Я не кусаюсь.

Михаил сидит на подлокотнике кресла, чуть наклонившись в сторону Саши, и наблюдает за ним. Иногда им обоим просто хотелось посидеть в тишине и наверное, они были единственными людьми друг для друга, с кем даже тишина была комфортной, а не давящей. Взгляд был не с привычным вызовом, а с той спокойной, почти ленивой внимательностью, которая всегда заставляла Сашу чувствовать себя слегка неуютно. Бледная рука перекладывает бумаги, поправляет стопку, проводит пальцем по краю листа. Он знает, что Миша смотрит. Он делает вид, что не замечает. — Ты перекладываешь их в третий раз, — тихо говорит Миша, чтобы не развеивать ту атмосферу в кабинете. — Я считал. Саша не поднимает глаз, лишь пробегается по строчкам документов еще раз, чтобы убедиться все ли верно. Его успокаивало чужое присутствие - это был один из единственных спокойных вечером за последние несколько месяцев.  — Я проверяю, все ли на месте. — Все на месте, — над чужим ухом слышится легкий зевок, скорее саркастичный, а не натуральный. За окном давно все померкло, а слуг отправили на покой. Только охрана изредка проходилась по коридорам. — Кроме тебя. Саша наконец поднимает взгляд. Встречается с Мишиным, тем самым, в котором всегда прячется улыбка, даже когда лицо кажется серьёзным. — у тебя дурацкая манера говорить загадками.  — Это моя манера говорить так, чтобы ты не мог отмахнуться, — парирует Московский. Он чуть подается вперед, локти опираются на колени, и он смотрит на Сашу с прищуром. — Ты так и не ответил. Чем ты занимался, пока меня не было? — Работал, — Саша откидывается на спинку кресла, скрещивая руки на груди, и на его губах появляется едва заметная усмешка. — Ходил на оперу в Мариинку. Читал доклады. Слушал, как Николай Павлович говорит о величии. Ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать. — Меня интересует все, что ты делаешь без меня, — Миша говорит это легко, почти небрежно, но Саша знает: он не шутит. — Даже если я просто сижу у окна и читаю? — Даже тогда. Повисла пауза, Саша повернул свою голову к Мише и в его глазах появляется что-то теплое. Все же, ему не хватало этих разговоров по вечерам.  — Ты всегда возвращаешься с вопросами, на которые я не знаю, как отвечать. — Я всегда возвращаюсь, — говорит Миша. — Это главное. Даже когда эти двое сидят в тишине, и в ней нет неловкости. Только тихая и безмерная любовь друг к другу. Им обоим часто этого не хватало. Этого тихого мира, безопасности и передышки, что они дарят друг другу. Каждый знал и с трепетом хранил в сердце мысль, что его ждут и готовы принять любым, уставшим и веселым. Лишь бы быть рядом и чувствовать, что у них есть опора и любимый человек. Романов медленно убрал бумаги в сторону, освобождая пространство. — Ты приехал, чтобы спросить, чем я занимался, или чтобы просто быть здесь? — Второе, — честно отвечает Миша. — Первое я уже знаю. Саша смотрит на него с лёгким прищуром: — Откуда? Миша усмехается, опуская взгляд: — Я всегда знаю, когда ты скучаешь. Ты почти сразу уезжаешь, либо я узнаю из газет, что новую партию людей в ссылку отправляют. Это твой способ говорить без слов. Саша молчит. Его взгляд становится мягче, а улыбка шире. Как только этот человек может вызывать ее? Откуда столько тепла, казалось бы, в таком холодном и жестоком человеке?  — Может быть, я и правда скучал, — говорит он. — Но я не собираюсь признаваться в этом дважды. Миша улыбается, не торжествующе, а по-доброму, почти благодарно.  — Дважды и не надо. Я запомнил с первого раза. Они смотрят друг на друга, и в полумраке камина их лица кажутся чуть теплее, чем обычно. Миша не двигается, Саша не отводит взгляд, но так отчаянно желает его обнять. Все же, страх оттолкнуть возлюбленного его не отпускает. Любое лишнее действие отзывается чем-то тревожным, ведь пресечь чужие границы слишком легко. А терять Михаила вновь, он не желает. Пожар слишком отчетливо ему показал, какого это. Какого оказаться одному, без излюбленных рук на плечах и тихих, мягких слов поддержки. Хоть они и были крайне редкими. — Я рад, что ты приехал, — говорит Саша. — И неважно, из-за чего. — Я тоже рад, что ты меня ждал, — отвечает Московский, с легкой ухмылкой. — И неважно, признаешься ты в этом или нет. Их плечи почти соприкасаются, но мешает та самая тонкая грань, которую никто из них не решается пересечь. Саша смотрит на него снизу вверх, и в его взгляде все, что он не может сказать вслух. Михаил же всегда чувствовал чужую неуверенность. В юности, Александр начинал чуть хмурить брови или невольно тереть край рукава собственного камзола. В детстве так и вовсе поджимал губы или кусал их. А сейчас.. он просто видел, как меняется его взгляд. Будто бы в нем тухнет огонек. Та идея, все же сорвать оковы, перейти ту самую грань. Но что-то до сих пор не давало этого совершить.  — Ты боишься, — тихо говорит Миша и это не вопрос. Саше хотелось возразить, но слова застревают в горле. Он смотрит на Мишу, на его лицо, освещенное умирающим огнем в камине, и при всем красноречии не может подобрать слов. Лишь прикрывает глаза, молча соглашаясь.  Миша чуть заметно усмехается, не насмешливо, а скорее понимающе, будто они оба знают этот танец, который ведут уже не первый год. — Чего именно? — спрашивает он тихо, почти шепотом, но голос его звучит ровно, без давления. — Меня? Себя? Или того, что будет после? Саша смотрит на него, и его рука, которая лежит на подлокотнике, чуть заметно сжимается. И Московский понял, что нащупал что-то важное.  — Боюсь позволить себе слишком многое. Миша медленно опускает взгляд на его руку, сжатую в кулак. Сам ведь боится переступить чужие границы. Знает ведь, какого это.. — Что значит «слишком многое»? — спрашивает он. — Тепло? Близость? Или то, что ты перестанешь быть осторожным? — того что оттолкну тебя своими действиями. — Голос Саши звучит тихо, устало, и он откидывает голову на спинку кресла. Серые глаза медленно скользят по его лицу, от линии скул до изгиба губ, от тени, падающей от ресниц, до легкой небрежности в том, как он сидит. Михаил всегда выглядел великолепно, словно каждое мгновение позировал для картин. Хоть бери и пиши его портрет прямо сейчас. — я тоже, — буднично отвечает Московский и все же, переплетает их пальцы. Может действительно пора позволять друг другу большее? Саша замирает, чувствуя, как его пальцы переплетаются с Мишиными. Сначала  неловко, почти случайно, а потом более осознанно. Тепло чужой ладони разливается по его руке, поднимается выше, к груди, к горлу. Он смотрит на их сплетенные пальцы, и его сердце, кажется, пропускает удар. Кто бы мог подумать, что одно действие, может разорвать ту неловкость, что повисла меж ними, стать тихим разрешением и успокоением, что действительно можно позволять друг другу что-то большее. — Поздно уже, — тихо говорит Саша, и в его голосе слышится не столько желание закончить разговор, сколько признание, что он больше не может держать себя в руках. — Ты устал. — прогоняешь меня? — спрашивает Москва с легкой  ухмылкой.  Саша поднимает на него взгляд, и в его серых глазах - что-то новое. Та тихая мягкость, которую он редко показывает, смешанная с решимостью, которую он принимает прямо сейчас, в эту секунду. — Отнюдь, — отвечает он, и голос его звучит ровно, но в нём слышно то, что он не говорит вслух. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Слово «рядом» повисает в воздухе, и оно звучит так, будто он приглашает его не просто остаться в кабинете на эту ночь. Он приглашает его остаться в своей жизни. Навсегда. Чтобы держать за руку и не отпускать, даже когда они будут молчать, даже когда между ними будут сотни верст.  Миша не отвечает сразу. Он смотрит на Сашу, на его лицо, на его руку, которая всё ещё лежит на подлокотнике, и чувствует, как внутри него что-то отпускает. То, что он носил в себе годами.   — пойдем спать? — улыбнулся Московский, нежно потирая чужие костяшки пальцев. — скоро третий час уж будет. Так до рассвета просидишь. Саша смотрит прямо в чужие глаза, уже без проблеска сомнений, чувствуя, как его собственное сопротивление тает. Усталость, которую он так долго игнорировал, наконец даёт о себе знать, но она не кажется ему тяжёлой — скорее тёплой, почти уютной. — Ты прав, — тихо говорит он, и его голос становится мягче, теряя привычную официальную нотку. — Пойдем. Он поднимается, и его рука, все еще переплетённая с Мишиной, тянет того за собой. Они выходят из кабинета, и коридоры дворца встречают их полумраком и тишиной. Только редкие тусклые свечи освещают путь, собственным уже увядающим огоньком. Саша ведет его через анфиладу комнат, пока они не останавливаются перед тяжелой дубовой дверью. Поворот ключа, толчок и перед ними открывается спальня - просторная, но уютная, с высокими окнами, в которые льется лунный свет, и широкой кроватью под балдахином. Саша отпускает его руку, но только чтобы снять камзол и повесить его на спинку стула. Он поворачивается к Мише, и в его глазах, та самая робкая уязвимость, которую он так редко показывает. — Ты.. действительно хочешь остаться? — спрашивает он, и его голос звучит тише, чем он хотел. Миша подходит ближе, касается его плеча, и его пальцы чуть сжимаются на ткани рубашки. — Я уже здесь, — говорит он. — Я не уйду. Саша смотрит на него долгую минуту, потом кивает, и его рука поднимается к его руке, лежащей на плече. Она накрывает чужую, чуть сжимая, безмолвно умоляя, подтвердить, что это все не было сном, а явь.  — Тогда ложись, — говорит он. — Я тоже устал. Кто бы мог подумать, что пройдет всего пара мгновений и  он будет лежать вот так рядом с Михаилом в одной постели. Саша лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как его дыхание становится поверхностным. Он боится шелохнуться, боится даже дышать слишком громко, потому что рядом с ним лежит человек, который никогда не был просто «кем-то». Это Москва. Тот, кто учил его быть столицей, кто спорил с ним о мостах и землях, кто появлялся в его жизни с легкой ухмылкой и неизменным теплом в глазах. И теперь он здесь, в его постели, на расстоянии вытянутой руки, и Саша не знает, что делать с этим. Слишком много лет он представлял эту ночь, слишком много раз он отгонял эти мысли, убеждая себя, что это невозможно, что это не для них, что черта должна остаться чертой. А теперь она исчезла, и он чувствует себя потерянным. Он не поворачивается к нему. Он смотрит в потолок, рассматривая складки балдахина, пытаясь успокоить дыхание, которое, кажется, слишком громко в этой тишине. Он чувствует легкое движение рядом, Миша поворачивается на бок, и Саша замирает, надеясь, что тот уже уснул. Но Миша не спит. Голос его тихий, спокойный, но в нем слышна та самая легкая насмешка, которую Саша так хорошо знает.  — Саш, ложись ближе. Романов не двигается, надеясь, что Миша подумает, будто бы тот уже уснул. Прошло ведь немало времени. Но чувствует, как в полумраке Миша смотрит на него устало, но внимательно, словно он ждал этого момента, когда Саша перестанет притворяться и лежать как истукан.  Молчание выводило из себя, хоть Сашу он был готов терпеть вечно. За столько лет, уже натренировался. Не мог же Романов спать вот так, солдатиком. Слишком уж часто он будил его по утрам и хорошо помнил, как юный Петровский отпрыск сопел в ворохе одеял и подушек.  — Иди сюда. Я не кусаюсь. — говорит Миша, и его рука находит руку Саши под одеялом. Пальцы смыкаются вокруг его ладони, мягко, но уверенно. Хватит ему осторожничать и притворяться.  Саша задерживает дыхание на мгновение, потом медленно поворачивается на бок, встречаясь с ним взглядом. Он чувствует, как его плечо касается плеча Миши, как их дыхание смешивается в одном ритме. Он не говорит ничего, но его рука сжимает пальцы Москвы в ответ, и это движение говорит больше, чем любые слова. — Так лучше? — спрашивает Миша, и в его голосе нет насмешки, только тихое тепло и искреннее беспокойство.  Саша кивает, и его голос становится чуть хриплым.  — Лучше. Оба чувствуют, как напряжение медленно отпускает, как дыхание становится глубже, когда он позволяет себе быть рядом. Миша не двигается, не пытается приблизиться сильнее, просто держит его за руку, давая ему пространство, чтобы привыкнуть к этому новому ощущению: быть в одной постели с тем, кого он так долго боялся потерять. И в этой тишине, в этом полумраке, Саша чувствует, как его веки тяжелеют, и он позволяет себе закрыть глаза. Впервые за эту ночь он чувствует, что может уснуть.