Hidden Legacy

Сначала был свет. Он пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы узкими, золотистыми полосами, ложился на спинку стула у стены, на стопку книг у изголовья кровати и, наконец, на лицо Ханны. Она лежала на животе, уткнувшись носом в подушку, и не открывала глаз, потому что знала: если она не видит солнца, значит, утра ещё нет. Но солнце нагло ползло по её щеке, по плечу, по руке, щекотало веки, и с каждой секундой притворяться становилось всё труднее. В комнате пахло книгами — старыми, потрёпанными страницами, которые она собирала годами, — и чуть-чуть землёй от цветка на подоконнике, который она в очередной раз забыла полить. На столе царил образцовый хаос: раскрытый ноутбук с залипшей клавишей «пробел», ручка без колпачка, оставившая синее пятно на тетради, несколько листов с набросками, сделанными на скучных уроках, и одинокий наушник, чей провод свисал до самого пола, извиваясь змейкой среди зарядок и забытых чеков. Там же валялась наполовину съеденная шоколадка, которую Ханна открыла вчера и так и не доела, и кружка с остывшим чаем, на дне которой уже образовался тёмный налёт. Над кроватью, чуть криво, на трёх разных верёвочках висели фотографии в простых деревянных рамках. Ханна и Маркус в летнем парке, с дурацкими солнцезащитными очками на головах — они тогда на спор надели их на затылок и проходили так весь день, пока их не начала останавливать какая-то бабушка. «Молодёжь, у вас же очки на затылке, вы что, сзади смотрите?» — кричала она им вслед, а они ржали так, что не могли дышать. Ханна с Кристиной на крыше их дома на закате, когда ветер раздувал волосы Кристины, а Ханна корчила рожицу и делала вид, что её сейчас вырвет от запаха жареного лука с чьей-то кухни внизу. И третья, самая любимая, где они втроём сидят на ступеньках школы, ржут над чем-то настолько нелепым, что Ханна уже и не помнит, что их рассмешило, но помнит, как болели скулы и как Маркус случайно подавился кока-колой и брызнул на свою футболку, а потом ходил весь день с пятном и говорил, что это «новый модный принт». Под кроватью, словно спящий зверь, темнел скейтборд — старый, с облезлым граффити, которое они с Кристиной рисовали на спор в прошлом году. Кристина тогда разрисовала одну сторону розовыми цветами, а Ханна — вторую, чёрным маркером, какой-то абстракцией, которая должна была изображать «душу города». Получилось не очень, но они обе были довольны. На колёсах до сих пор засохла грязь с прошлой поездки по парку, когда Ханна упала и ободрала коленку так, что мама, увидев это, чуть не вызвала скорую. «Это просто царапина, мам!» — кричала тогда Ханна, пока мама обрабатывала рану и причитала, что «этот скейтборд когда-нибудь тебя убьёт». Ханна мысленно сделала пометку, что сегодня точно не должна споткнуться о него в третий раз за неделю. Но это была ложь, и она это знала. Запах — именно он заставил её открыть глаза. Ханна замерла, принюхиваясь. Масло. Ваниль. Что-то горячее и сладкое — тонкая, едва уловимая карамельная нотка, которая смешивалась с ароматом свежей выпечки. Но главное — это был запах еды, которая не просто разогревалась в микроволновке, пока кто-то на бегу застёгивал пуговицы рубашки. Это был запах того, что кто-то стоял у плиты, стоял долго, переворачивал, смотрел, чтобы не подгорело. Это было так непривычно, что Ханна села в кровати, растрепав и без того лохматые волосы, и посидела так секунду, пытаясь понять, не снится ли ей это. Обычно по утрам в доме царила сухая, нервная спешка. Мама пила кофе прямо из термокружки, зажимая телефон между ухом и плечом, пока рылась в шкафу в поисках подходящего пиджака, и при этом умудрялась что-то диктовать в диктофон. «Сегодня в десять совещание, не забудь про интервью в три, и, боже, где мои чёрные туфли?» — бормотала она, летая по коридору, и голос её разносился по всей квартире, смешиваясь со звуком работающего телевизора на кухне. Иногда она успевала сунуть Ханне в руку батончик и приговаривала: «Это твой завтрак, прости, я опаздываю, люблю тебя, веди себя хорошо, не забудь выключить свет», и уже через минуту хлопала входная дверь, оставляя в квартире только тишину, эхо её шагов в коридоре и лёгкий шлейф её духов. Но не сегодня. Сегодня пахло домом. Настоящим, человеческим, уютным домом. Ханна кое-как спустила ноги с кровати, наступила на край рюкзака, зашипела — острый угол пряжки впился в пятку, — перешагнула через скейтборд и, шлёпая босыми ногами по тёплому паркету, вышла в коридор. Паркет чуть поскрипывал под ногами — та самая половица, которую мама всё собиралась починить, но руки так и не доходили. Ханна любила этот скрип. Он был частью дома, частью её детства, частью утра. В этом скрипе было что-то уютное, почти живое. На кухне, залитой мягким утренним светом, который сочился сквозь большое окно во всю стену, стояла Анастасия. Она повернулась спиной к входу и аккуратно переворачивала блинчик на сковородке — движения были медленными, почти медитативными, будто она делала это не для того, чтобы накормить, а чтобы насладиться самим процессом. Сковородка шипела и дышала паром, и в этом звуке было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Рядом на столешнице, прислонённый к банке с крупой, стоял телефон, и из него негромко доносился голос диктора, который рассказывал о погоде на сегодня. Мама, как всегда, включила утренний выпуск новостей, но на этот раз он играл фоном, не мешая ей готовить. Ханна заметила, что на экране телефона мелькали картинки: синее небо, облака, диаграмма с температурой. На маме был простой льняной сарафан, который она обычно не носила на работу — слишком расслабленный, слишком летний, с выцветшими жёлтыми ромашками по подолу. Волосы, тёмные и с лёгкой сединой у висков, которые мама обычно убирала в строгий пучок, были сегодня небрежно заколоты на затылке, и в этом жесте было что-то такое интимное, такое личное, что Ханна застыла на пороге, боясь спугнуть это мгновение. Анастасия обернулась на звук её шагов — она услышала скрип той самой половицы в коридоре, — и на её лице расцвела та тёплая, немного виноватая улыбка, которую Ханна знала с детства. У мамы были глаза цвета тёмного шоколада, и когда она улыбалась, в них зажигались маленькие искорки. — Доброе утро, соня, — сказала она, поправляя край фартука, который завязала поверх сарафана. Фартук был старым, в синий горошек, с засохшим пятном от томатного соуса на груди. — Тебя не разбудить, только если не начать готовить на всю квартиру. Я уже думала, ты до обеда проспишь. Ты вообще вчера когда легла? — Не знаю, — зевнула Ханна, потягиваясь так, что хрустнули плечи. — Кажется, в час ночи. Или в два. Я смотрела сериал. — Тот самый, где все постоянно кричат друг на друга и у всех какие-то нелепые проблемы? — Анастасия усмехнулась, ловко снимая блинчик со сковородки и кладя его на стопку таких же румяных, золотистых, с пузырчатыми краями. Блинчики лежали горкой на большой тарелке, и от них поднимался пар, смешиваясь с ароматом ванили и растопленного масла. — Он самый, — Ханна плюхнулась на стул и пододвинула к себе пустую тарелку. — Там сегодня был такой поворот, мам, я тебе даже рассказывать не буду, потому что ты скажешь, что это глупо, а это не глупо, это гениально. У них там главный герой оказался… — Не рассказывай, — перебила Анастасия, поднимая указательный палец. — Я хочу посмотреть его сама. В наш отпуск. Мы будем сидеть, есть попкорн, и ты будешь видеть мою реакцию в реальном времени. Это будет весело. — Ты уснёшь на пятой минуте, — фыркнула Ханна. — Не усну. Я буду пить кофе. Много кофе. — Ты и так пьёшь много кофе. Ты потом не уснёшь ночью и будешь ходить по квартире как призрак. — Это называется «творческое бодрствование», — парировала Анастасия, ставя перед Ханной тарелку с блинчиками и маленькую пиалу с мёдом — тёмным, густым, который они покупали на фермерском рынке. Рядом она поставила тарелку с нарезанными ягодами: клубника, черника, пара долек банана, которые Ханна любила с детства. И высокий стакан с холодным молоком, с капельками воды на стекле. Ханна отломила кусочек блинчика, макнула в мёд и отправила в рот. Блинчик был тёплым, мягким, чуть хрустящим по краям, с медовой сладостью, которая медленно таяла на языке, оставляя послевкусие ванили и лёгкой карамели. Она закрыла глаза на секунду, наслаждаясь. — Боже, мам, это вкусно, — сказала она с набитым ртом. — Ты должна готовить так каждое утро. Я готова прощать тебе все твои командировки, если ты будешь кормить меня так каждый день. — Каждый день не обещаю, — Анастасия засмеялась, садясь напротив и пододвигая к себе чашку с травяным чаем. — Но в отпуске я буду готовить каждый день. Я даже выучу что-то новое. Может быть, научусь делать те самые круассаны, которые ты любишь из пекарни на углу. — Ты серьёзно? — Ханна приподняла бровь. — Ты готова учиться печь круассаны? Это же сложно. Там же тесто, масло, слои, это целая наука. — Я справлюсь, — Анастасия пожала плечами с такой уверенностью, что Ханна на мгновение ей поверила. — У меня есть интернет, и я умею читать. Я даже могу смотреть видео с рецептами. Я освою. У меня дочь гениальный художник, я не могу быть хуже. — Я не гениальный художник, я просто рисую. — Ты гениальный художник, — твёрдо сказала Анастасия, глядя ей в глаза. — И я тебе это говорю не потому что я твоя мама, а потому что это правда. Я видела твои наброски. У тебя талант, Ханна. Настоящий. Ханна отвела взгляд, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она ненавидела, когда мама говорила такие вещи, потому что они заставляли её чувствовать себя одновременно счастливой и неловкой. — Ладно, — буркнула она, откусывая ещё блинчик. — Может быть, я немного гениальная. — Вот именно, — улыбнулась Анастасия. Они ели в тишине, но это была та комфортная тишина, которая бывает только между близкими людьми. Ханна слышала, как за окном гудит город — далёкий шум машин, где-то сигналит такси, кто-то кричит на улице. И внутри этой городской какофонии их кухня была маленьким островком тепла. Ханна посмотрела на маму. Та сидела, отпивая чай маленькими глотками, и смотрела в окно на утреннее небо. Свет падал на её лицо, делая его мягче, моложе. В этом свете Ханна вдруг заметила, как сильно мама изменилась за последние годы — морщинки вокруг глаз стали глубже, в волосах прибавилось седины. Но улыбка оставалась той же. Тёплой, живой, настоящей. — Мам, — сказала Ханна вдруг, и голос её прозвучал тише, чем она планировала. — Мм? — Анастасия подняла взгляд от чашки. — Ничего, — Ханна покачала головой. — Просто… ты красивая. Анастасия улыбнулась, и в глазах её мелькнула та мягкая грусть, которая появляется, когда ребёнок говорит что-то слишком искреннее. — Спасибо, солнышко, — сказала она тихо. — Ты тоже красивая. И не только снаружи. Ты у меня самая лучшая. Ханна фыркнула, чтобы скрыть смущение, и уткнулась в тарелку. — Ладно, — сказала она, чувствуя, как краснеют щёки. — Хватит уже этих нежностей, я есть хочу. Анастасия засмеялась, но смех её был мягким и добрым. — Ешь, ешь, — сказала она, пододвигая к ней ягоды. — Тебе нужно набираться сил перед школой. У тебя сегодня контрольная по математике, да? — Откуда ты знаешь? — удивилась Ханна, поднимая взгляд. — Я всё знаю, — Анастасия хитро прищурилась. — Я же твоя мама. У меня есть свои источники. — Кристина тебе рассказала, да? — Кристина ничего не рассказывала. Я просто знаю. Материнская интуиция. — Нет, это Кристина рассказала, — уверенно сказала Ханна. — Я ей завтра скажу, что она предательница. — Не смей, — улыбнулась Анастасия. — Она хорошая девочка. И она переживает за тебя. Ханна вздохнула и доела блинчик. Она уже почти дотянулась до второго, как вдруг её взгляд скользнул за спину Анастасии — в коридор, где между стеной и входной дверью стоял старый, потёртый дорожный чемодан. Тёмно-синий, с потускневшими наклейками от авиакомпаний, которые мама собирала много лет — «Air France», «Lufthansa», «British Airways», некоторые уже стёрлись почти до белизны. Рядом с ним — небольшая сумка-мессенджер с ноутбуком, которую Анастасия брала только в деловые поездки. И пара офисных туфель в чехлах, аккуратно стоящих у стены. Весёлое, уютное настроение Ханны дрогнуло. Она перестала жевать, и блинчик вдруг показался ей не таким вкусным. Мёд показался слишком сладким, ягоды — слишком кислыми. Она отодвинула тарелку. — Опять? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. Она старалась, чтобы он не звучал обиженно, но он прозвучал. Слишком неуверенно, почти по-детски. — Я думала, ты в этот раз сказала «нет» этому рейсу. Ты же говорила, что возьмёшь отпуск. Что у тебя накопилось много дней. Ты же сама мне это говорила, мам. Анастасия замерла на секунду. Она перестала улыбаться и медленно поставила чашку на стол. Потом вытерла руки о полотенце, отодвинула стул и пересела на стул рядом с Ханной — близко, так, что её колени почти касались коленей дочери. Она взяла её руку в свою. Ладонь у мамы была тёплой, сухой и немного шершавой — от бумаги, от постоянного перелистывания страниц, от привычки нервно теребить блокнот на совещаниях. Эта шершавость была Ханне знакома до боли, до дрожи в пальцах. — Я знаю, милая, — тихо сказала Анастасия, сжимая её пальцы чуть крепче. Её голос стал мягче, почти шёпотом, и в нём появились те нотки, которые Ханна слышала, только когда мама хотела её успокоить. — Я знаю, что опять тебя оставляю. И я правда злилась на себя, когда соглашалась. Я даже пыталась отказаться, честно. Я звонила начальнику вчера вечером и говорила, что не могу, что у меня дочь, что я обещала ей отпуск. Я почти полчаса с ним спорила. Ханна подняла на неё глаза. — Но ты всё равно согласилась. — Да, — выдохнула Анастасия, и в этом выдохе слышалась усталость. — Потому что меня попросили лично. Начальник отдела, Ханна. Директор канала. Это важный проект, его курируют сверху. Я не могла сказать «нет». Понимаешь? Если бы я отказалась, меня бы просто заменили, и я бы потеряла этот контракт. А он нам нужен. Ханна молчала, глядя в стол, на рисунок деревянных прожилок, который она изучала уже сотню раз. Где-то там, в этих линиях, она пыталась найти ответ, которого не было. — Это в последний раз, — продолжала Анастасия, и голос её стал почти умоляющим. — Честно-честно. Клянусь тебе. После этого я беру отпуск. Целый месяц, слышишь? Я уже договорилась, у меня есть одобрение. Мы куда-нибудь поедем. Вдвоём. Хочешь — в Европу? Хочешь — на океан? Мы можем вообще остаться дома и пересмотреть все твои дурацкие фильмы, которые я так и не осилила, потому что засыпала на середине. Помнишь, как мы пытались смотреть «Начало» и ты меня растолкала, когда я уснула в первый раз? Я чуть не упала с дивана. — Ты уснула дважды, — буркнула Ханна, но уголки её губ дрогнули. — На середине и в конце. А потом спросила, что за волчок крутится. И когда я тебе объяснила, ты сказала: «Ну и бред». — Я сказала «интересно», — возразила Анастасия с улыбкой. — Ну, почти. Ладно, может быть, я сказала «бред», но я же не спала, я просто отдыхала глазами. — Ты храпела, мам. — Я не храпела! — Анастасия притворно возмутилась, но в глазах у неё плясали смешинки. — Это был такой… дыхательный процесс. Творческий. Я тоже хочу нейронные связи развивать. Всё как ты учишь. Ханна фыркнула, и это был почти смех. — Ну да. Творческое храпение. Я запомню. Я тебе это припомню, когда мы будем смотреть кино в отпуске. — Так договорились? — Анастасия заглянула ей в глаза, и в этом взгляде было столько любви, что у Ханны на секунду перехватило дыхание. — Отпуск. Месяц. Только мы вдвоём. И ты выбираешь фильмы. Все, какие хочешь. Даже те, где у всех странные причёски и все всё время говорят очень громко. Я даже попкорн куплю. Солёный, как ты любишь. Ханна выдохнула. Она чувствовала, как внутри отпускает то тянущее чувство, которое сжало её грудь. Она посмотрела на чемодан в коридоре, потом снова на маму, и улыбнулась — той улыбкой, которую Анастасия называла «улыбкой прощения». — Ладно, — сказала она. — Три дня. Но если ты опять привезёшь мне магнит на холодильник, я устрою бойкот. Полный. Я буду молчать с тобой целый час. И ты не получишь ни одного моего рисунка в подарок на день рождения. — Договорились, — Анастасия усмехнулась, поднимаясь. Она забрала пустую тарелку Ханны, чтобы отнести в раковину, и обернулась на ходу. — Тогда я привезу тебе не магнит, а что-то съедобное и очень калорийное. Торт с шоколадом. Или те макаруны, которые ты любишь из той кондитерской на Пятой авеню, у них там витрина с фиолетовыми подсветками, мы проходили мимо. Даже два короба привезу. — Два? — притворно удивилась Ханна. — Ты меня разбалуешь. Я тогда вообще есть не буду, только твои макаруны. — Тебя уже не разбаловать, — сказала Анастасия, подходя к ней и чмокая её в макушку. От мамы пахло духами — лёгкими, цветочными, с ноткой лимона и ещё чем-то тёплым, пряным, что всегда было только у неё. — Ты у меня уже испорченный ребёнок. Но я тебя всё равно люблю. А теперь давай, беги одеваться. Через двадцать минут за мной приедет машина, а у тебя школьный автобус через сорок, и я знаю, что ты собираешься как минимум полчаса. И не забудь выключить свет в своей комнате. — Я всегда забываю выключить свет, — сказала Ханна, поднимаясь и направляясь к выходу из кухни. — Я знаю. Поэтому я тебе напоминаю. Каждое утро. Уже пятнадцать лет. Ханна обернулась в дверях. — А ты не устала мне напоминать? — Нет, — сказала Анастасия, и улыбка её стала мягче, почти печальной. — Никогда не устану. Ханна пошла в свою комнату, и через открытую дверь она слышала, как мама осторожно моет посуду, напевая что-то тихое, почти беззвучное. Какой-то старый французский шлягер, который она любила включать по утрам в выходные, когда они обе валялись на диване и ничего не делали. Ханна узнала мелодию, но не название. Она всегда хотела спросить, но забывала. И сейчас она застыла на секунду, прислушиваясь к этому напеву, и почувствовала, как что-то тёплое разливается у неё в груди. В комнате она плюхнулась на кровать, подтянула к себе телефон и увидела три пропущенных сообщения в общем чате. Маркус: «Я иду в школу только потому, что мне нужен твой конспект по физике. Обещаю, что верну его в целости. Почти в целости. Надеюсь, ты не пишешь там карандашом, потому что я его могу случайно стереть локтем. Это уже было». Кристина: «У меня вчера была контрольная по алгебре. Я пишу тебе это из тени, я теперь дух. Призови меня. Нет, правда, я готова продать душу за пятёрку. Если я получу двойку, меня убьют родители, и ты будешь хоронить меня в среду». Кристина: «Если серьёзно, мы сегодня идём к тебе? Маркус сказал, что твоя мама улетает. Значит, у нас есть целая квартира. И холодильник. Я уже вижу себя в этой гостиной с ведром мороженого. Скажи «да»». Ханна улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. Эти двое были её воздухом. Её второй семьёй. Она набрала ответ: «Да. После школы. Мама улетает в командировку, так что у нас есть вся квартира, телевизор, приставка и холодильник. И да, я вижу тебя с ведром мороженого, Крис. Только если ты принесёшь своё, потому что моё я съела вчера. И не забудь, у меня в холодильнике только полезная еда, которую мама оставила». Кристина ответила мгновенно: «Полезная еда — это не для меня. Я принесу вредную. И мы будем есть её на твоём диване, и ты не расскажешь маме, потому что она улетела и ничего не узнает. Идеальный план». Ханна засмеялась и убрала телефон в карман. Она натянула на себя чистую толстовку, завязала волосы в высокий, немного кривой пучок, сунула в рюкзак тетради и наушники. И, конечно, наступила на скейтборд. Снова. Она зашипела, отскочила на одной ноге, и скейтборд, словно издеваясь, проехался по комнате и стукнулся о стену. — Ты у меня когда-нибудь ногу сломаешь, — пробормотала она, поднимая его и засовывая под кровать, подальше от своих ног. Из коридора донёсся звук — вибрация домофона, короткий гудок, а затем голос водителя, неразборчивый, но вежливый. — Ханна! — позвала мама из прихожей. — Я ухожу! Ханна выскочила из комнаты, всё ещё держа в руках один наушник и застёгивая куртку на бегу. Анастасия стояла у входной двери, уже с чемоданом в одной руке и сумкой на плече. Она поправляла воротник своего пиджака — строгого, тёмно-синего, который делал её сразу старше и серьёзнее, убирая всю ту домашность, которая была в ней всего несколько минут назад. На плече висела та самая сумка-мессенджер с ноутбуком. Но на лице у неё была та же тёплая улыбка. — Ты наушник вытащи, а то опять всё прослушаешь, — сказала Анастасия, протягивая руку и поправляя капюшон на толстовке Ханны, который съехал набок. — И не забудь, в холодильнике… — Запеканка, суп, овощи, всё подписано, — перебила Ханна, закатывая глаза, но улыбка у неё была широкая. — Ты мне уже три раза сказала. Я не ребёнок, мам. Я могу открыть холодильник и прочитать наклейки. — Ты мой ребёнок, — тихо сказала Анастасия, и в голосе её прозвучала такая глубокая, спокойная любовь, что Ханна на секунду забыла, как дышать. — Всегда будешь. Иди сюда. Ханна шагнула вперёд и уткнулась носом в мамино плечо, чувствуя, как твёрдая ткань пиджака прижимается к её щеке. От мамы пахло духами — лёгкими, цветочными, с ноткой лимона и ещё чем-то тёплым, пряным, что всегда было только у неё. И этим утром, и блинами, и этим домом. И чемоданом, который стоял рядом. — Люблю тебя, — сказала Анастасия в её макушку. Просто. Без пафоса. Без лишних слов. Как говорила сотни раз. Как всегда. — Я тоже, — ответила Ханна, и её голос вдруг дрогнул. Она не знала почему. Просто внутри что-то кольнуло, остро и быстро, как укол булавкой. — Мам… ты звони, ладно? Когда долетишь. Я буду ждать. — Обязательно, — пообещала Анастасия, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я позвоню, как только заселюсь в гостиницу. А завтра утром, перед съёмкой, тоже позвоню. И в обед. И вечером. Ты у меня будешь уставать от моих звонков, Ханна. Я буду тебя доставать. — Я никогда не устаю от твоих звонков, — сказала Ханна, и это была чистая правда. Анастасия ещё раз поцеловала её в макушку, поправила лямку её рюкзака, которая сползла с плеча, и, кинув последний взгляд — тот самый, полный тёплых обещаний, — взялась за ручку чемодана. — В пятницу, — сказала она. — Я вернусь в пятницу. Запомни. Отпуск начинается в пятницу вечером. — В пятницу, — кивнула Ханна. — Я запомнила. Дверь открылась, и в коридор ворвался шум улицы — далёкий гул машин, чей-то смех, ветер, который шевелил занавески на кухне, лёгкий запах бензина и утренней свежести. Анастасия шагнула за порог, и в последний момент обернулась, улыбнувшись так, что у Ханны защемило сердце. — Береги себя, — сказала она. — Ты тоже, — ответила Ханна. Дверь щёлкнула, закрываясь. Ханна постояла секунду в тишине, глядя на закрытую дверь, на пустой крючок, где только что висела мамина сумка, на чемодан, который исчез, словно его и не было. Квартира будто выдохнула, став чуть больше и чуть пустее. Но это чувство было привычным, почти родным. Она вздохнула, поправила лямку рюкзака, вытащила из уха наушник и положила его в карман. В пятницу. Мама вернётся в пятницу. Ханна улыбнулась своим мыслям, представив, как они будут сидеть на кухне, пить чай и спорить о том, какой фильм включить. Она уже начала мысленно составлять список — те самые дурацкие фильмы, которые мама обещала досмотреть. Она даже представила, как мама будет засыпать на середине и говорить, что «просто отдыхает глазами». Четверг, вечер Ханна сидела на диване, листая ленту в телефоне и жуя печенье, когда экран загорелся. Мама. Она ответила на звонок почти мгновенно. — Привет, мам! — сказала она, откидываясь на спинку дивана. — Ты уже долетела? Я уже начала переживать. — Да, солнышко, — голос Анастасии звучал устало, но довольно. — Уже в гостинице. Представляешь, вид из окна потрясающий — старый мост, река, огни внизу. Я тебе фотографию скину. Ты бы видела, как здесь красиво ночью. Я, честно говоря, не ожидала. — Ты жива? — спросила Ханна, и в голосе её проскользнула та самая тревога, которую она сама не могла объяснить. — Ты не упала с лестницы, не потеряла чемодан, не забыла паспорт? — Жива-жива, — засмеялась мама. — Хотя чемодан я чуть не потеряла, но это не считается. Ты же знаешь, со мной всё всегда хорошо. Я же профессионал. Я тебя научу, как правильно терять вещи в аэропортах. Ложись спать, завтра в школу. Я позвоню завтра вечером, хорошо? — Хорошо, мам. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, моя хорошая. Люблю тебя. — Я тоже, — ответила Ханна. Они повесили трубку. Ханна выдохнула, чувствуя, как та странная тревога, что сидела в груди весь день, наконец отпускает. Она легла на диван, уставилась в потолок и улыбнулась. В пятницу мама вернётся. Всё будет хорошо. Пятница, утро Ханна проснулась с мыслью, что мама возвращается сегодня. Она улыбнулась в подушку и сразу написала ей: «Доброе утро! Ты когда вылетаешь? Я уже считаю часы до твоего прилёта». Ответ пришёл через полчаса: «Завтра, милая. Съёмки затянулись, пришлось остаться ещё на день. Возвращаюсь в субботу утром. Не ругайся, пожалуйста. Я привезу тебе два короба макарунов, как обещала». Ханна вздохнула, но не расстроилась. Ну, бывает. Мама часто задерживалась. Она набрала: «Ладно, прощаю. Но макаруны должны быть идеальными. И ещё один торт». Мама ответила смайликом: «Договорились». Пятница, вечер Они сидели в гостиной — Ханна, Маркус и Кристина. Маркус, как обычно, лежал на полу, притворяясь, что проиграл в приставку из-за глючного джойстика. Кристина сидела в кресле, поджав под себя ноги, и рисовала в блокноте, время от времени отвлекаясь, чтобы швырнуть в Ханну смятой бумажкой. Ханна сидела на диване, закутавшись в плед, и чувствовала себя абсолютно счастливой. — Ты жульничаешь, — сказал Маркус, не поднимая головы с ковра. — Я требую пересмотра правил. — Я не жульничаю, я просто лучше тебя, — спокойно ответила Ханна, не отрывая взгляда от телевизора. — Признай это, и станет легче. Ты сможешь жить дальше. — Я не нуб, у меня джойстик глючит, — Маркус поднял руку и показал ей средний палец, не глядя. — Красиво, — сказала Кристина, не поднимая головы от блокнота. — Просто образец мужественности. Я это зарисую. — Заткнитесь, обе, — буркнул Маркус, но в голосе его слышалась улыбка. Ханна засмеялась, и в тот момент ей показалось, что мир вокруг неё — идеален. Идеален и вечен. И ничто не сможет сломать это тепло. Зазвонил телефон. Ханна взяла его с журнального столика и увидела на экране имя: «Мама». — Привет, мам! — сказала она, поднося трубку к уху и откидываясь на диван. — Ну что, завтра уже точно? — Да, милая, — голос Анастасии был тёплым, но Ханна услышала в нём усталость, которая пробивалась даже сквозь бодрый тон. — Завтра утром вылетаю. Всё хорошо, не волнуйся. Сюжет получился отличный, я довольна. Мы сделали хорошую работу. — Я не волнуюсь, — соврала Ханна. — Ты там как? Не устала? — Устала, но счастлива. Как у тебя? Слышу голоса Маркуса и Кристины. Вы опять играете в приставку? — Мы не играем. Мы размышляем о смысле жизни, — сказала Ханна с важным лицом. — Маркус сейчас лежит на полу и думает о судьбе человечества. Кристина что-то рисует. Мы очень интеллектуальная компания. — Я не проигрываю! — крикнул Маркус с пола. — Врёт, — добавила Кристина из кресла, даже не поднимая головы. — Он проиграл в пятый раз. Анастасия засмеялась в трубку. — Мне нравится, что вы вместе. Передавай им привет. Ханна, я позвоню завтра, как сяду в самолёт. Хорошо? — Хорошо, мам. Люблю тебя. — И я тебя. Пока. Суббота, утро Ханна проснулась в десять, но сообщений от мамы не было. Она написала первой: «Мам, ты уже в аэропорту? Доброе утро». Ответа не было. Ханна пожала плечами. Наверное, мама собирается. Или уже в пути. В час дня она позвонила. Телефон мамы не отвечал. — Странно, — пробормотала она, откладывая телефон. — Наверное, уже в самолёте. Она ждала. Весь день. Телефон молчал. Вечером она снова позвонила. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Тревога, которая ушла в четверг, вернулась и засела в груди холодным камнем. Воскресенье, утро Мама не звонила. Ханна написала ей двенадцать сообщений. Ни одного ответа. Она позвонила маминой коллеге, той женщине, которую видела пару раз на съёмках. Телефон не отвечал. Она оставила голосовое сообщение: «Здравствуйте, это Ханна, дочь Анастасии Рейн. Вы не знаете, где она? Я не могу до неё дозвониться уже второй день. Пожалуйста, перезвоните». Ответа не было. — Всё нормально, — говорила она себе, сидя на кровати и сжимая телефон побелевшими пальцами. — Просто связи нет. Просто они в горах, или там, где глушит сигнал, или у неё сел телефон. Всё нормально. Она завтра позвонит. Она почти поверила. Понедельник, утро В школе она была рассеянной. Отвечала невпопад, не слышала, что говорят учителя. На уроке истории она сидела, уставившись в окно, и не видела ничего за ним. Маркус и Кристина переглядывались, но не спрашивали. Они видели, что ей плохо, и просто сидели рядом на переменах, давая ей чувствовать их присутствие. Дома она снова набрала мамин номер. Пусто. Вторник, вечер Телефон Ханны разрывался от сообщений. Одноклассники писали, спрашивали, что случилось. Она не отвечала. Она сидела на кухне с остывшей чашкой кофе и смотрела в стену. Кристина пришла после школы без звонка. Она просто открыла дверь своим ключом и вошла. В руках у неё был пакет с пирожными из пекарни на углу. — Ты хоть ела сегодня? — спросила она, ставя пакет на стол. — Не помню, — ответила Ханна. Кристина молча села рядом и взяла её за руку. И они сидели так, пока за окном не стемнело. — Она обещала, — сказала Ханна тихо. — Она сказала, что вернётся в пятницу. А потом в субботу. А теперь её нет уже четыре дня. — Она найдётся, — сказала Кристина, сжимая её пальцы. — Обязательно найдётся. У неё просто нет связи. — А если нет? — шёпотом спросила Ханна. Кристина не ответила. Она просто обняла её крепче. Среда, вечер Ханна сидела на кухне одна. Телевизор работал на фоне — она включила его скорее для шума, чем для просмотра. Она думала о маме, о том, как та улыбалась в коридоре, поправляя воротник пиджака, как обещала макаруны, как говорила «до пятницы». Она думала о том, что мама должна была уже быть дома. Должна была уже сидеть на этом же стуле и пить чай. На экране ведущий говорил о чём-то обычном — погода, экономика, спорт. Ханна не слушала. Она просто смотрела, не видя, и чувствовала, как внутри неё разрастается та липкая, холодная пустота, которую она не могла объяснить. А потом голос ведущего изменился. Стал жёстче, серьёзнее. На экране загорелась красная полоса: — Внимание, экстренное сообщение. Несколько часов назад в центральном районе столицы прогремел взрыв. По предварительным данным, это теракт. Есть жертвы и пострадавшие. Среди пострадавших — журналистка международного телеканала Анастасия Рейн, которая находилась в этом районе для съёмок сюжета о восстановлении города. Ханна застыла. Она смотрела на экран, и слова влетали в её сознание, как осколки, разрывая всё внутри. Она не слышала, что говорилось дальше. Она видела, как на экране появилась женщина — коллега мамы, с красными глазами, с трясущимися губами, с руками, которые не могли найти себе места. — Я потеряла не просто коллегу, — говорила она, сглатывая слёзы, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я потеряла близкую подругу. Мы работали вместе много лет. У неё осталась дочь. Пятнадцатилетняя девочка, которая осталась совсем одна. Телефон выпал из рук Ханны. Она не плакала. Она не могла дышать. Она сидела, глядя прямо перед собой, и не знала, что делать. Весь мир вокруг неё схлопнулся в точку, и из этой точки не было выхода. Она набрала номер мамы. «Абонент недоступен». Снова. «Абонент недоступен». Снова. «Абонент недоступен». Она сидела и нажимала на кнопку вызова, снова и снова, будто если она позвонит достаточно много раз, мама ответит. Будто это просто ошибка. Будто всё это — неправда. Но мама не отвечала. Мама никогда больше не ответит. Когда в дверь заколотили, Ханна не двигалась. Она слышала голоса, но они доносились откуда-то издалека, будто она была под водой. Мама Маркуса, Кристина и Маркус ворвались на кухню, бледные, запыхавшиеся. Кристина побелела так, что на её лице не осталось ни кровинки. Маркус смотрел на Ханну с ужасом, и у него тряслись руки. — Ханна… — прошептала Мама Маркуса, делая шаг к ней. — Ханна, мы видели новости. Мы прибежали, как только поняли. Мы бежали всю дорогу, мы не знали, что делать. Ханна подняла на неё глаза. Взгляд был пустым, стеклянным. — Она обещала, — сказала Ханна, и голос её прозвучал ровно и тихо, как у чужого человека. — Она сказала, что вернётся в пятницу. Она обещала макаруны. Она обещала отпуск. Она никогда не нарушала обещаний. Кристина всхлипнула и бросилась к ней, обхватив руками, прижимая к себе так крепко, будто хотела защитить от всего мира. Маркус стоял рядом, и слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Мы здесь, — сказал он, и голос его сорвался. — Мы с тобой. Мы не оставим тебя. Ты не одна. Ханна не чувствовала их объятий. Она не чувствовала тёплого плеча Кристины, не чувствовала, как дрожит Маркус. Она была одна. Совсем одна. Ночь Квартира была полна людей. Кто-то приехал, кто-то звонил, кто-то сидел на кухне и тихо переговаривался. Мама Маркуса привезла еду, которую никто не ел. Кристина не отходила от Ханны ни на шаг. Кто-то дал ей воды, кто-то укутал пледом. Ханна лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в потолок. Слёзы высохли, но в груди всё ещё пульсировала та пустота, которая заполнила её изнутри. Она не могла дышать. Она не могла думать. Она просто лежала и смотрела на свет от уличных фонарей, который просачивался сквозь шторы. Она перевела взгляд на фотографию над кроватью в спальне. Ту самую, где они втроём на крыше, смеются, и Кристина держит в руках банку кока-колы, а Маркус показывает два пальца за её головой. И ещё одна — мама, на кухне, год назад, с чашкой чая, улыбается чему-то. Где-то там, на той фотографии, была её жизнь. Та жизнь, которая кончилась сегодня. Ханна закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, как просыпаться утром и не слышать маминого голоса. Она не знала, как дышать. Но одно она знала теперь точно. Теперь я осталась одна.