Самоконтроль

…Марк стоял посреди залитой кровью расщелины, тяжело дыша. Вокруг него лежали сотни растерзанных тел дикой орды, уничтоженных с леденящей, механической эффективностью. Его новая личность, выкованная в горах, сработала безупречно — он ликвидировал всю стаю в одиночку, используя силу вируса, но не впустив в сердце ни капли садизма. Но теперь он остался один на один с ней. С существом, которое когда-то было Николь. Она скалилась, рычала, её тело с багровым крестом то и дело содрогалось от ломающих импульсов инфекции. Марк медленно поднял армейский нож. Его рука, способная сейчас пробить череп Калеба, внезапно замерла. Стальная воля и абсолютный самоконтроль удерживали его разум, но опустить лезвие на её шею он не смог. Элиас ошибался. Безэмоциональный тактический расчет здесь дал сбой. Николь не была для Марка просто «крестом», мутантом или тактической единицей, подлежащей зачистке. Она была его смыслом. Единственной причиной, почему он два месяца истязал себя в туннелях, выжигая вирусную грязь из своей головы. Марк вспомнил тот первый день. Разрушенная башня. Вокруг безумная толпа, готовая разорвать её на куски, а она — испуганная, слабая, беззащитная — до последнего цеплялась за крошечный шанс выжить. В её глазах тогда было то, чего Марк не видел в себе самом — абсолютная, чистая надежда на жизнь. Именно эта её воля к жизни заставила его тогда вмешаться. И эта надежда все еще была жива внутри него, даже сейчас, когда багровый крест горел на её собственном лице. Николь резко бросилась на него, выставив окровавленные ногти, готовая перекусить ему горло. Марк не стал уклоняться или бить на поражение. Используя скорость вируса, он молниеносно ушел с линии атаки, заломил её руки за спину и повалил на землю, аккуратно, но намертво прижав своим телом к холодным камням. Она бесновалась под ним, грязный хохот креста вырывался из её груди, а армейский жетон Марка на её шее бешено звенел, ударяясь о гранит. Струйка темной крови потекла из носа Марка — удерживать неконтролируемую тварь без причинения ей вреда стоило ему колоссальных ментальных сил. Крест на его лице снова начал наливаться багровым оттенком от страшного напряжения. — Я не убью тебя, Николь, — тихо, но твердо прошептал Марк ей прямо в ухо, заставляя свой голос звучать вопреки рычанию вируса в его собственной голове. — Ты верила в меня, когда я был монстром. Теперь моя очередь. Он принял решение. Путь назад, к «стальным крестам» Элиаса, был для него закрыт навсегда. Ментальный улей ордена никогда бы не принял неконтролируемую зараженную, а Марк не собирался бросать свой якорь. Он выбирал полную, пугающую неизвестность. Марк достал из подсумка прочную альпинистскую стропу — ту самую, которой когда-то охотники связывали его самого. Профессиональными, быстрыми движениями он туго связал руки и ноги бьющейся в безумии Николь. Это было до безумия тяжело — видеть её такой, но Марк знал: если «стальные кресты» смогли научить его контролировать эту чуму, значит, и он сможет вытащить её из этого ада. Дисциплина, психология, время и его эмпатия станут их оружием. Он бережно поднял связанную, рычащую девушку на руки, прижав её к своей груди. Жетон тускло блеснул между ними. Марк развернулся и зашагал прочь от кровавой расщелины, уходя еще дальше на север — в дикие, неизведанные горные хребты. Одинокий солдат и его безумный якорь уходили в темноту, чтобы начать свою собственную, самую тяжелую войну за право остаться людьми. Марк продвигался всё дальше на север, сквозь ледяной осенний дождь и пронизывающий горный ветер. Он нашел глухую, уединенную расщелину в скалах, защищенную от чужих глаз. Здесь он обустроил их временное прибежище. Николь по-прежнему была туго связана альпинистской стропой. Все эти дни она вела себя как дикий зверь: билась в путах, хрипела, плевалась кровью и изрыгала грязные проклятия, когда Марк пытался влить в её сухие губы хотя бы каплю горной воды. На пятые сутки её истощенное тело наконец сдалось. Измотанная голодом, жаждой и непрерывной борьбой против веревок, Николь обмякла на каменном полу пещеры. Безумный хохот затих, сменившись тяжелым, прерывистым хрипом. Багровый крест на её лице перестал пульсировать и стал тусклым, почти багрово-серым. Марк сидел напротив неё у крошечного, едва горящего костра. Его бледный, затянувшийся шрам-крест оставался холодным и неподвижным. Он наблюдал за ней своим кристально чистым, армейским взглядом, непрерывно просчитывая её показатели: частоту дыхания, тонус мышц, реакцию на свет. Внезапно Николь медленно подняла голову. Её веки дрогнули, и мутная, налитая кровью пелена на секунду отступила из её зеленых глаз. В этом взгляде больше не было похоти или ярости. В нем отразился первобытный, чистый человеческий страх, сильная боль и… узнавание. Она опустила глаза на свою грудь, где среди лохмотьев одежды лежал стальной армейский жетон Марка. Её затекшие, связанные пальцы судорожно дернулись, пытаясь дотянуться до холодного металла. Жетон сработал как мощнейший триггер памяти. Николь снова перевела взгляд на Марка, её губы беззвучно зашевелились, и из горла вырвался тихий, жалобный, абсолютно человеческий всхлип: — М-марк… Больно… Пожалуйста, развяжи… Человеческая часть Марка, та самая эмпатия, которую он прятал в глубине сознания, болезненно сжалась. Ему нестерпимо захотелось броситься к ней, разрезать стропы, обнять её и поверить, что его надежда оправдалась. Но Марк был слишком хорошим солдатом. И он был не глуп. Благодаря двум месяцам жесткой ментальной дрессировки у Элиаса, он слишком хорошо изучил природу этой чумы. Вирус крестоносцев не был тупым бешенством — это была изощренная, эволюционирующая инфекция. Вирус обладал доступом ко всей памяти Николь. Он знал, кем Марк был для неё, знал про жетон и отлично понимал, что Марк — холодный тактик с зачатками эмпатии. Инфекция могла специально врать и притворяться. Вирус мог сымитировать проблеск разума, использовать её человеческий голос и сыграть на жалости Марка, как на самой слабой струне, только ради одной тактической цели — заставить его ослабить путы. Как только он развяжет её, тварь внутри Николь мгновенно вцепится ему в горло. Марк не сдвинулся с места. Его лицо осталось каменной, безэмоциональной маской, хотя струйка темной крови снова медленно потекла из его ноздри от дикого внутреннего напряжения. — Хорошая попытка, — тихо, леденящим душу голосом произнес Марк, не сводя глаз с её зрачков. — Но я командир в этой пещере, Николь. Или тот, кто сейчас говорит её голосом. Ты не получишь свободу так просто. Он достал нож, но не для того, чтобы резать канаты, а чтобы сделать зарубку на деревянной ветке — отметил день их долгого психологического противостояния. — Если это действительно ты, Николь, — жестко добавил он, — тебе придется доказать это через дисциплину. Мы будем сидеть здесь столько, сколько нужно. Я научу тебя контролировать этот ад внутри, шаг за шагом. Но ремни останутся на месте, пока я не буду уверен на сто процентов. Зеленые глаза Николь на секунду сузились, и в глубине её зрачков снова вспыхнул ядовитый, безумный огонек. Она поняла, что уловка не удалась. Её лицо снова исказилось в яростной гримасе, и она разразилась жутким, утробным хохотом, подтверждая, что Марк был абсолютно прав — вирус пытался его обмануть. Настоящая, изнурительная война за её разум только начиналась? «СУКИН СЫН С-Д-О-Х-Н-И-И!!» — Николь истошно кричала, ее голос был неестественно груб.

***

Марк начал действовать как холодный, хладнокровный психолог, до мельчайших деталей копируя методы Элиаса. Теперь он разговаривал с ней часами напролет — гораздо больше, чем в те дни, когда она была обычной человеческой девушкой. Пещера наполнялась его ровным, монотонным, гипнотическим голосом, который перекрывал треск углей и завывание ветра. Марк не пытался взывать к её светлым чувствам. Он знал: вирус питается грязью и болью, а значит, чтобы добраться до ядра её личности, нужно пройти через самые темные слои. Он заставлял Николь вспоминать все её ужаснейшие, глубокие травмы, которые она пережила до и после начала катастрофы. Первые дни вирус внутри неё ликовал. Инфекция обожает насилие, поэтому, когда Марк вытягивал из её памяти страшные воспоминания, Николь билась в экстазе. Она дико хохотала, смаковала жуткие детали, плевалась кровью и изрыгала грязные шутки, качаясь из стороны в сторону в своих путах. Вирус упивался этими ментальными шрамами, превращая чужую боль в извращенный праздник. Но Марк не отступал. Его бледный крест на лице оставался неподвижным. Он продолжал методично, тактически точно бить вопросами в одни и те же ментальные узлы, лишая вирус возможности маневрировать. Он заставлял её копать глубже, туда, где пряталось то, что она скрывала от всего мира. И на исходе недели непрерывного допроса барьер креста треснул. Безумный хохот Николь внезапно оборвался на полуслове, перейдя в хриплый, удушливый кашель. Её тело обмякло, а багровый крест на лице стал тусклым, словно остывающий уголь. Из её рта больше не вылетали грязные проклятия. Задыхаясь, размазывая слезы и грязь по щекам, она начала говорить совершенно другим — сорванным, тихим и дрожащим голосом. Она рассказала о своем самом страшном, гноящемся шраме. О том, как сбежавшие заключенные, жестоко лишили ее девственности. Это была её личная, самая больная точка. Окончательный ментальный ад Николь. Пока она хрипела, выплевывая эти страшные слова, вирус внутри неё испуганно затих. Инфекция могла симулировать радость от насилия, но она не была способна переварить настоящую, чистую человеческую боль и стыд жертвы. Перестав быть абстрактным воспоминанием для «веселья», эта травма вернула в тело Николь её настоящую, сломанную душу. Настоящая Николь была из религиозной семьи, а принципы «чистоты» тела и души были святым правилом, которые у нее грязно и жестко отобрали. Она чувствовала больше стыд, чем боль. Николь чувствовала невероятную грязь на своей коже — следы чужих, грязных рук на ее «неприкосновенном» теле. Ей хотелось вырвать себе кожу, чтобы больше не чувствовать эту обжигающую грязь по телу… Она была не виновата в произошедшем насилии. Но Николь все равно винила себя. Обдумывала, что бы она могла изменить тогда, чтобы этого не произошло. Она понимала, что ее детская, еще не сломанная наивность сыграла с ней злую шутку. Николь никогда не видела настоящий, жестокий мир. Вся жизнь ее была в любящей семье. Свободные дни она проводила на службе в Церкви — пела в хоре, помогала нуждающимся, которые приходили к порогу Церки за милостью. Она никогда даже близко не приближалась к чужому мужчине. Никогда в ее чистую голову не приходили похотливые мысли. Николь никогда не прикасалась к своему телу, чтобы почувствовать блудное, женское удовольствие, которое в тысячу раз сильнее чем у мужчин. Марк сидел напротив, и струйка темной крови медленно потекла из его собственной ноздри. Его пальцы сжались так, что затрещали суставы. Вирус внутри него самого мгновенно среагировал на эту историю — багровый монстр в его голове требовал немедленно сорваться, разорвать Николь, повторить то, что сделали те заключенные, поиздеваться над её слабостью. Садистские импульсы жгли его мозг изнутри с невероятной, адской силой. Но стальная воля Марка выдержала этот страшный удар. Он удержал зверя на цепи. Он посмотрел на плачущую, бьющуюся в судорогах отчаяния Николь и понял: вирус больше не притворяется. На этот раз из этой бездны на него смотрела настоящая Николь. Металлическая цепочка его жетона на её шее мелко подрагивала от её рыданий. — Твоя чистота никуда не ушла, Николь, — тихо, но с абсолютной, непреклонной военной твердостью произнес Марк, глядя в её зеленые, полные слез глаза. — Те звери осквернили только тело. Твоя душа осталась прежней. И мы вернем тебе контроль над твоей жизнью. Я научу тебя закрывать эту больную точку от вируса, так же, как Элиас научил меня. Мы заставим эту тварь подчиниться.

Вирус Николь выдал такой маневр, к которому новая личность Марка оказалась абсолютно не готова

Как только веревки с тихим щелчком лопнула под лезвием ножа, Николь поняла, что освободилась. Но вместо яростного броска или грязного хохота, инфекция внутри неё сработала тоньше. Мощнейший импульс приказал её телу действовать через соблазн. Николь рванулась вперед и мгновенно, до того как Марк успел просчитать траекторию, слилась с ним в отчаянном, обжигающем поцелуе. Он должен был готовиться и к такому исходу. Но это была его фатальная ошибка. Он слишком рано доверился ей. Он начал слишком рано сочувствовать ей, даже не смотря на свой крест. Он должен был холодно реагировать. Но вирус Николь поступил хитрее, давя на слабость, с которой даже самый стойкий боец без вируса не смог бы справиться — эта женская, нежная и одновременно хитрая ласка. Этот женский сигнал «я отдамся тебе». Еще сотни лет назад мужчины умирали в боях за это. Марк замер, его военный тактический компьютер в голове выдал критическую ошибку. Он ожидал удара в горло, укуса, попытки выколоть глаза — любой формы привычного вирусного садизма. Но то, что произошло дальше, полностью выбило почву у него из-под ног. Николь соблазнила его прямо там, на холодных камнях пещеры, под тихий треск угасающего костра. И Марк, чьи рецепторы были обострены до предела, с пугающей ясностью почувствовал: она делает это не из-за жажды насилия, свойственной обычным крестоносцам. В их соитии не было скотского, грязного желания осквернить или причинить боль. Это было что-то глубоко чувственное, дикое, но пронизанное извращенной, первобытной эмпатией. Он не смог сдержаться. И когда Николь прижалась к нему — полуобнаженная, беззащитная, пахнущая дождем и горным туманом, — вирус внутри Марка мгновенно замкнул эту цепь вины. Инфекция в его крови взвилась торжествующим пламенем, нашептывая: «Она сама хочет этого. Она отдает тебе то, что ты не взял раньше. Это твой приз. Твое искупление. Возьми её». Чувственное соитие на холодных камнях пещеры, под тихий треск угасающего костра, превратилось для Марка в удовольствие и ад одновременно. Он потерял контроль, потому что его внутренний монстр перестал требовать крови. Это был не крест, это само человеческое желание приказало Марка овладеть Николь. Вирус внутри Марка слился с вирусом Николь в едином, извращенном экстазе. Это не было грязным насилием — Марк чувствовал каждое её прикосновение, каждую судорогу её тела, каждый ее вздох был наполнен удовольствием любви, и в этом была дикая, первобытная нежность двух проклятых созданий. Стальной армейский жетон на её шее бешено бился о его грудь, словно отсчитывая секунды его падения. Николь двигалась на Марке дико, ее дыхание было неровным, с каждым движением ей становилось тяжело дышать. Ее руки вцепились за плечи Марка мертвой хваткой. Он не секунду не сопротивлялся под ее обнаженном телом — он лежал под ней в оцепенении удовольствия. Марк чувствовал невероятно обжигающий жар в нижней части своего тела, кровь прилила туда словно электрический разряд, каменно фиксируясь. С каждым движением Николь, он чувствовал что его грань подступает к порогу. Его руки вцепились в ребра девушки, чтобы помочь ей двигаться на нем быстрее, сильнее. Её обессиленое тело уже замедляло темп, прямо в момент, когда Марк почувствовал что близиться к желанному концу. Силы Николь на исходе, но эта животная энергия не отступала. Он уступил этой страсти, потому что его человеческая эмпатия и вирусный голод впервые захотели одного и того же. Вирус Николь не просто адаптировался — он извратил саму суть её разрушенной чистоты. Стыд и боль от того, что произошло, сплавились с инфекцией в единое целое. Вирус породил внутри неё безумную, чувственную привязанность к Марку — к единственному монстру, который не тронул её тогда, а бережно нес на руках сквозь горы. Это был катарсис сломанной религиозной души: она отдавала свою «чистоту» тому, кого считал своим темным богом и спасителем. Для Марка это соитие стало самым страшным, запредельным испытанием самоконтроля за всё время. Багровый крест на его собственном лице вспыхнул с такой силой, что шрам, казалось, начал кровоточить. Его внутренний зверь ревел от восторга, требуя сорваться в бездну, подчиниться этому чувственному безумию и навсегда забыть про ментальные блоки Элиаса. Удерживать рассудок, когда монстр внутри Николь не воюет с тобой, а ласкает и отдает себя, было невероятно, невыносимо больно. Марк чувствовал, как она дрожит на нем. Ее светлые волосы взъерошились, а тело покрылось потом от бешеной энергии. Николь посмотрела прямо в глаза Марка — его руки еще сильнее сжали ее торчащие ребра, она немного дернулась от боли такой сильнейшей хватки. Он уже не мог. Его руки напрягались так, что выступили все вены. Нижняя часть его тела начала судорожно дрожать… Его тело будто автоматически, как инстинкт, мощнейше дало последний толчок в ее тело. Он закончил эту приятную дикость внутрь Николь. Через секунду напряжение тела Марка успокоилось, он обессилено освободил руки и опрокинул голову назад, тяжело дыша.

Когда всё закончилось, в пещере воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Ледяной осенний дождь барабанил по скалам снаружи.

Николь лежала на его груди, тяжело вздыхая. Её багровый крест тускло светился в полумраке, а зеленые глаза смотрели на Марка с пугающей, преданной нежностью зараженного существа. На её шее всё так же покоился его стальной армейский жетон. Марк лежал неподвижно, силой воли возвращая свой пульс к норме. Он выдержал этот шторм, не скатившись в слепую жестокость. Но теперь он понимал: контролировать вирус Николь будет в сто раз сложнее.