Правило номер один

В отеле "Хазбин" было тихо. Это пугало. В основном потому, что тишина в отеле, набитом самыми эксцентричными грешниками в Аду, означала либо что-то сломалось, либо что-то взорвалось, либо Аластор задумал очередную «веселую» игру. Но сегодня было утро. Раннее утро. Время, когда даже самые жуткие демоны набирались сил под одеялами. Хаск спал. И спал он превосходно. Он лежал на боку, поджав под себя лапы, его пушистый хвост свешивался с кровати и слегка подергивался во сне. Из пасти торчал краешек его любимой бутылки виски (пустой, но для запаха), а на морде застыло выражение абсолютного блаженства. Именно в этот момент в дверь номера постучали. Тук-тук-тук. Хаск дернул ухом. Не открыл глаз. ТУК-ТУК-ТУК! — Мррр… — раздалось угрожающее рычание из-под одеяла. — Убирайся. Дверь бесшумно отворилась. На пороге, сияя неестественно белой улыбкой, стоял Аластор. Он был, как всегда, безупречен: красный пиджак без единой складки, микрофон в руке, идеально уложенные волосы. И абсолютно невыносимое для восьми утра утреннее настроение. — Доброе утро, мой ворчливый котенок! — пропел он, вплывая в комнату. — Солнце уже встало, птички поют, а ты все еще нежишься в объятиях Морфея! Хаск, не открывая глаз, запустил в голос пустой бутылкой. Аластор, даже не взглянув, ловко поймал ее щупальцем, образовавшимся из тени, и поставил на столик. — Ах, какой резкий прием! — рассмеялся Радио-Демон. — Но я пришел не для того, чтобы ссориться. У меня для тебя кое-что есть. — Отвали, — буркнул Хаск, зарываясь мордой в подушку. — Приходи после полудня. Или лучше никогда. Аластор присел на край кровати. Хаск почувствовал, как матрас прогнулся, и злобно приоткрыл один глаз. Это был красный, пронзительный взгляд, но сейчас в нем не было обычной насмешки. Аластор смотрел на него с чем-то, что можно было принять за нежность… если очень сильно прищуриться и закрыть один глаз. — Я знаю, ты ненавидишь, когда тебя будят, — тихо сказал Аластор, и в его голосе, к удивлению Хаска, не было радио-помех. — Но я хотел, чтобы ты увидел это первым. Он протянул руку. В его ладони лежал небольшой, искусно сделанный бумажный журавлик. Но не простой. Он был сделан из старой, пожелтевшей бумаги того самого который Хаск когда-то потерял, сгорая в первом круге Ада. Хаск сел. Сон как рукой сняло. — Это… — прохрипел он. — Я нашел это в архивах, — пожал плечами Аластор, хотя в этом жесте не было безразличия. — И вспомнил, как ты говорил, что это был единственный ценный предмет, который у тебя был. До того, как ты стал… нашим. — Он улыбнулся своей фирменной улыбкой, но в уголках глаз собрались мягкие морщинки. — журавлик — символ удачи и долголетия. Учитывая, что ты мертв, это звучит иронично, не правда ли? Но я подумал, что тебе будет приятно иметь кусочек прошлого. В виде оригами. Хаск уставился на журавлика. Затем перевел взгляд на Аластора. Его хвост перестал дергаться и медленно обвился вокруг запястья Радио-Демона, затягиваясь мягкой, но настойчивой петлей. — Ты разбудил меня в шесть утра, — хрипло сказал Хаск, — чтобы вручить мне бумажную птицу? Аластор моргнул. Его улыбка чуть дрогнула, и на мгновение показался страх, что он что-то испортил. — Ну, если тебе не нравится, я мог бы… Хаск резко дернул его за руку, заставляя Аластора наклониться вперед. Кот схватил его за лацканы красного пиджака и впился в губы долгим, сонным, но на удивление нежным поцелуем. Это было странно. Так странно, что Аластор даже забыл включить звуковые эффекты своей пластинки. Когда Хаск отстранился, его глаза все еще были затуманены сном, но губы чуть дрожали в улыбке. — Идиот, — пробормотал он, забирая журавлика и бережно кладя его на тумбочку. — Ты мог бы подарить это и вечером. Аластор моргнул. Затем его улыбка стала шире, но она была… настоящей. — Но тогда я бы не увидел твою сонную морду. А это — мое любимое шоу. Хаск закатил глаза и рухнул обратно на подушку, утягивая Аластора за собой. Радио-Демон, не ожидавший такого поворота, с глухим стуком упал рядом, его микрофон откатился в сторону. — Лежи, — приказал Хаск, прижимаясь щекой к его плечу. — И не смей говорить до двенадцати. Или я разорву твоего журавлика. Аластор на мгновение окаменел — его идеальный костюм мялся, а сам он лежал в неудобной позе на кровати. Но потом он расслабился. Его рука осторожно легла на спину Хаска, пальцы начали медленно перебирать густую шерсть на загривке. — Как скажешь, котенок, — прошептал он одними губами без звука. Хаск уже сопел, прижимаясь к нему. Аластор смотрел в потолок, чувствуя тепло тяжелого кота на своей груди, и думал о том, что, возможно, ради таких вот «тихих» утр стоило даже иногда проигрывать. Конец.