Готов или Нет

​Мирный город за пределами зашторенных окон просыпался по своему привычному, годами отлаженному расписанию. Сквозь плотную ткань тяжелых штор едва пробивались утренние лучи солнца, ложась тусклыми полосами на покрытый толстым слоем пыли паркет. С улицы доносились приглушенные звуки: мерный гул автомобильных потоков, редкие гудки, отдаленный смех прохожих, спешащих на работу, и крики чаек, круживших над крышами многоэтажек. Город жил, дышал и радовался наступившему миру. ​Но для Эбби весь этот огромный мир сжался до размеров четырех стен старой родительской квартиры. Сжался и окончательно умер ровно неделю назад у калитки аккуратного одноэтажного дома, когда пышный, купленный на последние деньги букет роз с тихим шорохом полетел на самое дно грязного уличного мусорного бака. ​В этой квартире никто не жил больше десяти лет, с тех самого пор, как его родителей не стало, а самого Эбби, тогда еще совсем пацана, забрали в Академию Оригамии. Здесь пахло старой бумагой, высохшим клеем от обоев, сыростью и тяжелой, звенящей мертвой тишиной. Эбби лежал на старом матрасе в углу спальни, прямо в той самой парадной армейской форме, в которой приехал с вокзала. Он не снимал её все эти семь дней. Зеленый суконный китель успел помяться, а тяжелые боевые ордена, медали и почетные знаки отличия, плотно усыпавшие левую сторону груди, холодно поблескивали при каждом его прерывистом выдохе. Эти награды казались ему сейчас тяжелыми надгробными камнями, под которыми была заживо погребена его юность. ​Эбби смотрел в потолок невидящим, стеклянным взглядом. В его голове по бесконечному, мучительному кругу, словно заезженная кассета, прокручивалась одна и та же короткая сцена. Удивленное лицо взрослого мужчины на пороге дома. Маленькая девочка Софи, доверчиво смотрящая на него снизу вверх. И этот чистый, звонкий женский голос из глубины прихожей, который он за шесть лет окопного ада научился помнить до малейших интонаций: «Милый, кто там пришел?». ​Внутри у снайпера всё выгорело дотла. Остался лишь серый, холодный пепел. Шесть лет и три месяца он просыпался и засыпал с одной единственной мыслью — выжить и вернуться к Лане. Когда над головой с воем пролетали тяжелые снаряды Чернилии, когда земля содрогалась от взрывов, а взвод хоронил братьев, образ Ланы был его личным якорем. Единственной путеводной звездой в кромешной тьме. Он шел через этот ад, веря, что в конце его ждет заслуженный рай, тишина и покой в её объятиях. А в итоге рай оказался чужим. Она просто не дождалась. Десять лет разлуки, включая учебу и затяжную войну, стерли его из её жизни. Она выросла, нашла себе другого, построила крепкую семью, родила ребенка и была абсолютно счастлива в этом своем чистом, мирном мире, пока Эбби гнил в окопах и уничтожал цели ради того, чтобы этот самый мир существовал. ​Эбби медленно, словно через силу, поднял руки перед лицом. Его кисти и ладони, покрытые бледными, глубокими шрамами от вражеского ножа, снова были туго, сантиметр за сантиметром, замотаны свежими медицинскими бинтами. Кожа под ними давно затянулась, пальцы восстановили былую чуткость и подвижность, но ветеран наотрез отказывался снимать эту ткань. Каждый день он срезал старые повязки и наматывал новые белые полосы. Без них он чувствовал себя беззащитным, будто с него заживо сдирали бронежилет. Бинты на руках и рваный, побелевший шрам на левой щеке были единственными вещами, которые связывали его с реальностью. Они напоминали ему о том, кто он есть на самом деле. Напоминали о Скелле, о Робби, об Эдварде, о каждом выстреле, сделанном из AXMC. ​Кстати, о винтовке. Тяжелый пластиковый наградной кейс лежал здесь же, на полу у кровати. Его верный товарищ, списанный и подаренный командованием за боевые заслуги, был рядом. Но сейчас даже это оружие не приносило привычного успокоения. ​В какой-то момент глухая, удушающая ментальная боль сжала грудную клетку Эбби с такой силой, что в глазах на секунду потемнело. Стало нечем дышать. Это было невыносимо — сидеть в тишине и чувствовать, как собственное сердце разрывается на куски от осознания предательства судьбы. Парень резко, судорожно сел на кровати, спустив ноги на пыльный пол. Его лицо перекосило от беззвучной судороги. Двигаясь на чистых, годами отработанных рефлексах, он протянул бинтованную руку к прикроватной тумбочке и выхватил оттуда свой старый армейский пистолет — трофей, который он тайно привез с передовой, не сдав на склад. ​Металлический, сухой щелчок взводимого затвора прозвучал в мертвой тишине спальни как раскат грома. Эбби медленно поднес пистолет к лицу. Черное, холодное дуло уперлось прямо в подбородок. Ствол слегка подрагивал, передавая дрожь бинтованных пальцев. Указательный палец лег на металлический спуск. Всего один миллиметр. Одно короткое, резкое движение — и эта адская, разрывающая сознание боль прекратится навсегда. На фронте он никогда не боялся смерти. Он видел её лицо сотни раз, он спал с ней в одном окопе. Умереть здесь, в этой тихой, всеми забытой коробке, казалось таким заманчивым, легким и логичным выходом из тупика. ​«Зачем мне всё это? Ради чего мне просыпаться завтра? Чтобы ходить по этим чистым улицам и знать, что я здесь никому не нужен?» — бешено стучало в висках. ​Эбби зажмурился, готовый нажать на спуск. И в эту самую секунду перед его внутренним взором, словно наяву, пронеслись лица тех, кого больше нет. Он увидел веселую, испачканную мазутом улыбку Робби, копающегося в движке танка. Услышал спокойный, уверенный голос Скелла, прикрывающего его фланг. Вспомнил Оливера, который срывал голос в рацию, вытаскивая пацанов из окружения, и Энджела, чьи руки были по локоть в крови, когда он затягивал жгуты на раненых. Они выживали всем смертям назло. Пацаны отдавали свои жизни, сгорали в танках и гибли под артобстрелами ради того, чтобы Эбби сейчас стоял здесь. Живой. ​Палец на спусковом крючке замер. Эбби открыл глаза. Глаза его блестели, но это были не слезы слабости. Из глубины души поднялась не старая ярость берсерка, а мертвая, ледяная злость на самого себя, на свою слабость и на эту несправедливую мирную жизнь, которая пыталась сломать его без единого выстрела. ​— Нет... — хрипло, со свистом выдохнул Эбби, и его голос показался ему чужим. — Сдохнуть вот так, как трус, на полу в пустой комнате после всего, через что мы прошли? После всего, что пацаны сделали, чтобы я выжил? Не дождетесь. ​Он медленно опустил пистолет, поставил его на предохранитель и со стуком бросил обратно на тумбочку. Тело тут же накрыл мощный адреналиновый откат — руки крупно затряслись, а к горлу подступила тошнота. ​В этот же момент желудок отозвался острой, режущей спазматической болью. Организм, несмотря на ментальную смерть своего хозяина, продолжал функционировать и требовать примитивных ресурсов для поддержания жизни. За последнюю неделю Эбби едва ли съел пару сухарей. В холодильнике на кухне не было ничего, кроме гудящей пустоты и пожелтевшего от времени листка с адресом Ланы, который он так и не смог сжечь. Ему нужно было выходить на улицу. Обычная, бытовая и банальная задача — дойти до ближайшего супермаркета и купить еды — сейчас казалась снайперу-ветерану сложнее и страшнее, чем штурм укрепленного вражеского сектора под перекрестным пулеметным огнем. На войне всё было понятно: вот укрытие, вот сектор обстрела, вот враг. На гражданке врага не было. Но опасность казалась повсюду. ​Эбби заставил себя подняться на ноги. Кое-как, слушаясь непослушными пальцами, он расстегнул пуговицы парадного кителя, бережно снял его и повесил на спинку стула. Ордена тихо зазвенели в темноте. Вместо формы он натянул старую, безликую черную толстовку с огромным капюшоном и потертые джинсы. Накинув капюшон на голову и потянув его пониже, чтобы ткань максимально скрывала бледный шрам на левой щеке, Эбби глубоко засунул бинтованные руки в карманы и шагнул за порог квартиры. ​Улица встретила его оглушительным, дезориентирующим вокзалом звуков, к которым его слух, привыкший к тишине снайперских лежек и грохоту орудий, был совершенно не готов. ​Мирный город бурлил. Буквально в десяти метрах от него проезжающий мимо рейсовый автобус резко, с жутким металлическим визгом нажал на тормоза. От звука сработавшей гидравлики Эбби на чистых, въевшихся в подкорку рефлексах резко дернулся в сторону, вжимаясь спиной в кирпичную стену дома и выставляя перед собой локти. В его сознании этот звук моментально, со стопроцентной точностью отозвался прилетом тяжелой мины Кевина. Холодный пот мгновенно прошиб спину, сердце заколотилось где-то в районе горла, а дыхание перехватило. Проходившие мимо люди — парень и девушка с бумажными стаканчиками кофе — испуганно обернулись на странного парня в капюшоне, который с диким взглядом прижался к стене. Эбби перевел дыхание, судорожно сглотнул и, стараясь не смотреть им в глаза, быстро зашагал дальше, уставившись исключительно в серый асфальт под своими ногами. ​Он шел по тротуару, словно продирался сквозь невидимую оборонительную линию. Вокруг него кружились влюбленные парочки, с криками бегали маленькие дети, весело переговаривались стайки студентов. Все они были такими чистыми, яркими, беззаботными... и бесконечно, пугающе чужими. Эбби чувствовал себя настоящим призраком, материализовавшимся посреди чужого праздника жизни. Они не знали, что такое терять братьев на глазах. Они не знали, каково это — держать голыми руками лезвие ножа, режа собственные пальцы, чтобы выжить. Между ним и этими людьми лежала огромная, непреодолимая пропасть длиной в шесть лет непрерывной бойни. ​Зайдя в местный супермаркет, Эбби на автомате снял с полки пластиковую корзину. Внутри магазина всё давило на психику еще сильнее. Слишком много ярких цветов, слишком много света от люминесцентных ламп, слишком много выбора и оглушительной, бессмысленной суеты. Люди вокруг него громко спорили из-за марки макарон, сердились на медленных кассиров, обсуждали какие-то бытовые мелочи. Эбби смотрел на них из-под своего капюшона и искренне не понимал: «Вы серьезно? Вы тратите свои жизни и нервы на это? Вы понятия не имеете, что творится там, за чертой. Вы не знаете, что такое настоящий ад». ​Его движения были механическими, выверенными. Он не выбирал продукты — он просто брал то, что могло долго храниться и дать калории. Две пачки самых дешевых макарон, три банки свиной тушенки, буханка черного хлеба. Всё. Поставив корзину на ленту кассы, Эбби дождался, пока кассир пробивает товар. Кассиршей оказалась молодая, симпатичная девушка, примерно его возраста. Она привычно, дежурно улыбнулась клиенту: — Здравствуйте. С вас... ​Она осеклась на полуслове, так и не договорив сумму. Её взгляд упал на его руки. Из-под рукавов черной толстовки отчетливо виднелись белые медицинские бинты, плотно, слой за слоем намотанные на кисти и запястья. Девушка испуганно подняла глаза выше, пытаясь разглядеть лицо покупателя под капюшоном, и наткнулась на суровый, абсолютно мертвый и холодный взгляд Эбби. На его левой щеке, прямо из-под ткани капюшона, отчетливо белел длинный, рваный шрам. От этого парня веяло такой тяжелой, гнетущей и пугающей энергетикой настоящего, прошедшего через мясорубку солдата, что кассирша моментально побледнела. Вся её профессиональная вежливость испарилась. Она быстро, трясущимися пальцами забрала протянутую им купюру и молча, судорожно высыпала сдачу на пластиковую тарелку, стараясь ни единым миллиметром кожи не коснуться его бинтованных рук. ​Эбби молча сгреб сдачу, подхватил пакет и быстрыми, широкими шагами вышел из супермаркета. ​Он возвращался к своей многоэтажке почти бегом, больше не глядя по сторонам. Капюшон полностью скрывал его лицо от редких прохожих. Он мечтал об одном — поскорее оказаться в своей темной, запертой со всех сторон квартире, где никто не сможет его увидеть. Этот мирный город не принимал его, отторгая как чужеродное тело. А сам Эбби не принимал этот город. Он разучился жить нормальной жизнью. Он умел только воевать, выживать, часами лежать неподвижно в засаде и хладнокровно уничтожать цели в перекрестии Schmidt & Bender. Гражданская жизнь ломала его через колено, лишив последнего, самого главного ментального якоря. ​Зайдя в квартиру, Эбби закрыл дверь на все три замка и защелкнул цепочку. Он прошел на кухню, бросил пакет с продуктами прямо на стол, даже не став ничего разбирать — аппетит пропал так же внезапно, как и появился. Снайпер вернулся в спальню. ​Он медленно опустился на колени прямо на пыльный паркет, усевшись рядом с тяжелым пластиковым кейсом, где лежала его AXMC. Эбби прижал колени к груди, обхватил их бинтованными руками и уставился в глухую, непроглядную темноту угла комнаты. ​Сейчас, в этой удушливой тишине, к нему пришло окончательное, ледяное осознание. Война закончилась для всей страны. Война закончилась для Оливера, Кевина и Энджела. Но только не для него. Его личная война продолжалась прямо сейчас, внутри его собственной головы. И чтобы не сойти в этой тишине с ума, ему нужно было срочно найти место, где его шрамы, его бинты и его идеальное, смертоносное умение убивать будут не пугать мирных граждан, а служить делу. Место, где он снова сможет нажать на спуск и почувствовать, что он всё еще живой.