прикрывая глаза от лунного света, тут же забывая об этом через минуту, и машинально отмечая то, что у Скаута в волосах застряло перо дятла, чего тот даже не замечал. Когда они дошли до лестницы, и стали подниматься по ней на крышу, Бак протянул руку к нему, и поправил пару встрепанных завитков. Скаут и этого не увидел. Он просто продолжал вякать, много жестикулируя, и показывая что-то ногами. На крыше базы было свежо. Ветер дул с востока, отовсюду пахло мокрой землёй и зеленью — город Зелёный спал где-то вдалеке, укрытый лёгкой дымкой. Раньше Бак никогда не забирался сюда — боялся высоты. А после того, как Скаут позвал его сюда пару раз почаевничать — перестал и даже принялся наслаждаться каждым таким моментом. Звёзды сегодня висели низко, почти касались крыш. Скаут смело подбежал к самому краю, встал на парапет, и раскинул руки в стороны, словно собирался взлететь. — Глянь-ка. Красота? — спросил он, не оборачиваясь. Бак подошёл медленнее. Он неловко, будто всё ещё непривычно, опустил голову вниз — увидел большую травяную поляну, посаженные Лиа клумбы, дорожки с лежащими на них недоделанными инструментами, и огни города издалека. В принципе, всё то, что он и так видит каждый день. — Завораживает, но мы же тут ежедневно бродим, — сказал Бак. — Чем тут ещё любоваться? — Так ты посмотри не с высоты птичьего полёта, а с крыши, и найдёшь, за что глаз зацепится. Бак, это другое. В темноте тем более. Скаут спрыгнул с парапета, и сел на него, свесив ноги вниз. Он похлопал ладонью рядом с собой. Бак слегка помедлил, но сел. Не так близко, как хотелось тому, но достаточно, чтобы чувствовать тёплое плечо рядом. Скаут всегда был тёплым, от него отдавало уличной травой и пылью. И рядом с ним даже запах мокрой земли становился более мягким. Бак чувствовал это. И, честно, очень ценил. Кто ещё, если не Скаут, мог показать ему на крыше свои собственные секреты, или смастерить чучело из откопанных веток, чуток кривовато соединив всё это едким клеем. Они сидели в тишине, смотрели в ночное небо. Ветер гладил спину холодными пальцами, но Бак не шмыркал. Он наоборот, хотел бы остаться тут, вместе с ним, подольше. Скаут, в свою очередь, не стал долго молчать. Он полез рукой в карман своих шорт, и достал маленький холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой. Мешочек пах холстом и старым полотном, вперемешку со сладковатым медовым ароматом, с горчинкой полыни. Видно, эта штучка впитала в себя множество мест: траву, пыль, болото… всё то, где побывал тот. Он умудрялся таскать его с собой везде. И сегодня притащил в нём что-то ещё, чем невтерпёж хотел поделиться с Баком. Бак опустил взгляд на него, и вдохнул запах — от такой смеси природных ароматов у него знатно защемило в носу. Он почувствовал, будто когда-то уже ощущал такое. А, точно… когда Скаут их обоих из болота вытаскивал. — О, что это? — Бак хотел перебрать бечёвку от любопытства, хотя даже тут старался быть осторожным. — Это трава, ради которой я тебя из постели и вытянул, — рыжий развязал, и высыпал на ладонь несколько сухих цветов — маленьких, почти незаметных, с тонкими лепестками в форме трубочки. — Как пахнет… Что за трава? — Возьми, — сказал он, протягивая другу один цветочек. Бак взял его. Провёл пальцем по сухим лепесткам — они зашелестели, рассыпались в мелкую пыльцу. Цветок был словно невесомый, но его стебелёк с ворсинками нагрелся от рук Скаута. Бак невольно сжал его чуть крепче, почувствовав, как тепло оседает на его коже. — Это… Звёздчатки? — Именно. Они у меня давно там лежали, я решил поделиться с тобой, пока они совсем не высохли. — Где же ты их отыскал… Спёр у кого-то? — Я их в прошлом месяце добыл. На одной опушке. — Такие лёгкие… Прям как твои прядки. Скаут мягко, дурашливо улыбнулся. Он взял один из таких же со своей ладони, поднеся его к лицу. Его губы сомкнулись на стебле — Скаут втянул в себя воздух, а потом выдохнул. И облако взлетевших семян — белое, почти светящееся, взметнулось в ночное небо, закружилось в свете ночных звёзд, а потом унеслось ветром вниз, в город. Бак взглянул заворожённо. Ему захотелось напомнить о ком-то милом, но он тут же передумал. Вместо этого — просто положил руку на плечо Скаута. И вся отступающая сонливость теперь отступила полностью. — Ты всегда находишь такие вещи? Интересно, куда они упадут, и вырастут ли… — Вырастут! Там, где я их собирал, была приличная такая поляна. Если хочешь, могу показать тебе потом. — Это так красиво. Скаут взял ещё один стебелёк — тот, который положил в ладонь Баку, поднеся соцветие к его губам. — Давай ты, — сказал он. Бак коснулся дыханием до сухих лепестков. Он на секунду задержал воздух в лёгких, и выдохнул — семена вспорхнули вверх, смешавшись с теми, что выпустил друг, и вместе, собравшись в одно целое, покружились в тёмном небе, а потом спустились к земле. — Вот, — тихо сказал Скаут, глядя вслед исчезающим в ночи точкам. — Они вместе, даже когда падают. Семена всё ещё вертелись в воздухе. Бак смотрел на них, не отрывая взгляда, чувствуя, как внутри разливается что-то такое тёплое. Скаут притих рядом, тоже смотря в небо, улыбаясь своей привычной лёгкой улыбкой. Но потом он повернул голову, и сосредоточил свой взгляд на лице Бака дольше. — Эй, — тихо сказал Скаут, и его голос тут же потерял бывалую игривость. — Ты чего скис? Что-то не так? Бак вздрогнул и поднял голову. Он не заметил того, как его лицо сменило своё выражение. Он снова размышлял о Лиа. О том, как она улыбнулась ему вечером. О том, как он не смог вымолвить ни слова. О том, как она устало пожелала ему «доброй ночи», на что он просто молча кивнул. — Ничего, — сказал он, но голос его прозвучал глухо, будто слова пробивались через вату. Скаут не отводил взгляда. Он смотрел на Бака — не шутливо, не подкалывая. Серьёзно. Тепло. И эта серьёзность, честно, пугала больше любых подколов. Бак чувствовал, как чужой взгляд проникает куда-то глубоко, туда, куда он сам не хотел заглядывать. — Думаешь, я не знаю тебя? — сказал Скаут, и его голос сделался мягким. — Ты можешь умалчивать об этом, но я всё вижу. Ты же смотришь на Лиа как на утренний свет в шёлке. И думаешь, видно, о ней? Бак сжал челюсть. Он смотрел вперёд, на тот город, на его огни, которые мерцали где-то далеко. — Я просто… — начал он и замолкнул. — Скажем так, я просто не умею, — выдохнул Бак, слегка дрожащим голосом. — Я смотрю на неё и помалкиваю, будто язык отнимается. Я хочу сказать что-то… такое, а ничего больше «привет» или кивка не выходит. Она может подумать, что я её избегаю, или что она мне безразлична. А я… я неуверен. — Чего ж боишься? — спросил Скаут тихо. Бак повернул голову и встретился с его взглядом. Глаза Скаута в темноте казались чёрными, но тот не боялся смотреть в них. — Что она меня не увидит, — ответил он почти шёпотом. — Что она каждый раз глядит на меня и видит просто «члена команды». А я хотел бы, чтобы она видела во мне какой-то шарм, привлекательность. Но я боюсь показаться слишком смешным, или боязливым для неё. Она такая… собранная, уверенная в себе. А я как чистый лист, на котором нарисованы лишь переживания. Такое чувство, что… мы не стоим друг друга. Или я не стою её. Я слишком лёгкий и хрупкий. Скаут молчал. Он перебирал бечёвку от мешочка пальцами, и его молчание было не тяжёлым, а каким-то уютным. Он ждал, пока Бак договорит, а не перебивал, как это было в начале, когда он вбежал в его комнату. — Ты не хрупкий, — сказал Скаут наконец. — Ты просто думаешь слишком много. Ты всё время боишься сделать первый шаг, а потом жалеешь, что не сделал его. Я знаю это. Это так. Все это знают. Бак опустил голову, посмотрев на свои ладони. В одной из них он всё ещё сжимал звёздчатку. Её лепестки были сухими, почти прозрачными, и он боялся сжать их, дабы не рассыпать. — Она улыбнулась тебе, — сказал Скаут. — Сегодня. Тебе. Бак поднял голову. — Она улыбнулась и сказала «доброй ночи». Ты заметил это? Если бы ты был ей безразличен, она прошла бы мимо. Она не всегда улыбается просто так, или только сухо, деловито. Ты же это знаешь. — Ты думаешь? — спросил он. — Я знаю, — сказал Скаут. — Ты просто не даёшь себе шанса. Ты боишься сказать, и она того никогда не узнает. Никогда не узнает, если так и будешь молчать. Твои мысли… они кружатся в твоей шипастой голове как эти семена. И она не прочтёт их сама. Скаут улыбнулся — мягко, почти ласково, без привычной дурашливости. — Попробуй, — сказал он. — Просто скажи ей что-нибудь завтра. Не «привет», не «спасибо». Что-то… ну, другое. Даже если у тебя дрогнет голос, это всё равно будет лучше, чем так и продолжать молчать. — Спасибо, — тихо ответил он. — За что? — За то, что всегда зовёшь на крышу. И позвал меня сегодня. Снова. Скаут улыбнулся, снова посмотрев на звёзды. И они сидели так — Бак всё ещё не отпускал звёздчатку из руки. Её запах оседал у него в груди, смешиваясь с теплом Скаута, с запахом мокрой земли и ночного ветра. Смешиваясь со всем вокруг. Через некоторое время Скаут встал, отряхнул шорты и направился к выходу с крыши. — Ну что, идём? — спросил он. — А то я замёрз, и мне хочется что-то съесть. Да и времени уже многовато. Он остановился у двери, обернувшись. Его улыбка стала мягче, тише. — Бак, — сказал он, и голос его был тёплым. — Ты справишься. Я знаю. Ты всегда справлялся, даже если пугался мотыльков. Он снова улыбнулся ему напоследок и скрылся в проёме. Бак остался стоять на крыше один. Ветер всё ещё дул, холодный, но внутри него было радостно — от семян, которые кружились в небе, от запаха звёздчатки, от времени, которое он провёл здесь, и от этого тёплого разговора. — Спасибо, — прошептал он тихо, одними губами. И пошёл вниз, в свою комнату, где его как обычно ждала тишина, сухая трава, запах застоявшегося воздуха. Но теперь в этой комнате что-то знатно изменилось — появилась сладкая, горьковатая нота звёздчатки, которая осталась у него в кармане ещё надолго, источая тепло и мёд.