Лучший напарник

Жизнь Оскара Пиастри была похожа на идеально выверенную гоночную траекторию: плавную, быструю и неумолимо ведущую к вершине. Второй сезон в «Макларен», второй сезон бок о бок с Ландо Норрисом, и первый год, как они были не просто напарниками. Целый год счастья, которое Оскар, будучи человеком сдержанным, переживал глубоко внутри, но которое предательски прорывалось наружу теплым светом в глазах каждый раз, когда он смотрел на Ландо. Этот год изменил всё. Паддок, привыкший к его невозмутимости, вдруг увидел, что Оскар умеет улыбаться. Не просто вежливо растягивать губы, а улыбаться открыто, радостно, когда Ландо, запинаясь, рассказывал очередную сумбурную историю во время командного брифинга. Пресса сходила с ума, публикуя подборки «Оскар Пиастри смеется», где на каждом фото он сиял, как начищенное золото «Макларена». А Ландо… Ландо порхал. Другого слова не подобрать. Он мог ворваться в их общий номер в отеле посреди ночи, прыгнуть на кровать и начать щебетать о новой трассе в iRacing, а увидев сонный, но полный обожания взгляд Оскара, сбивался, смущенно смеялся и зарывался носом в подушку, бормоча: «Ты чего так смотришь, Пирожок?» Они жили вместе в Монако. Они приезжали в паддок на одной машине, вызывая умилительные вздохи фанатов. Они летали по странам, и везде, от Мельбурна до Остина, их видели вместе: в кофейнях, в магазинах с виниловыми пластинками, просто гуляющими по парку. Ландо мог часами говорить, а Оскар молчать в ответ, и эта тишина была уютнее любых слов. Они были лучшим дуэтом на сетке. Лучшими напарниками. Идеальной картинкой, в реальность которой порой не верил даже сам Оскар. Той осенью, во время азиатской части сезона, всё еще шло своим чередом. Сингапур пах раскаленным асфальтом и приближающейся грозой. Утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи их номера, рисуя полоски света на спутанных кудрях Ландо. Оскар проснулся первым, по привычке, и несколько минут просто лежал, подперев голову рукой, и смотрел, как спит его парень, приоткрыв рот и смешно нахмурив брови, видимо, во сне обгонял кого-то в повороте. Оскар осторожно, чтобы не разбудить, коснулся губами его виска, вдохнул знакомый запах геля для душа и чего-то неуловимо «ландовского», и в груди разлилось спокойное, уверенное счастье. День начался обычно: совместный завтрак, где Ландо, как всегда, капризничал над выбором между тостом с авокадо и яичницей, а Оскар методично ел овсянку. Потом поездка на автодром, где Ландо за рулем их арендованного Макларена в сотый раз пересказывал свой вчерашний стрим, вдохновенно жестикулируя. Оскар ловил его руку на пассажирском сиденье, сплетая их пальцы, когда Ландо переключал передачу, и тот каждый раз замолкал на полуслове, смущенно улыбаясь. В паддоке они вышли из машины вместе, вызвав привычную волну вспышек. Оскар поправил бейсболку Ландо, которая вечно сидела криво, получил в ответ благодарный взгляд из-под ресниц, и они разошлись по своим инженерным брифингам. В расписании на день значилась короткая медиа-сессия для официального канала Формулы 1. Ничего особенного, рубрика «Быстрые вопросы», где гонщики должны были отвечать не задумываясь. Они с Ландо сидели на высоких барных стульях в зоне для интервью. В комнате было прохладно от кондиционеров, свет софитов слепил глаза. Оскар был расслаблен, поигрывая микрофоном с логотипом F1, и краем глаза наблюдал за Ландо, который что-то увлеченно шептал ему на ухо, комментируя забавную шляпу одного из операторов. Ведущий, жизнерадостный парень в пестрой рубашке, задавал стандартные вопросы: «Кофе или чай?», «Собаки или кошки?», «Любимый трек?». Ландо отвечал быстро, иногда выдавая неожиданные варианты, вызывая смех у немногочисленной съемочной группы. Оскар отвечал коротко и по делу, ловя одобрительные кивки Ландо. И тут прозвучал вопрос, который Оскар поначалу даже не счел чем-то важным. Обычная журналистская попытка выудить сентиментальности. — Ландо, за твою карьеру у тебя было несколько напарников. Кого бы ты мог назвать своим лучшим напарником по команде? Оскар даже не напрягся. Он продолжал лениво крутить микрофон в пальцах, ожидая услышать либо свое имя, что было бы логично и приятно, либо какое-нибудь шутливое «все были ужасны, кроме меня». Но Ландо, слегка наклонив голову к плечу, как он делал, когда действительно задумывался над ответом, вдруг выдохнул с какой-то особенной, теплой интонацией: — Карлос. Микрофон перестал вращаться. Пальцы Оскара замерли. — Карлос Сайнз, — повторил Ландо, и его лицо осветила та самая ностальгическая улыбка, которую Оскар видел на старых фотографиях. — Это был… это было особенное время. Он был отличным напарником. Внутри Оскара что-то оглушительно треснуло. Ему показалось, что он ослышался. В ушах зашумела кровь, заглушая дальнейшие слова Ландо, который уже начал рассказывать какую-то байку про их совместные шалости в Макларене образца 2020 года. Оскар смотрел на его профиль, на эту дурацкую улыбку, и в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Почему не я?» Он не ревновал Ландо как партнера. Эта мысль была кристально ясной. Оскар прекрасно знал историю Карландо. Знал, что это был платонический идеал броманса, взрыв двух экстравертных личностей, которые сошлись на почве гольфа, гольфа и еще раз гольфа. У них были свои мемы, свои шутки, свой язык. Оскар уважал их дружбу. Он был искренне рад, что у Ландо есть такой друг, как Карлос, который понимает его с полуслова, который может поддержать его дурачества и который был рядом в трудные первые годы в Макларене. Ревность, когтистой лапой сжавшая сердце Оскара, была иной. Она была черной, горькой и абсолютно профессиональной. Ландо не назвал его. Ландо назвал Карлоса. В рейтинге лучших напарников, в этом неписаном табеле о рангах, первое место было отдано другому. Оскар, который с первого дня в Макларене поставил себе цель стать идеальным вторым пилотом, который учился, вгрызался в данные телеметрии, перенимал стиль пилотирования Ландо, подстраивал свой болид под его предпочтения, чтобы команда могла работать в одном направлении, он оказался не первым. Его место в этом рейтинге, очевидно, было где-то внизу. Он улыбнулся. Профессионально, вежливо. Ведущий перевел взгляд на него, ожидая, видимо, реакции на слова напарника. Оскар кивнул и сказал что-то нейтральное, вроде «да, Карлос отличный гонщик». Он не помнил точно. Всё оставшееся время интервью он провел в тумане, механически кивая и даже умудряясь шутить, пока внутри разгорался холодный пожар. С того дня что-то в Оскаре изменилось. Он не стал дуться. Не стал устраивать сцен, не замкнулся в молчаливой обиде, которую Ландо обязательно бы заметил. Дома, в их уютной квартире с видом на порт Монако, всё осталось по-прежнему. Оскар так же обнимал Ландо, когда тот, уставший после тренировки, падал на диван. Так же готовил ему чай, ровно с одной ложкой сахара, как тот любил. Так же целовал в макушку, вдыхая запах его волос, и так же засыпал, чувствуя тепло его тела рядом. Их любовные отношения были неприкосновенны, вынесены за скобки этой новой, тайной войны. Война началась на работе. На следующий же гоночный уикенд Оскар пришел на брифинг с инженерами на пятнадцать минут раньше. Он уже проанализировал все данные симулятора, выписал несколько идей по настройкам, которые могли бы помочь Ландо в скоростных связках, и подготовил краткую презентацию на планшете. Когда Том, его гоночный инженер, увидел эти выкладки, он удивленно приподнял бровь: — Оскар, это отличная работа. Но ты уверен? Эти настройки дадут преимущество в прижимной силе на передней оси, что больше подходит стилю Ландо. Ты сам потеряешь стабильность на входе в поворот. — Я знаю, — спокойно ответил Оскар, глядя на экран с графиками. — Но если мы протестируем это на моей машине во время первой практики, мы сможем собрать данные для Ландо без риска для его программы. Мне не жалко пожертвовать одной сессией. Том молча смотрел на него несколько секунд, потом покачал головой и улыбнулся. Оскар видел в его глазах уважение. Это было именно то, что ему нужно. Он хотел, чтобы все в команде, от инженеров до механиков, говорили о нем: «Вот каким должен быть напарник». Он хотел, чтобы информация об этом дошла до Ландо. Но Ландо ничего не замечал. Это было удивительно и обидно одновременно. Когда во время брифинга Оскар сам вызвался работать «лабораторной мышью» для тестов, Ландо просто хлопнул его по плечу: — О, круто! Спасибо, Оскар! С меня ужин. И всё. Для него это было просто дружеским жестом, за который достаточно просто заплатить ужином. Оскар, сидевший за столом напротив и рисовавший круги в блокноте, сжал челюсти. Он не хотел ужина. Он хотел признания. Он хотел, чтобы Ландо, глядя в очередную камеру, сказал: «Оскар лучший напарник, который у меня был, потому что он делает для меня то, чего не делал никто». Попытки продолжались, становясь всё изощреннее. Оскар начал следить за расписанием Ландо. Не как ревнивый любовник, а как личный ассистент. Однажды утром в Катаре, перед тренировкой, Ландо ворвался в их моторхоум, дико опаздывая. Он носился по комнате, хватая вещи, и причитал: — Я проспал! У меня через пять минут встреча с Уиллом по поводу нового шлема, а я даже эскизы не посмотрел! И телефон сел, я даже почту открыть не могу! Оскар, спокойно пьющий кофе за столом, пододвинул к нему свой iPad. — Я посмотрел их за тебя. Три финальных варианта, я отметил плюсы и минусы каждого с точки зрения видимости и веса. Тот, что с матовым покрытием, будет бликовать на закате в гонке. Рекомендую глянцевый, с карбоновыми вставками. Это страница три. Ландо замер на полпути к двери, держа в одной руке кроссовок. Он посмотрел на планшет, потом на Оскара, и его лицо озарила широкая, благодарная улыбка. — Пирожок, ты мое спасение! Ты просто бог! — воскликнул он, чмокнул Оскара в макушку и умчался, схватив iPad. Оскар остался сидеть. «Спасение». «Бог». Это были слова, которые Ландо говорил и своему ассистенту Джону, когда тот приносил ему забытый паспорт. Это была благодарность за сервис. Не за партнерство. Оскар медленно допил кофе, чувствуя, как горький осадок ложится на язык. Он хотел быть не сервисом. Он хотел быть фундаментом. Кульминация его тайной кампании пришлась на Гран-при Бразилии. Интерлагос, с его сумасшедшими перепадами высот и непредсказуемой погодой, был идеальным местом для подвига. Квалификация прошла блестяще: Ландо завоевал поул, Оскар квалифицировался третьим. В гонке обещали дождь, и команда разрабатывала сложную стратегию. Вечером перед гонкой, когда они сидели в номере отеля, Оскар заговорил: — Завтра, если пойдет дождь на старте и мы уйдем на промежуточной резине, я думаю, мне стоит заблокировать траекторию в первом повороте, чтобы придержать Ферстаппена и Леклера. Я могу рискнуть своей позицией, чтобы дать тебе отрыв в первые круги. Ландо, который в это время играл на приставке, даже не оторвал взгляд от экрана. — Ага, было бы круто. Но сам не рискуй слишком сильно, ладно? Не хочу, чтобы ты вылетел. — Я не вылечу, — твердо сказал Оскар. — Я знаю, что делаю. На следующий день он сделал именно то, что обещал. Дождь хлынул на пятом круге. Пока все перестраивались и боролись с аквапланированием, Оскар, жертвуя температурой своих тормозов, занял оборонительную траекторию, создав за собой настоящую «пробку» из четырех машин. Ландо за эти круги оторвался на четыре секунды, создав себе подушку безопасности, которая в итоге и принесла ему победу. Подиум. Шампанское. Оглушительный рев бразильских трибун. Оскар финишировал четвертым, но сиял так, будто выиграл гонку. Когда Ландо, мокрый и счастливый, спрыгнул с высшей ступеньки подиума, он тут же бросился к Оскару, который давал интервью. Обнял его, прижал к себе, заляпав комбинезон остатками игристого. — Ты был великолепен! — крикнул Ландо ему в ухо. — Эта блокировка! Это было безумие! Ты мой герой! Оскар обнял его в ответ, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вот он. Момент славы. Сейчас, в послегоночных интервью, когда журналисты спросят Ландо о ключе к победе, он непременно упомянет самоотверженность своего напарника. Он скажет: «Без Оскара я бы не справился. Он лучший». Оскар стоял в микст-зоне, сжимая в руках бутылку с водой, и ждал. Ландо как раз общался с Дженни Гоу, корреспондентом Sky Sports. — Ландо, невероятная гонка! Что стало решающим фактором? — Ох, Дженни, это была тяжелая битва! — Ландо, всё еще переводя дух, взлохматил мокрые волосы. — Стратегия команды сработала идеально. Мы рискнули с переходом на слики чуть раньше, и это окупилось. Ну и, конечно, я просто атаковал на все сто, чувствовал себя единым целым с машиной. Потрясающее чувство! Оскар ждал. — А как же работа с напарником? Оскар, казалось, пожертвовал своей гонкой ради твоего отрыва? Ландо улыбнулся, кивнул: — О, да, Оскар отлично поработал! Он молодец. Отлично поработал. Молодец. Это были те же слова, которыми хвалят курьера за вовремя доставленную пиццу. Оскар стоял в десяти метрах, слышал каждое слово, и чувствовал, как внутри всё леденеет. Не «он лучший напарник». Не «я обязан ему победой». Просто «молодец». Всё, что он делал в этот уикенд, всё, что он делал последние несколько недель, растворилось в общем фоне командных усилий. Ландо принял это как должное, как часть работы системы Макларен, не вычленяя личного вклада Оскара. Всё было тщетно. Оскар физически ощущал, как земля уходит из-под ног. Он шел по паддоку, провожаемый поздравлениями от механиков и инженеров, но их слова пролетали мимо, как белый шум. Плечи давила невидимая тяжесть. Месяц. Месяц попыток, месяц самоотречения, месяц работы на износ ради того, чтобы услышать «ты молодец». Он не был первым в рейтинге Ландо. Он вообще не был в этом рейтинге. Карлос Сайнз, который сейчас на другом конце паддока, в сине-белом комбинезоне, обсуждал свою собственную гонку, незримо стоял на пьедестале в голове Ландо, и сбросить его оттуда было невозможно. Оскар почти отчаялся. Прошло еще две недели. Чемпионат переместился в Лас-Вегас. Город греха сверкал мириадами огней, обещая забвение и азарт. Оскар чувствовал себя опустошенным. Он перестал готовить презентации для Ландо, перестал предлагать тактические уловки. Он делал свою работу: быстро, четко, профессионально. Ландо, казалось, даже не заметил разницы. Вернее, заметил, но интерпретировал по-своему. В четверг вечером, перед медиа-днем, он притянул Оскара к себе на балконе их номера в отеле «Белладжио», откуда открывался вид на безумные неоновые джунгли Стрипа. — Эй, ты какой-то тихий последние дни, — Ландо легонько коснулся пальцами скулы Оскара, заглядывая ему в глаза с тревогой. — Всё в порядке? Ты не заболел? Или я что-то сделал не так? Оскар покачал головой, чуть улыбнувшись. Его злило, что Ландо так очарователен в своем беспокойстве. Злило, что он не может на него сердиться. — Всё нормально, Лан. Просто устал немного. — Бедный мой Пирожок, — Ландо обнял его, уткнувшись носом в ямку между ключиц. — Давай завтра после всех обязательств просто закажем бургеры в номер и будем смотреть кино, а? Только ты, я и никаких машин. Оскар обнял его в ответ. Ландо любил его. Ландо заботился о нем. Но Ландо не видел в нем «лучшего напарника всех времен», и это разъедало душу Оскара медленно, как ржавчина разъедает металл. На следующий день, в пятницу, их снова позвали на совместное интервью. На этот раз это был популярный подкаст, ведущие которого славились нестандартными и порой провокационными вопросами. Студия была оформлена в стиле старого казино: темное дерево, зеленое сукно, приглушенный золотой свет. Атмосфера располагала к откровенности. Оскар сидел в глубоком кожаном кресле, Ландо на диванчике напротив. Между ними стоял журнальный столик с двумя стаканами воды и микрофонами. Первые полчаса прошли легко: говорили о Вегасе, о азартных играх, о том, кто из гонщиков рисковал бы в казино по-крупному. Оскар расслабился, даже позволил себе несколько удачных шуток, на которые Ландо реагировал своим звонким, заливистым смехом. Ведущая, эффектная брюнетка в красном платье, явно наслаждалась их динамикой в кадре. — Итак, ребята, давайте немного поностальгируем, — она обворожительно улыбнулась, перекладывая карточки с вопросами. — Вопрос для Ландо. За время твоей карьеры у тебя была потрясающая «химия» с разными пилотами. Если бы ты мог волшебным образом перетянуть любого пилота с нынешнего грида в Макларен прямо сейчас, чтобы он стал твоим тиммейтом, кого бы ты выбрал? Оскар машинально сжал подлокотник кресла. Его лицо оставалось спокойным, но мышцы спины окаменели. «Только не это. Только не снова». Он знал ответ. Он знал его еще до того, как Ландо открыл рот. Ландо, польщенный возможностью снова предаться воспоминаниям, расплылся в улыбке. Его глаза мечтательно заблестели. Он откинулся на спинку дивана и, не колеблясь ни секунды, выдохнул: — Карлос. Конечно, Карлос Сайнз. С ним было так весело! У нас был свой особый вайб, мы понимали друг друга без слов. Да, определенно Карлос. Оскар поджал губы. Он сделал это почти бессознательно, просто чтобы не сказать лишнего, чтобы удержать внутри крик, рвущийся из самой глубины души. Месяц усилий, месяц надежд, месяц отчаяния, всё это схлопнулось в одну точку боли где-то под ребрами. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и видел, как побелели костяшки пальцев. Он был пуст. Он проиграл. Карлос снова выиграл, даже не появляясь в кадре. Но на этот раз всё пошло по-другому. Ведущая, заметив, возможно, мимолетную тень, пробежавшую по лицу Оскара, или, что вероятнее, следуя своему журналистскому чутью, вдруг слегка нахмурилась, перевела взгляд на австралийца, а затем снова на Ландо. В ее глазах мелькнуло искреннее удивление. — Подожди, Ландо, — она слегка наклонилась вперед, и ее голос стал мягче, доверительнее. — А как же Оскар? Ландо недоуменно моргнул. Его брови поползли вверх, а на лице отразилось абсолютное, детское непонимание вопроса. Он перевел взгляд с ведущей на Оскара, будто ожидая, что тот ему переведет эту странную фразу. — Что? — переспросил он, слегка тряхнув головой. — Причем тут Оскар? Сердце Оскара пропустило удар. Он поднял глаза и встретился взглядом с Ландо. В этом взгляде не было ни скрытой жестокости, ни пренебрежения. Там было только замешательство. Ландо действительно не понимал. И от этого непонимания Оскару стало еще больнее. Значит, он настолько не проходил по категории «лучший напарник», что Ландо даже не рассматривал его кандидатуру? Он просто выпал из списка? Оскар медленно вдохнул, готовясь к тому, что сейчас услышит что-то вроде: «Оскар это другое» или «мы говорим о прошлом». Он готовился сохранить лицо, кивнуть, отшутиться и потом, вечером, в одиночестве ванной комнаты, попытаться собрать себя по кусочкам. Но Ландо вдруг выпрямился на диване и посмотрел на ведущую с выражением человека, который вынужден объяснять прописные истины. Его тон стал абсолютно серьезным, даже чуть-чуть назидательным, что было ему совершенно несвойственно. — Подождите, вы серьезно не понимаете? — Ландо даже слегка усмехнулся, но не насмешливо, а скорее удивленно, будто его спросили, почему небо голубое. — Если выбирать между кем-то и Оскаром, то это всегда будет нечестно. В студии повисла тишина. Оператор за камерой перестал дышать. Оскар перестал слышать биение собственного сердца. — Я думал, это очевидно, — продолжил Ландо, пожимая плечами с такой обезоруживающей искренностью, что это нельзя было сыграть. — Поэтому я его даже не включал в эти рейтинги. Понимаете? Он повернулся к Оскару, и в его глазах плясали чертики, смешанные с бездонной нежностью. Он говорил это не для камеры. Он говорил это для него. — Оскар… он же не просто напарник. Это совсем другая категория. Он вообще вне конкурса. Если бы я включил его в любой такой список, «лучший напарник», «самый смешной тиммейт», «с кем бы я хотел оказаться на необитаемом острове», ответ был бы один и тот же. Оскар. И это было бы скучно и нечестно по отношению ко всем остальным. Мы тут веселимся, вспоминаем, а просто… выше всего этого. Это аксиома, которую не нужно доказывать. Ландо снова посмотрел на ведущую, которая прижала руку к сердцу, и добавил, чуть смущенно улыбнувшись: — Ну, правда. Как бы я мог выбрать кого-то еще? Это всё равно что спросить, хочу ли я дышать. Я просто дышу. Это не обсуждается. Вот так и с Оскаром. Карлос супер, но Карлос это прошлое, классные воспоминания. А Оскар это мое настоящее и будущее. Он лучший во всём просто потому, что он Оскар. Я думал, вы все и так это знаете. Неужели я настолько плохо показываю свои чувства? У Оскара внутри что-то бухнуло. С оглушительным звоном, похожим на удар колокола или на звук лопнувшей струны. Вся та стальная пружина отчаяния, горечи и непонимания, которая сжималась в его груди целый месяц, внезапно разжалась, рассыпавшись на миллион теплых осколков. От неожиданности он издал странный звук, что-то среднее между выдохом и смешком. А затем этот смешок перерос в настоящий хохот. Оскар Пиастри расхохотался. В голос. Откинув голову на спинку кресла, он смеялся так, как не смеялся, наверное, никогда в жизни. Смех был хрипловатым, сбивчивым, абсолютно неконтролируемым. Он смеялся над собой, над своей глупой, слепой ревностью. Над тем, как старательно он пытался заработать очки в турнирной таблице, которой не существовало. Над тем, как усердно он карабкался на первое место, когда для Ландо он даже не был в этом зачете, он был жюри, он был небом над стадионом, он был воздухом. Ландо смотрел на него с легким испугом, смешанным с радостью от того, что его слова вызвали такую реакцию. — Эй, Пирожок, ты чего? — зашептал он, наклоняясь вперед. — Я что-то смешное сказал? Ты меня пугаешь. Оскар с трудом остановился, вытирая выступившие в уголках глаз слезы. Он посмотрел на Ландо, взъерошенного, обеспокоенного, самого родного на свете, и почувствовал, как волна невероятного, всепоглощающего облегчения захлестывает его с головой. Он был не первым в рейтинге Ландо. Он был даже выше первого места. Он был эталоном, с которым просто бессмысленно сравнивать. — Нет, Ландо, — ответил он, наконец, его голос звучал мягко и немного устало, но невероятно счастливо. — Ты сказал всё правильно. Просто я… я только что это понял. А ты, оказывается, знал это с самого начала. — Знал что? — Ландо всё еще хмурился, переводя взгляд с Оскара на ведущую, которая с умилением наблюдала за этой сценой. — Что ты у меня псих? Я начинаю это подозревать. Оскар покачал головой и, плюнув на все рамки приличий в прямом эфире, протянул руку и крепко сжал пальцы Ландо. Тот мгновенно ответил на пожатие, и его лицо разгладилось. — Я знал, что ты лучшая моя половинка, — прошептал Ландо одними губами, пока ведущая, объявив перерыв, благодарила их за «невероятно эмоциональное интервью». Остаток уикенда в Лас-Вегасе Оскар провел, паря в невесомости. Результат гонки уже не имел такого всепоглощающего значения. Он, конечно, выложился на все сто и финишировал на подиуме, но даже если бы он сошел на первом круге, это не разрушило бы его новообретенной гармонии. Он был вне системы координат Ландо, он был самой системой. И это было больше, чем звание «напарник номер один». Это было «напарник навсегда». Вечером после гонки, когда они, уставшие и счастливые, сидели на том же балконе, глядя на огни Вегаса, Оскар решился спросить. Ландо сидел между его ног, откинувшись спиной на его грудь, и лениво потягивал из стакана какой-то безалкогольный коктейль. — Лан, — тихо позвал Оскар, и его дыхание пошевелило темные кудряшки на макушке партнера. — Мм? — Ты правда так думаешь? То, что ты сказал на подкасте? Или это была просто красивая импровизация, чтобы спасти меня от неловкости? Ландо замер. Потом поставил стакан на перила балкона, развернулся в руках Оскара и оказался с ним лицом к лицу. Его глаза, в которых отражались неоновые вывески, были очень серьезными. — Ты что идиот, Оскар Пиастри? — сказал он беззлобно, но с какой-то пронзительной искренностью. — Я никогда не говорил ничего более правдивого в своей жизни. Ты меня бесишь своей идеальностью. Ты даже ревнуешь как-то неправильно, молча и в работу. Думаешь, я не видел, как ты из кожи вон лез весь этот месяц? Я всё видел, Пирожок. Все твои графики, жертвы в гонках, твою дурацкую блокировку в Бразилии, после которой у тебя чуть тормоза не загорелись. — Ты знал? — опешил Оскар. — Конечно, знал, — Ландо фыркнул и ткнул его пальцем в грудь. — Я просто понять не мог, чего ты добиваешься. Думал, ты просто в ударе, хочешь получить контракт номер один или типа того. А это всё была дурацкая ревность к Карлосу, да? Оскар смущенно опустил глаза. Ландо взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. — Ты пойми, Оскар. Карлос это друг. Это смех, гольф, мемы. Это круто. Но ты… когда у меня что-то болит, я хочу к тебе. Когда мне страшно перед гонкой, я ищу глазами тебя. Когда я побеждаю, мне нужно, чтобы ты был там, на подиуме, в командной зоне. Потому что победа без тебя это не победа. Ты мой дом. Дом не ставят в рейтинг с отелями, даже с очень хорошими пятизвездочными отелями. Потому что дом это другое. Понял? Оскар не ответил. Он просто притянул Ландо к себе и поцеловал. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всё свое облегчение, всю свою любовь. Огни Вегаса мерцали внизу, равнодушные и прекрасные, но самое главное сокровище этого города грехов сейчас было в его руках. Его личный чемпионский титул, не требующий доказательств и рейтингов. Когда они наконец оторвались друг от друга, Ландо смущенно хмыкнул, уткнувшись носом в его шею. — Так что, если хочешь, я завтра во всех соцсетях напишу, что ты лучший напарник во вселенной. Хочешь, баннер над трассой закажу? Оскар рассмеялся, на этот раз легко и свободно. — Не надо баннер. Просто… когда тебя в следующий раз спросят, кто был твоим лучшим напарником, можешь назвать Даниэля Риккардо. Просто чтобы посмотреть на выражение моего лица. Ландо захихикал, и его смех эхом разнесся над ночным Стрипом. — Договорились. Но знай, для меня это ничего не изменит. Ты по-прежнему вне конкурса, Пиастри. И это пожизненно. Оскар закрыл глаза, чувствуя, как последние остатки горечи растворяются в ночной прохладе. Он искал первое место, а оказался навсегда вписан в название турнирной таблицы. И это было именно то место, которое он хотел занимать в жизни Ландо Норриса.