Это ты такой..

Кофейная машина за спиной издает финальный, сиплый вздох и затихает. Пар больше не бьет в лицо влажным жаром, оставляя на коже липкую испарину. На часах — половина одиннадцатого вечера. Стрелка венской выпечки давно засохла под стеклянным колпаком, превратившись в несъедобный камень. Феликс трет покрасневшие глаза тыльной стороной ладони. Пальцы пахнут жженой карамелью, кислым молоком и дешевым стиральным порошком от форменной футболки. Утро началось с того, что Феликс нашел очередную розовую записку, прилепленную скотчем к внутренней стороне мусорного бака у черного входа: «Ты делаешь лучший раф в городе. Жду тебя там, где цветут пионы». Идиотский квест для влюбленных школьниц. Только вот Феликсу не пятнадцать, он бариста с хроническим недосыпом, а автор этих записок уже месяц терроризирует их кофейню. Хуже всего то, что почерк подозрительно похож на врачебный — такой же резкий, летящий и абсолютно нечитаемый. — Где тебя носит? — шипит Феликс в пустоту кухни, стягивая фартук. Узел врезается в поясницу, напоминая о двенадцатичасовой смене на ногах. Логика подсказывает бросить всё. Пусть этот доктор со своим лицом кинозвезды сам ищет свою дозу утреннего латте. Но ноги сами несут его по остывающему асфальту спального района. Район сменяется деловым центром, фонари отражаются в мокром граните. Телефон лежит в кармане мертвым грузом. Последнее сообщение было три часа назад: «Ой, Феликс, ты дома? Я сейчас приду». Не вопрос — можно ли, не извинение. Просто констатация факта. Будто у Феликса нет своей жизни, своих планов, кроме как сидеть на диване и ждать, когда Его Величество нагуляется. А гуляет он всегда хаотично. То внезапное свидание вслепую, которое закончилось слезами брошенной девушки прямо посреди торгового центра. То аврал в больнице, после которого он падает спать на сутки. А между этим — какая-то невыносимо эстетская бытовуха. Сегодня он пишет, что пошел покупать акварель в лавку на другом конце города, потому что там «небо чище». Завтра — что стоит в очереди за лапшой быстрого приготовления на окраине только ради нового лимитированного вкуса кимчи-рамена. Для него город — это шведский стол, а Феликс — тот самый несчастный официант, который должен вовремя подать приборы. И каждый раз маршрут непредсказуем. Центр, окраины, закрытые дворы-колодцы. Феликс сбивает ноги в кровь, нарезая круги по району, заглядывая в окна забегаловок, пытаясь угадать знакомый силуэт в слишком объемном бежевом пальто. Почему вечно он? Почему именно ему приходится играть в частного детектива, чтобы просто увидеть этого человека? Он сворачивает в узкий переулок, срезая путь к метро. Из-за угла доносится громкий смех. Феликс замирает. Под желтым светом вывески круглосуточного магазина стоит Хенджин. Живой, здоровый, без малейшей тени усталости. Одной рукой он держит бумажный пакет с дымящейся лапшой, другой активно жестикулирует, рассказывая что-то невероятно смешное случайному таксисту. Улыбка у него совершенно обезоруживающая — широкая, искренняя, та самая, из-за которой Феликс готов простить ему любую пропажу. Рядом крутится какой-то парень, подавая Хенджину салфетку. Свидание номер два за день? Или просто прохожий? Невыносимо. В груди закипает глухое, черное раздражение. Бесит эта легкость, с которой он перемещается в пространстве. Бесит, что весь мир обязан вращаться вокруг его внезапных желаний купить краски или попробовать новую лапшу. Бесит, что Феликс для него — просто удобный диван. Выковыривать идиотские записки из сливов раковины, выслушивать жалобы на то, как он задолбался лечить людей, давать советы по выбору рубашек... Функция. Полезный домашний аксессуар. — Эй! — голос срывается на хрип. Феликс делает шаг вперед, выходя из тени арки. ... План созрел в голове Феликса ровно в ту секунду, когда Хенджин в очередной раз прислал сообщение: «Я у Юны, мы тут вино пьем и смотрим старые фильмы, не жди». Не спросил — можно ли. Просто поставил перед фактом, что диван сегодня вечером снова будет пустым, а кот получит ужин от автоматического дозатора. Феликс посмотрел на свой телефон, потом на отражение в темном экране выключенного монитора. Усталая морда с синяками под глазами. Удобная жилетка. Запасной аэродром. «А вот заведу сам роман», — подумал он тогда. И завел. Объектом операции стал стажер из цветочной лавки напротив больницы, где работал Хенджин. Симпатичный мальчик с руками художника и привычкой носить береты. План был прост до гениальности: создать видимость бурной, недоступной жизни. Показать мистеру «я сам приду, когда захочу», каково это — искать того, кто тебе нужен. Внедрение началось во вторник. Хенджин вышел из клиники злой, уставший, со съехавшей набок голубой хирургической шапочкой. Он шарил по карманам в поисках сигарет, щурясь от полуденного солнца. И тут из дверей лавки вылетел парень в берете. — Ой, извините! Вы чуть не наступили на мой лютик! — взволнованно прощебетал стажер, преграждая ему путь. В руках у него была огромная охапка белых тюльпанов. — Доктор? Я вас помню, вы вчера заходили за физалисом. Смена закончилась? Давайте я вам букет соберу, просто так, для настроения? Феликс наблюдал за этим спектаклем через панорамное окно кофейни, сжимая в руке мокрую салфетку. Его сердце колотилось где-то в районе кадыка. Тюльпаны перекочевали в руки Хенджина. Тот опешил, машинально принял цветы, пробормотал «спасибо» и пошел к метро совершенно потерянный. А стажер смотрел ему вслед влюбленными глазами олененка. Следующим этапом стали сладости. На следующий день этот же парень перехватил Хенджина у входа в парк, сунул ему в карман пальто еще теплую булочку с корицей и сбежал, оставив после себя запах ванили и растерянность. Феликс методично стирал свои перемещения из реальности. Раньше его график читался легко: дом — работа — поиск Хенджина. Теперь всё сломалось. Он купил билет в кино на самый поздний сеанс артхауса, который гарантированно ненавидит. Написал короткое сообщение: «Не жди, ушел в кино». Без уточнений. Без вопроса «можно я пойду?». Когда фильм закончился, на улице лил ледяной дождь. У выхода, под козырьком, стоял тот самый парень в промокшем берете. Словно ждал именно его. — О, привет! — обрадовался он, будто встретил старого друга. — Тоже не понравился финал? Пойдемте, я знаю отличную круглосуточную лапшичную здесь за углом, согреемся. Меня, кстати, Тео зовут. И Феликс пошел. Потому что план нужно доводить до конца. Потому что внутри сидела мелкая, ядовитая мстительная радость. Тео взял его за руку прямо посреди лужи, чтобы перевести через дорогу. Рука теплая, пальцы уверенно переплетаются с пальцами Феликса. Никакой неловкости. Никаких «извини, можно я тебя потрогаю?». Ведут. Твердо, спокойно, как ведут человека, чье согласие подразумевается само собой. Куда? Да какая разница. За угол, в тепло, в жизнь, которая больше не вращается вокруг расписания дежурств одного конкретного врача. Они сидят в забегаловке. Пар над бульоном застилает глаза. Тео подкладывает Феликсу самые жирные куски говядины, смеется над его шутками, слушает внимательно. — Ты какой-то слишком напряженный для ночи среды, — говорит Тео, касаясь запястья Феликса своим пальцем. — Кто-то обидел? Феликс хочет соврать. Сказать про тяжелую смену. Но вместо этого смотрит в сторону, туда, где заканчивается свет уличного фонаря, и впервые за долгое время позволяет себе быть честным хотя бы в молчании. Ему плевать, что подумает стажер. Плевать на лапшу. Внутри все дрожит от адреналина и страха. Тео оказался идеальным. Настолько, что это начинало бесить. Он не просто подыграл в тот вечер у лапшичной. Он вошел в роль с пугающим энтузиазмом художника, дорисовывающего шедевр. Утром Феликса разбудил курьер с крошечным горшком суккулента и запиской: «Для твоего утра». Днем — сообщение с приглашением на закрытую выставку современного искусства в галерею на Патриарших. Вечером они гуляли по набережной Яузы, потому что «луна сегодня отражается в воде как-то особенно трагично». Тео писал стихи. Настоящие, печатные, на плотном картоне кремового цвета, которые он оставлял между страницами книг Феликса. — Это о тебе, — шептал он во время прогулок, заглядывая в глаза снизу вверх. — О том, как свет запутывается в твоих ресницах. И целовал. Нежно, медленно, изучающе. Так целуют музейный экспонат, который боятся повредить. Руки Тео всегда были теплыми, дыхание — мятным, а свитера — идеально выглаженными. Никаких колючих щетин, въевшегося запаха больницы или дешевого растворимого кофе. Рай для любой нормальной психики. Вчера Тео превзошел сам себя. Пришел к Феликсу домой с бумажными пакетами из дорогого гастронома. Сам накрыл стол на двоих: зажег свечи, достал тяжелые бокалы, открыл бутылку красного сухого, которое пахнет летом и дубом. Расспросил про смену бариста, посочувствовал хамоватому клиенту, погладил кота за ухом именно так, как тому нравится. Идеальный партнер. Мечта любого здравомыслящего человека. Тот самый момент, когда нужно растаять, как пломбир на июльском солнце, прижаться щекой к надежному плечу и забыть обо всем. Феликс сидел напротив этого воплощения заботы, пил вино стоимостью в его недельную зарплату и чувствовал только глухое раздражение. И сосущую пустоту под ребрами. Потому что мозг может сколько угодно твердить: «Смотри, какой он прекрасный. Смотри, как он заботится. Бери и владей». Но сердце — этот слепой, безмозглый кусок мышцы — отказывалось подчиняться логике. Оно хотело обратно в хаос. Оно требовало Хенджина. Со всеми его невыносимыми атрибутами. Хотелось услышать, как в замке скребется ключ в три часа ночи. Не звонок в дверь, нет — именно тяжелый, неуверенный проворот ключа. Чтобы войти, споткнуться о коврик и замереть в прихожей, привалившись плечом к косяку. Пальто расстегнуто на одну пуговицу, волосы стоят дыбом от ветра, под глазами черные круги врача после суток дежурства. — Есть че пожрать? — прохрипит он вместо приветствия, даже не глядя на Феликса. Голос сорванный, взгляд расфокусированный. — Если нет, я готов жрать твой кошачий корм. Только насыпь мне тоже в маленькую миску, чтобы поржать. И устало, криво ухмыльнется, доставая сигарету. Щелкнет зажигалкой, выдохнет дым прямо в форточку, хотя сто раз обещал курить только на балконе. Весь пропахший чужими лекарствами, антисептиком и усталостью такой плотности, что ее можно резать ножом. Вот чего хочет эта глупая мышца. Она скучает по тому, кто никогда не спросит разрешения войти. Кто исчезнет на неделю, а потом материализуется посреди кухни, залезет в холодильник спиной вперед и будет жаловаться на жизнь: — Представляешь, Юна решила уйти в косметологию... У меня ноготь сломался... Купил новые кисти, дерут втридорога... Никаких изящных бесед об искусстве. Никакого вина при свечах. Глупые шутки уровня школьного КВН, жалобы на погоду и бесконечное, эгоцентричное «я». Но иногда, очень редко, сквозь эту броню прорывалось то единственное, ради чего Феликс был готов терпеть весь остальной цирк. Когда Хенджин уже доест свой остывший рамен (который Феликс все равно разогреет), докурит вторую сигарету и вдруг затихнет. Посмотрит на него этим своим тяжелым, трезвым взглядом, от которого внутри всё переворачивается. Наклонится через стол, мазнет костяшками пальцев по чужой щеке и спросит тихо, почти беззвучно: — Скучал? ... Хенджин влетел в квартиру без стука — просто плечом высадил хлипкий английский замок, который Феликс забыл защелкнуть на верхний засов. Дверь с грохотом ударилась о стену, посыпалась штукатурка. В прихожей пахло чужими духами и озоном после дождя. На вешалке чужое кашемировое пальто висело рядом с его собственной потертой кожанкой как оскорбление. Из гостиной лился теплый свет торшера и доносился тихий смех. Он замер на пороге кухни. Картина маслом: идеальный мальчик Тео в фартуке поверх рубашки поло переворачивает что-то на шипящей сковороде. И Феликс. Сидит за столом, подперев щеку рукой, улыбается так мягко, как не улыбался Хенджину уже полгода. Перед ним лежит открытая книга со стихами. Теми самыми, криво напечатанными на принтере. — Он мне написал стихи, — говорил Феликс своим бархатистым голосом, от которого у Хенджина всегда подгибались колени. — Представляешь? Лично. А потом мы пошли в галерею Бруно. Там инсталляция из света... Тео обернулся, увидел застывшего в дверях доктора и вежливо, профессионально кивнул: — О, добрый вечер. Я почти закончил соус к пасте. У вас потрясающий парень, он столько всего знает об искусстве. Хенджин проигнорировал его. Проигнорировал запах дорогого вина и базилика. Его взгляд был прикован только к Феликсу. К тому, как тот чуть смущенно опускает ресницы от похвалы этого прилизанного эстета. — Верный оруженосец завел себе парня? — голос Хенджина прозвучал глухо, как сквозь вату. С ровного места. Просто взял и завел. — Серьезно, Лисенок? Стихи? Галерея? Феликс вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Мягкость слетела с него шелухой. — Не начинай, Хенджин. Мы просто ужинаем. — Ужинаете? — Хенджин шагнул вперед, наступив на хвост спящему под табуреткой коту. Кот взвыл дурным мявом и пулей вылетел в спальню. — Конечно! Вы тут винцо попиваете, про высокое искусство беседуете. А кота кто кормит вообще? Или вы его тоже с собой по оранжереям таскаете? Ему плевать на импрессионистов, Феликс, ему нужен влажный корм дважды в день! Тео аккуратно положил деревянную лопатку на край сковороды. — Послушайте, я думаю, нам стоит поговорить наедине, когда вы успокоитесь. Феликс имеет право на личную жизнь... Это стало последней каплей. «Имеет право». Как будто Хенджин запрещал. Как будто он тюремщик. Хенджин медленно повернул голову к Тео. Уставший врач исчез. Остался хищник, у которого пытаются отобрать добычу. — Тебя забыли спросить, эстет, — процедил он. — Ты хоть знаешь, почему он сейчас сидит здесь, а не спит дома? Потому что я вчера задержался на смене. Спасал чью-то идиотскую жизнь. Приполз домой выжатый до состояния половой тряпки. Попросил воды. А мой... верный оруженосец обиделся, что я не устроил ему романтику. Он обошел стол, нависая над Феликсом. От него пахло больницей, дождем и дешевой водолазкой, которую он натянул впопыхах. — Кто будет смотреть на меня с усталостью, Лис? — спросил он тихо, но так, что у Тео дернулась рука к телефону вызвать полицию. — Когда я прихожу похожий на труп, потому что трое суток не спал. Кому я буду скидывать свои дурацкие кисти для акварели, которые купил втридорога? Кого я буду бесить в этой жизни своими внезапными появлениями посреди ночи? Тео открыл рот, чтобы возмутиться, но Хенджин даже не взглянул на него. Все его внимание было направлено на Феликса. Глаза потемнели от бешеной, неконтролируемой ревности. — Эта девушка, фарс ради прикола, да? — он ткнул пальцем в сторону книги со стихами. — Разве ты не видишь, слепой ты придурок, что я тянусь к тебе?! Каждый чертов раз, когда я покупаю этот твой рамен на окраине или ищу новый вкус лапши — это просто способ не сойти с ума, пока я не могу прийти к тебе! Мне больше некого гладить по волосам, когда я до смерти хочу спать! ... Дверь хлопнула так, что с косяка осыпалась последняя краска. Хенджин ворвался ураганом — всклокоченный, пахнущий больничным спиртом и дешевым табаком из автомата внизу. Он не стал разуваться. — Чего он несет?! — заорал он с порога, размахивая руками перед лицом Феликса. — «Я к тебе тянусь»! Да если бы ты был мне нужен, я бы давно уже приполз на коленях! Я просто заходил пожрать, Лисенок! Ты моя удобная мебель, мой верный оруженосец! Он схватил со стола бокал с недопитым красным вином — то самое, которое Тео открывал для атмосферы — и залпом выпил. Поморщился от терпкости, швырнул пустой хрусталь в раковину (тот чудом не разбился) и навис над сидящим на стуле Феликсом. — Галерея ему! Стихи! — брызгал слюной Хенджин, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от тарелки с остывшей пастой. — Думаешь, я не вижу? Миссия «вызыви ревность» сработала, да? Поздравляю! Что теперь? Легче стало? Мне кто будет волосы гладить, когда я до смерти устал? Кого мне бесить в этой жизни?! Феликс молчал. Только одна тяжелая слеза, которую он больше не мог держать внутри, медленно скатилась по щеке, оставляя соленый след. Тео тут же оказался рядом. Обнял за плечи, мягко, но твердо отодвигая от разъяренного врача. — Тише, всё хорошо. Не слушай его, он всегда такой, когда боится потерять контроль, — шептал Тео успокаивающе, вытирая слезу большим пальцем. — Пойдем, я заварю тебе чай. А этому... доктору пора домой. Хенджин замер с открытым ртом. Увидел эту картину — чужие руки на плечах Феликса, чужой запах парфюма, абсолютное спокойствие эстета посреди устроенного им хаоса. Понял, что перегнул палку. Что показал слишком много. Развернулся, пнув ножку стула, и вылетел вон, снова забыв свое пальто. Кот, спавший в ногах, недовольно дернул ухом, потянулся и свернулся обратно в пушистый клубок. Теплый комочек. Идеальный антистресс. Миссия действительно сработала. Ревность сожрала Хенджина изнутри и выплюнула вот это жалкое, уязвимое чудовище. Но легче не стало. Наоборот. Внутри образовалась такая сосущая пустота, что заболели зубы. Тео еще долго сидел рядом, рассказывал что-то про выставку современного фарфора, покачивал стакан с водой. Успокаивал. Хороший парень. Ему бы такую же тихую гавань, а не этот шторм. Феликс смотрел на него и понимал: он здесь лишний. Этот уютный свет, эти стихи, эта забота — они для людей без шрамов. На следующий день, собрав сумку с самым необходимым, Феликс оставил на столе ключи и записку: «Уехал подумать. Кот накормлен. Прости». Просто исчезнуть. Молча. Чтобы дать всем отдышаться. Снять крохотную студию на другом конце города. Мест много не надо — кровать, стол, кофемашина. Главное, чтобы никто не дышал в затылок. Но оказалось, что найти человека в огромном городе — задача почти невыполнимая. Особенно если этот человек намеренно прячется. Тео поднял на уши всех. Свой цветочный магазинчик, коллег-реставраторов, даже владельца той самой лапшичной. Через два дня круглосуточных поисков выяснилось: Феликс снял угол в хостеле возле вокзала. Тео приехал туда вечером, привез горячий суп в термосе и плед. — Выходи, — тихо сказал он через закрытую дверь. — Я знаю, что ты там. Еда стынет. И кот орет вторые сутки, соседи скоро участкового вызовут. Мы не злимся. Открой. Тишина. Только глухое, ритмичное тарахтение кота, который скребся с той стороны. Прошло пару дней. Тео приезжал каждое утро и каждый вечер. Оставлял еду под дверью. Звонил. Сообщения висели непрочитанными. Феликс выходил только ночью, купить воды и сигарет, натянув капюшон до самого носа, и возвращался обратно. Он просто лежал. Смотрел в серый потолок дешевого номера. Руки сложены на груди, как у покойника. Поза эмбриона давила на ребра, но развернуться не было сил. А потом звонки прекратились. Остался только настойчивый стук. — Феликс. Я знаю, что ты дома. Если ты не откроешь, я вызову полицию. Скажу, что чувствую запах газа. Они вскроют дверь вместе с хозяином здания. Тебе оно надо? Проблемы с законом бариста? Замок тихо щелкнул — у Хенджина всегда были дубликаты от всех его нор. Дверь открылась без стука, впуская в душную темноту студии запах мокрого асфальта и озона. Хенджин вошел как к себе домой. Бросил на пол тяжелый бумажный пакет из зоомагазина, из которого тут же донеслось возмущенное шуршание кота по ту сторону двери. Одним движением ноги захлопнул створку. Свет зажигать не стал. Плюхнулся на скрипнувший под весом худого тела стул, который стоял у самого входа. — Я думал, ты съехал, — сказал он в пустоту, звеня ключами. — А ты просто сдохнуть решил красиво? Эстет хренов. Он звучно открыл банку дешевого пива. Ш-ш-крак. По комнате поплыл горький солодовый запах. Телевизор на стене ожил с громким шипением помех — Хенджин ударил по пульту костяшками пальцев, прибавляя звук почти на максимум. Пусть будет шум. Мертвецы тишину любят, а живые звуки терпеть не могут. Пакет снова зашуршал. Хенджин тяжело поднялся, перешагнул через брошенные посреди комнаты кеды Феликса и прошел к миске. Звякнула металлическая ложка о керамику. Две банки премиального паштета с лососем открылись практически одновременно. Кот вылетел из своего укрытия под диваном так, словно наступил конец света, и принялся чавкать за обе щеки прямо на полу. Убедившись, что животное живо и довольно, Хенджин вернулся. Тяжело опустился на край кровати. Матрас просел. От него пахло больницей, дождем и усталостью. Он сделал большой глоток пива, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в экран телевизора, где какой-то политик беззвучно разевал рот. Феликс лежал пластом, глядя в потолок. Руки сложены на груди. Ни один мускул не дрогнул. — Там, в кафе, тебя спрашивают, — нарушил тишину голос врача, перекрывая орущий телевизор. — Я заходил сегодня. Передать, что ты решил больше не работать? Ну ладно, бариста нынче не в цене. А дальше что, Лисенок? План такой? Будешь лежать лицом в стену, пока мох не вырастет? Тяжелая рука легла поверх сложенных рук Феликса. Холодная от жестяной банки пива. — Тебе-то что? — голос был хриплым, сломанным, совершенно чужим. Как будто песок пересыпали по наждачной бумаге. Хенджин фыркнул. Не зло — устало. Перевел взгляд с экрана на профиль друга. Под глазами залегли тени гуще, чем у самого Хенджина после суток дежурства. Кожа бледная, губы обкусаны в кровь. — О, говорит, — передразнил Хенджин, кривя губы в ухмылке, которая не затронула глаз. — Люди, говорит. Я думал, труп. Уже мухи вокруг летают, жужжат, место бронируют. Пришлось их разогнать, чтобы самому прилечь. Уступил бы дамам очередь, чего уж там. Он допил пиво одним глотком, смял банку в кулаке и швырнул ее в угол. Металл глухо брякнул о линолеум. — Вставай, — сказал он уже тише, наклоняясь ниже. Теперь они смотрели друг другу в глаза. — Ты выиграл, доволен? Выгнал Тео, выгнал меня. Сидишь один в своей идеальной чистоте. Только знаешь что? Твой художник приходил ко мне. Искал тебя. Принес мой старый шарф, потому что «Хенджин простудится». Носит твой плед в рюкзаке, идиот. Спрашивал, какие цветы ты любишь, чтобы оставить их под дверью. Хенджин наклонился еще ближе, нависая над ним, опираясь второй рукой о матрас. — Ему такого же счастья, да? Такого вот прекрасного, тихого мальчика? — его дыхание коснулось губ Феликса. — Только тебе это не нужно, Лис. Ты же сам орал, что я бесю. Что я прихожу ночью, пожрать прошу и спать падаю. Что кот голодный. Вот она, твоя идеальная жизнь. Никого нет. Никто не дышит перегаром тебе в макушку. Никто не занимает ванную на час. Тишина. Спи давай. Он попытался отстраниться, но Феликс вдруг дернулся. Резко, рывком, ломая свою мертвую статику. Его пальцы судорожно вцепились в рукав чужой мокрой куртки, притягивая обратно. Ноги переплелись с ногами Хенджина. Глаза, секунду назад мертвые, блестели от слез и паники. — Не уходи, — прошептал он одними губами, сглатывая ком в горле. — Пожалуйста. Просто... ложись рядом. Мне очень страшно одному. ... Хенджин замер. Его рука, уже потянувшаяся выключить орущий телевизор, застыла в воздухе. Он медленно повернул голову. В полумраке студии белки его глаз казались неестественно яркими. — Страшно одному? — переспросил он тихо, и от этой обманчивой тишины у Феликса по спине пробежал холодок. — А мне, думаешь, курорт был? У тебя тут парень поселился! Я дверь открываю своим ключом, а там этот... эстет. Стоит, улыбается так вежливо, галстук поправляет. И ты ему улыбаешься. Сидишь рядом, пока он тебя обнимает. Пока он тебя целует, Лисенок! Хенджин резко сел на кровати, скрипнув старыми пружинами. Запах больницы и дождя ударил в нос с новой силой. Он ткнул пальцем в сторону подушки Тео, которая сиротливо лежала на полу. — А я?! Я что должен был делать? Стоять под дверью и слушать, как вы там воркуете про импрессионизм? Думаешь, мне было приятно знать, что кто-то гладит тебя по волосам вместо меня? Кто приносит тебе чертовы стихи?! Феликс тоже приподнялся на локтях. Сна как не бывало. Взъерошенный, злой, со следами слез на щеках, но живой. Он смотрел исподлобья, хмуря светлые брови. — Заткнись, — процедил он сквозь зубы. Голос еще хрипел после долгого молчания, но в нем прорезалась сталь. — Заткнись и останься. Ложись обратно. Иначе катись к своей Юне, раз тебе так невыносимо смотреть на чужое счастье. Выбирай, Хенджин. Они смотрели друг на друга секунду. Две. Три. Два барана на узком мосту. Оба ранены, оба горды до безумия, оба смертельно боятся сделать первый шаг навстречу. Идеальная пара идиотов. Словно сложный пазл из тысячи кусочков внезапно щелкнул и встал на место — криво, косо, с зазубринами, но идеально совпадая контурами. Скорпионы в одной банке, которые жалят друг друга просто потому, что находятся слишком близко и им обоим больно. Вместо того чтобы портить нервы криками, надо было просто молча обниматься. Но это было бы слишком просто для них. Хенджин шумно выдохнул через нос, отчего его челка качнулась. Махнул рукой, сдаваясь. Тяжело рухнул обратно на матрас, буквально впечатывая Феликса в продавленную сетку. — Бесишь, — буркнул он куда-то в шею Феликса, натягивая одеяло до самых ушей. — Какого черта ты вечно заставляешь меня чувствовать себя последним мудаком? Кот, разбуженный их возней, недовольно мявкнул, спрыгнул с поясницы, сделал круг почета и снова залез сверху, требуя компенсации морального ущерба. Феликс закрыл глаза. Мышцы, сведенные судорогой напряжения, начали медленно расслабляться. Он понял простую истину, которую отказывался видеть все эти месяцы: не нужно бегать, искать или устраивать спектакли с художниками. Не нужно держать оборону. Достаточно просто затихнуть. Ураган по имени Хенджин всегда появлялся из ниоткуда сам. Всегда находил способ просочиться сквозь любые стены. Главное — не запирать верхний засов. На следующий вечер замок снова щелкнул без спроса. На пороге стоял Хенджин. Пахло дождем, табаком и горячей сырной пиццей. В руках — два огромных картонных бокса и бумажный пакет, из которого торчали горлышки стеклянных бутылок колы. — Мне сказали, бариста сегодня уволился окончательно, — сказал он прямо с порога, проходя на кухню и ногой закрывая дверь. — Решил, что жрать картон в одиночестве — плохая примета. Бери тарелки. Или будем рвать руками, мне плевать. Он кинул коробки на стол. Сырная — толстым слоем тянущегося чеддера, вторая — пепперони, брызжущая маслом. Любимая феликсовская и его собственная. Никаких извинений. Никаких объяснений. Просто факт присутствия. Они ели прямо в темноте гостиной, включив только тусклую подсветку телевизора. Жевать горячую пиццу в темноте оказалось даже вкуснее — ничего не отвлекает от вкуса соленого теста, острого соуса и тягучего сыра. Кот терся о ноги Хенджина, выпрашивая свою долю. ... Тео оказался настолько прекрасным, что рядом с ним становилось стыдно за собственную несовершенность. Он не просто принял отказ — он понял его правильно. Пришел на следующий день после скандала Хенджина, принес Феликсу свежий круассан и новую книгу стихов того самого автора из галереи. Сказал: «Я слишком светлый для твоих теней, Лисенок. Но я буду здесь, если тебе понадобится чистый лист». Портить такое чудо своим хаосом было бы преступлением. Поэтому, когда Тео ушел, оставив в воздухе запах лаванды и уверенности, Феликс посмотрел на тяжело дышащего от возмущения Хенджина и выдал ультиматум: — Ты это начал. Теперь исправляй. — Что именно? — опешил врач, стягивая мокрую куртку через голову. — Найди ему пару. Вот хоть откуда. Выпиши стоматолога из другого города, укради кого-нибудь с улицы, своди его на выставку фарфора, где люди знакомятся глазами над чашками. Мне нужен кто-то такой же... идеальный. Чтобы он был счастлив. Иначе я сам на нем женюсь от безысходности, а ты будешь моим свидетелем. Хенджин подавился воздухом, закашлялся и впервые за вечер искренне расхохотался. Громко, взахлеб, утирая выступившие слезы. — Женишься? На этом галстуке? Ладно, бариста. Будет сделано. У меня как раз есть знакомый патологоанатом, очень интеллигентный мужчина. Думаю, они найдут общий язык над формалином. Феликс тоже фыркнул, чувствуя, как отпускает многодневное напряжение. Они оба стоят друг друга. Два скорпиона в банке, которые наконец поняли, что вместо того, чтобы жалить, можно просто прижаться друг к другу хвостами. Утро встретило их запахом озона и холодом. Идиллия закончилась там, где начались счета за квартиру. Феликс открыл глаза в пять утра. В горле пересохло, голова гудела. Пять дней отсутствия. Или больше? Календарь в телефоне пестрел пропущенными уведомлениями. Деньги, отложенные на аренду студии, почти закончились — большую часть пришлось отдать хозяину квартиры в качестве штрафа за внезапный съезд и сорванный договор. Вставать было физически больно. Мышцы атрофировались от лежания лицом в подушку. Но желудок настойчиво требовал кофе, а кот — жратвы. Да и Хенджин спал на соседней подушке, смешно приоткрыв рот и закинув на Феликса тяжелую руку, словно боясь, что тот снова исчезнет. Смотреть на это и уходить казалось предательством, но оставаться голодным — глупостью. Он выполз из-под одеяла. Квартира была крохотной, но теперь в ней кипела жизнь. На сушилке висели боксеры Хенджина вперемешку с его собственными футболками. На полу валялся забытый скальпель (врач забыл его в кармане халата перед стиркой). Кот путался под ногами, исполняя танец голода. Работа встретила его ледяным равнодушием менеджера и звоном кассового аппарата. — Ли, тебя не было пять смен, — сказал босс, даже не поднимая глаз от планшета. — По договору прогул более трех дней без справки... — Я знаю, — перебил Феликс, протирая кофемашину трясущимися руками. — Плюс штраф за невыход группы. Минус из зарплаты. И раз уж ты так любишь отдыхать, вот график на эту неделю. Четыре смены подряд. Дворак заболел, закрывать некому. Не нравится — дверь там. Штраф сожрал половину аванса. Оставшихся денег хватило бы только на дешевый корм и лапшу. Но выбора не было. Пришлось натянуть форменную футболку, улыбнуться первому утреннему клиенту и начать танцевать между сиропами и пароотводами. К концу четвертой двенадцатичасовой смены ноги гудели так, будто по ним били молотком. Спина сгорбилась. Руки пахли кофейными маслами и молоком. Но вечером, возвращаясь домой, Феликс поймал себя на мысли, что предвкушает этот вход. Свой ключ легко провернулся в замке. ... Дверной замок щелкнул ровно в восемь вечера — время, когда Феликс обычно только начинал свою вторую смену. Но сегодня был законный выходной, вырванный зубами у менеджера после четырех суток ада. В прихожую выплеснулся запах улицы и дешевого табака. — Я дома! — крикнул Феликс, стягивая с ног кеды. Ноги гудели так, словно он весь день бегал марафон по раскаленному асфальту. Из кухни не донеслось привычного одинокого звона вилки о тарелку. Оттуда пахло жареным мясом, луком и чем-то терпко-сладким. И слышалось тяжелое сопение. Феликс заглянул за угол. Картина маслом: Хенджин стоял у плиты, колдуя над огромной сковородой. Он был без футболки, в одних пижамных штанах, босиком на холодном линолеуме. Пот блестел на ключицах, лицо сосредоточенное, как при сложной операции. А рядом, оседлав стул задом наперед и сложив мощные руки на спинке, сидел Чонин. Тот самый «мужик с работы». Пыхтел, как старый паровоз, щеки пылали свекольным румянцем от духоты маленькой студии, но уходить явно не собирался. Кот терся о его тяжелые берцы, пытаясь открыть молнию языком. Хенджин резко обернулся на звук шагов, сжимая в руке лопатку, как холодное оружие. Увидев Феликса, он едва заметно расслабил плечи, но взгляд остался волчьим. — Привет, шеф, — пробасил Чонин, улыбаясь во все свои тридцать два зуба. — Мы тут это... дегустацию проводим. Доктор сказал, ты пашешь как проклятый, надо восполнять белок. Феликс медленно снял рюкзак со спины, положил его на пол. Посмотрел на идеальный ужин на троих. На чужие ноги в своей кухне. На то, как вольготно развалился этот качок. Тео бы сейчас предложил сесть, спросил, не хочет ли гость чаю, похвалил бы интерьер. Этот просто дышал перегаром и чесал кота между ушами. Потому что Феликс ни разу не дал отпор Тео. Ни единого слова против. Позволял гладить себя, позволял приносить стихи, позволил остаться в этой квартире своим светом. И Хенджин сделал выводы. Если Лисенок позволяет одному идеальному мужчине ошиваться здесь постоянно, значит, для него нормально присутствие мужчин вообще. Логика скорпионов всегда была извращенной, но железной. Феликс мотнул головой в сторону спальни. Жест был коротким, резким, не терпящим возражений. «Пошли. В спальню. Скорпион мой». Чонин удивленно приподнял бровь, глядя на друга: — Ого. Интимные тайны? Ладно, я тогда пока соус помешу... Как только дверь спальни закрылась, отрезая их от запаха готовки, Феликс впечатал Хенджина спиной в стену. Не больно, но твердо. Прижался вплотную, дыша ему в шею. — Где твой мужик с работы?? — прошипел он прямо в сонную артерию. Голос дрожал от усталости и глухой ярости. — Он придет? Сегодня? Обещал же! Хэнджин попытался сделать невинное лицо, насколько это возможно, когда тебя прижимают к обоям. — Обещал, — промямлил он, пряча глаза. — Но не сегодня. У него там... семейные обстоятельства. Кошка рожает или типа того. Я что сделаю... — Ты идиот, — выдохнул Феликс. Его ладони легли на горячую грудь врача. — Ты притащил сюда этого лося, чтобы мне доказать, что тебе плевать, да? Смотри, Лисенок, у меня есть друзья-качки, я востребован! Только вот лось сидит на моей кухне и жрет мою еду, а я хочу выгнать всех и лечь спать. — Он просто друг! — возмутился Хенджин, упираясь руками в плечи Феликса. — Ему скучно одному! — Скучно ему будет через пять минут, если он не пригласит своего коллегу поговорить, — голос Феликса стал опасно тихим, бархатным. Таким тоном он обычно сообщал клиентам, что миндального молока нет. — Или я завтра иду с ним в кино. Куплю билеты на последний ряд. Куплю самый большой попкорн. И мы будем целоваться. Прямо там. На заднем ряду. Под рекламу. ... Тео услышал скрежет ключа в замке и вытер руки о вафельное полотенце. Он как раз закончил протирать свои керамические кружки ручной работы до идеального блеска. В квартире пахло сандалом, свежесваренным эспрессо и чистотой. Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену. Первым ввалился Хенджин — взлохмаченный, шумный, сбрасывающий куртку прямо на пол. За ним, заполняя собой весь дверной проем, шагнул Чонин. Тео замер с поднятой рукой, так и не успев поставить кружку на полку. Его глаза расширились, превращаясь в два блюдца — точь-в-точь как у кота, который увидел огромную, наглую собаку, зашедшую на его территорию. Зрачки сузились от шока. Милый Феликс был... ну, милым. Худощавый, нервный, вечно кутающийся в оверсайз-свитера. А это? Это было стихийное бедствие из раздела «спортивный стиль». Руки-базуки, которые едва помещались в рукава растянутой белой майки-алкоголички. Широченные плечи, перекрывающие свет из коридора. Шея толщиной с ногу Тео. Снова мужчина прямиком из разворота мужского журнала белья, только этот почему-то решил зайти к нему домой выпить чаю. Чонин проигнорировал культурный шок хозяина студии. Он прошел прямиком к кухонному острову, сдвинул в сторону вазу с пионами (Тео специально ставил их для создания атмосферы) и тяжело опустился на барный стул. Достал из пакета пластиковый контейнер. Открыл крышку. Запах вареной куриной грудки без соли и специй мгновенно убил тонкий аромат эфирных масел. — Есть будешь? — буркнул качок, запихивая в рот огромный кусок белого мяса. И зачавкал. Громко, совершенно не стесняясь, роняя крошки на идеально чистый мрамор столешницы. Хенджин тем временем уже хозяйничал в холодильнике Тео, звеня стеклом. — У тебя пиво есть вообще? — крикнул он оттуда. — Или ты только по винам сухоньким? — Там, на верхней полке, крафтовое, — сдавленно ответил Тео, все еще глядя на то, как эстетика его кухни уничтожается одним движением челюстей Чонина. — Светлый эль... — Тащи! Мы сегодня жесть какую-то оперировали, хочу залить глаза. Тео медленно выдохнул. Ладно. Хаос. Он должен принять хаос ради Феликса. Ради того самого пушистого комочка, который сейчас выглянул из спальни, бледный и дерганый после четырех смен подряд. Феликс бросил на Чонина затравленный взгляд, потом посмотрел на Тео извиняющимися глазами: «Прости, я пытался его выгнать, но он тяжелый». Тео расправил плечи. Если гора не идет к Магомету, Магомет начинает окучивать гору белковыми продуктами. Он подошел к Чонину, мягко забрал у него грязный контейнер и поставил в раковину. Налил пива сначала гостю, потом Хенджину, себе оставил чай. — Вы любите стихи? — абсолютно спокойно спросил Тео, облокачиваясь о столешницу рядом с пережевывающим грудку гигантом. Чонин подавился. Грудка пошла не в то горло. Он закашлялся, покраснел еще сильнее и уставился на Тео так, будто тот предложил ему станцевать балет. — Учить нет, — прохрипел он наконец, пытаясь вернуть лицу невозмутимость. — Слушать... может быть. Если громко. Губы Тео дрогнули в улыбке. План начал приносить плоды быстрее, чем ожидалось. — Я просто иногда пишу, — доверительно наклонился он чуть ближе, понижая голос до интимного полушепота. — О свете, о форме, о пустоте. Но оценить некому. Критики говорят, что слишком абстрактно. Вы ведь понимаете толк в формах? У вас потрясающая архитектоника плечевого пояса. Вы не против послушать иногда? Может, во время растяжки или между подходами? Чонин моргнул. Его мозг, привыкший к протеину и весам, отчаянно искал подвох, но находил только искренний интерес и запах хорошего парфюма. — Ну ладно, — осторожно согласился он. — Только я обычно в это время в качалке. Железо тягаю. — О, прекрасно! — просиял Тео. — Я могу прийти туда. Посидеть на скамеечке. Почитать вам вслух, пока вы делаете становую тягу. Представляете, какая акустика там должна быть? Правда, на нас будут смотреть другие спортсмены... ... Чонин возвышался над Тео, как античная колонна. Если бы они встали на весы вместе с олимпийской штангой, стрелка показала бы примерно одинаковое значение — качок мог поднять этого эстета одной левой, даже не напрягая спину, просто за шиворот майки. Сам Тео был чуть выше среднего роста, но казался рядом с новым другом почти прозрачным, тонким и звонким, словно фарфоровая статуэтка. Феликс проснулся от непривычной тишины в половине третьего дня. Один выходной между бесконечными сменами бариста — это святое время, когда мир может гореть синим пламенем, главное, чтобы никто не звенел шейкерами. Голова все еще была тяжелой после четырех суток кофеина, поэтому он просто перевернулся на другой бок, плотнее натянул одеяло на ухо и снова провалился в сон. Когда он окончательно разлепил глаза, за окном уже сгущались синие сумерки. Кот спал у него на подушке, ритмично переминая лапами макушку Феликса. Странно. В квартире пахло не привычным кофейным перегаром или табачным дымом Хенджина, а чем-то... правильным. Запеченными овощами, розмарином и озоном (кто-то явно воспользовался освежителем воздуха). Феликс прошлепал босиком к окну гостиной, выходящему во двор. Прежнего поклонника нигде не было видно. Вообще. Как ушел тогда из галереи под руку с Чонином, так и исчез с радаров. Ни записок в цветах, ни грустных глаз через стекло кофейни. На улице, прямо под фонарем, стояла странная парочка: огромная темная гора мышц что-то увлеченно жестикулировала, а худенький блондин слушал его, задрав голову вверх, и смеялся, прижимая к груди томик стихов. — Я же говорил, сработало, — раздалось прямо над ухом. Хенджин протянул ему кружку с чаем. Он выглядел подозрительно довольным жизнью, развалившись на диване в позе питона. — Что сработало? — Феликс взял горячую керамику, грея заледеневшие пальцы. — То, что ты отдал моего единственного адекватного ухажера своему другу-горилле? — Адекватный ухажер теперь счастлив в зале приседаний, — хмыкнул врач. — А твой эстет нашел свой идеал брутальности. Видишь, воркуют. Сработает пару раз становую тягу — и пойдет писать оду его трицепсам. Главное, Лисенок, мы их сбагрили. Оба полка свободны. Феликс фыркнул в чай. Логика Хенджина всегда напоминала падение кирпича: грубо, внезапно, но эффективно. Действительно, проблема решилась сама собой. Тео больше не будет оставлять стихи в книгах, потому что сейчас он наверняка узнает, сколько белка усваивается за час активной физической нагрузки. Он вернулся в спальню, рухнул обратно на скомканные простыни. У него остался всего один выходной. Нужно использовать его по назначению. Сон — лучшее лекарство от вселенной. Феликс накрыл голову подушкой, отсекая звуки внешнего мира. Проснулся он второй раз, судя по темноте за окном, глубоко за полночь. Но спать дальше не давали голоса. Тихие, приглушенные стеной, доносящиеся с кухни. — ...и вот эту жировую складку нужно убрать полностью, — вещал голос Чонина. Низкий, вибрирующий бас, который обычно заставлял стекла дрожать, сейчас звучал почти нежно. — Ты ешь вообще? Тебя в дверной проем продувать будет. — Метаболизм такой, — обиженно отвечал Тео. — И потом, я творческая личность, мне положено быть эфемерным. Но если тебе нравится... расскажи про правильное питание. Это вообще как? Просто вареная курица каждый день? Без соусов? Бедненький... Феликс сел в кровати. Картина реальности окончательно сложилась в сюрреалистичный пазл. Лисенок и его личный ураган остались одни. Ну, технически втроем, если считать кота, который сейчас громко икнул во сне и дернул задней лапой. В огромном городе найти человека сложно. Выгнать — оказалось делом пары манипуляций. Теперь в студии не пахло чужими духами, не лежали чужие вещи, не приходилось делить пространство с вежливыми призраками прошлого. Осталась только колючая нежность Хенджина, которая заполняла собой всё свободное место, да сытое мурчание кота. И этот звук, пожалуй, был лучшим саундтреком для сна в единственный выходной. Дверь открылась без стука — Хенджин никогда не утруждал себя условностями, если у него был дубликат ключа. Но на этот раз следом за ним в прихожую шагнул Чонин. Феликс замер с губкой в руке над раковиной, полной грязной посуды. Его личный эстет вернулся. Правда, выглядел он иначе: вместо легкого шарфа и берета — массивная спортивная сумка через плечо, от которой пахло раздевалкой и магнезией. — Привет, я это... мимо проходил, — пробасил Чонин, переминаясь с ноги на ногу. Он казался огромным даже для этой просторной студии Тео. — Решил зайти узнать. Как он там? Хенджин прошел прямиком к холодильнику, бесцеремонно заглядывая внутрь. — Понятия не имею, что он смотрит, — честно ответил врач, доставая себе банку пива. Звук открывающейся крышки прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Что может смотреть человек, который пишет стихи про «одиночество стекла»? Наверное, документалки про умирающих пчел или артхаус, где два часа смотрят на стену. Спроси сам, вон он сидит. Тео сидел на подоконнике, поджав под себя длинные ноги, и рисовал углем в скетчбуке. При виде Чонина его лицо просияло так ярко, что Феликсу захотелось отвернуться. Это было слишком мило и неправильно. — О! Ты пришел! Я как раз думал о тебе. У тебя очень интересная линия бедра, я пытаюсь поймать этот ракурс... Чонин смущенно кашлянул, протягивая вперед руки. В них была коробка из лучшей кондитерской города — высокий муссовый торт с зеркальной глазурью. — Это... к чаю. Я подумал, неудобно с пустыми руками. И спросить хотел. А что ты вообще любишь? Кроме железа. Тео спрыгнул с подоконника, принимая коробку двумя руками, словно величайшую драгоценность. — Ну... белок, наверное, — задумчиво произнес качок, когда они переместились на кухню. — Творог обезжиренный пачками ест. Сметану деревенскую любит, хотя говорит, что калории. Орехи эти ваши, кедровые, по цене золота. Ну и стейк иногда. Размером с тарелку. Чтобы с кровью, чтобы сок тек. Он говорил это так буднично, перечисляя продукты из списка покупок, пока Тео нарезал торт тончайшими ломтиками фарфоровым ножом. Для человека, способного согнуть сковороду голыми руками, он выглядел удивительно растерянным в мире тонких материй. Феликс смотрел на эту сцену, чувствуя острый укол вины. Ему казалось, что он подсунул слепому котенку гранату. Что огромный спортсмен сейчас раздавит хрупкого эстета одним неловким движением или ляпнет какую-нибудь грубость, окончательно разбив ему сердце. — Вообще-то я просто в гости зашел, — добавил Чонин тише, глядя, как Тео ставит перед ним чашку тонкого костяного фарфора. Своими пальцами-сардельками он боялся ее коснуться, чтобы не раздавить. — Из друзей у меня никого особо. Тренер да ребята в зале. Поэты редко дружат, им поговорить не с кем, кроме муз... Феликс открыл рот, чтобы вмешаться, спасти друга от самого странного свидания в истории человечества, но рука Хенджина легла ему на плечо. Врач покачал головой и едва заметно улыбнулся уголком рта. «Не лезь. Всё хорошо теперь». И действительно, всё было пугающе нормально. Тео уселся напротив гиганта. Подпер щеку кулачком и начал рассказывать про выставку современного гончарного искусства. Чонин слушал. Не просто ждал паузу, чтобы вставить слово про протеин, а слушал по-настоящему. Кивал огромной головой, хмурил брови, пытаясь понять концепцию «неидеальности формы». Это стало традицией. Раза два в неделю шкаф в коридоре пополнялся новыми коробками от Тео (тот пытался накормить спортсмена правильными углеводами) и пакетами из мясной лавки от Чонина (который считал, что творога много не бывает). ... Парочка Тео и Чонина стала городской легендой их маленького района. Это был союз льда и пламени, эстетики и бицепса, который работал на удивление слаженно. Их свидания напоминали броуновское движение культурного шока. В среду они могли пойти на фильм про зомби-апокалипсис в самый дешевый кинотеатр на окраине — Чонин хрустел начосами громче взрывов на экране, а Тео искренне восхищался гримом и цветовой палитрой гниющей плоти. «Посмотри на этот оттенок зеленого! Настоящий терри-верде!» — шептал он, пока качок увлеченно смотрел, как мозги разлетаются по асфальту. В субботу та же парочка стояла в зале древностей исторического музея. Чонин молча пялился на ржавые наконечники копий, прикидывая их вес в килограммах, а Тео восторженно конспектировал историю керамики эпохи неолита в блокнотик. И главное — никто из них не жаловался. Им было нормально. Только Феликс ходил мрачнее тучи. — Представляешь, — ныл он вечером, размешивая сахар в остывшем чае. — Этот кусок мяса водит моего эстета смотреть, как мертвяки людей жрут. А потом мой эстэт ведет его смотреть на битые черепки! РомантИк у них! А меня? Меня кто куда сводит? Хенджин, ты вообще помнишь, что такое свидание? Хенджин в это время пытался снять ботинки, не выпуская из рук три огромных пакета. Он вернулся после суточного дежурства, осложненного разрывом селезенки у какого-то пьяного водителя. Ноги гудели, спина отказывалась разгибаться, глаза закрывались сами собой. Из пакетов торчали: мешок премиального корма для кота (тот требовал только паштет), ведерко мятного шоколадного мороженого для «милого» и здоровенная охлажденная курица-гриль — потому что дома надо есть нормальную еду, а не растворимую лапшу. Он толкнул дверь плечом, шагнул в полумрак прихожей и нос к носу столкнулся с препятствием. Препятствие пахло спортивным питанием и занимало собой весь дверной проем от пола до притолоки. Чонин стоял, скрестив руки на груди, прямо посреди коридора. Мускулы бугрились даже под свободной толстовкой. Выглядело это так, будто гора решила преградить путь муравью. — Опять мертвый идешь, — констатировал качок вместо приветствия, принюхиваясь к пакету с курицей. — От тебя больницей несет за километр. Лис там сидит, смотрит в одну точку уже час. Жалуется мне в голосовые сообщения. Говорит, вы с ним никуда не ходите. Только я со своим поэтом развлекаюсь, а ты бариста мучаешь. Хенджин попытался обойти его боком, задев бедром косяк. Ему хотелось лечь лицом в подушку и проспать сутки. Но Чонин сделал шаг в сторону, снова перекрывая выход. Его лицо стало серьезным, почти грозным. — Я придумал, — голос качка стал ниже, вибрируя где-то в районе грудной клетки. Таким тоном обычно просят вернуть долг или выйти поговорить. Спорить с этим тембром физически не получалось. — У нас на качалке есть крыша. Техническая площадка. Там никто не ходит, вид на город открывается — огонь. Мы можем накрыть там стол. Тео поможет, он знает, как красиво лампочки развесить, чтобы атмосфера была. Я мясо пожарю нормальное, маринованное. Ты главное — приведи своего лиса. Хенджин прислонился лбом к холодной стене. Мозги после операции работали на минимальных оборотах. — Адрес скиньте, — пробормотал он в пространство. — Ну или напишите на листочке. Я сейчас ничего не запомню, голова пустая... Чонин довольно осклабился, достал огромный фаблет размером с лопату, быстро потыкал пальцем в экран и вырвал чек из ближайшего продуктового пакета. Оборотистый парень. Протянул бумажку врачу. — Через два дня, в семь вечера. Не опаздывай. И скажи ему надеть что-нибудь теплое, там ветер гуляет. Когда монументальная фигура наконец отступила в сторону, пропуская Хенджина в квартиру, врач прошел прямиком в спальню. Сбросил пакеты на пол — кот тут же радостно нырнул головой в корм. Хенджин упал на кровать поверх одеяла, даже не сняв уличную обувь. Курица опасно прижалась к его боку. — Куда ты меня тащишь? — шипел Феликс, пытаясь не зацепиться широким рукавом объемного вязаного свитера за ржавую скобу пожарной лестницы. — На мне кашемир вообще-то! И куда мы лезем в восемь вечера? Лето на дворе, Хенджин! Хэнджин только тяжело дышал снизу, подталкивая его в кроссовок тяжелым берцем. После суточной смены руки плохо слушались, а ноги казались набитыми песком, но пропустить такое он не мог. Чонин прислал координаты и сообщение: «Не опаздывайте, Тео уже там». Разумеется, они опоздали. Сначала Хенджин пытался найти носки, потом искал ключи, которые сам же положил в холодильник вместе с курицей. Подъем по внешней лестнице заброшенного спорткомплекса оказался тем еще испытанием. Перила ходили ходуном, ступени скользили от вечерней сырости, а где-то внизу сигналили машины. — Если я упаду и разобьюсь, — пыхтел Феликс, цепляясь за плечо идущего впереди врача, — моей посмертной маской будет лицо бесконечного страдания. Запомни это для полиции. — Заткнись и переставляй ноги, Лисенок, — прохрипел Хенджин. — Тут невысоко. Когда они наконец перевалились через край плоской крыши, их встретил порыв холодного ветра. Первое, что увидел Феликс — голуби. Наглые городские птицы сидели прямо на накрытом столе, деловито поклевывая виноград из фруктовой тарелки. Один даже примеривался к головке дорогого сыра бри. — А ну кыш, пернатые мародеры! — рявкнул Хенджин так громко, что сам испугался своего голоса. Он схватил первое, что попалось под руку — бутылку вина — и начал воинственно размахивать ею. Голуби лениво, с достоинством оскорбленной знати, взмахнули крыльями и перелетели на соседний кондиционер. Феликс замер, оглядываясь. Приключения вышли знатные, колени содраны, свитер покрыт строительной пылью, но вид открывался невероятный. Весь город лежал как на ладони, расчерченный линиями фар и фонарей. Над столом действительно висели гирлянды — сотни крошечных теплых лампочек Эдисона, сплетенных в сетку над головой. Из маленькой портативной колонки лился тихий джаз. Стол был накрыт почти торжественно: льняная скатерть (откуда она здесь?), приборы, два бокала. И штопор. Настоящий, профессиональный, воткнутый в пробку бутылки бордо. — Ну теперь мы на месте, — выдохнул Хенджин, буквально падая на плетеный стул, который притащили сюда ребята. Он выглядел помятым, счастливым и совершенно живым. Выдернул штопор, привычным движением хирурга вытащил пробку. Раздался хлопок. — Тут здорово, — прошептал Феликс, подходя к краю крыши и глядя вниз. Ветер трепал его светлые волосы, выбившиеся из хвоста. Глаза сверкали ярче городских огней. — Но когда вы успели всё это украсть и принести? Я думал, Чонин умеет только железо тягать... Теперь можно было нести всякую чушь. Хенджин сделал большой глоток вина прямо из горлышка, чувствуя, как алкоголь приятно растекается по пустому желудку. — Да ладно тебе, — небрежно махнул он рукой, стараясь скрыть улыбку. — Отпросился пораньше. Сказал главврачу, что у пациента... эээ... родинка чешется. Сам тут всё украсил. Мебель выносил, соседей доставал, провода тянул. Из-за вентиляционной будки в углу крыши показалась светловолосая голова. Тео помахал им изящной ладонью, сияя своей модельной улыбкой. Рядом с ним маячила массивная тень Чонина. — Мы внизу страховали! — крикнул Тео. — Чтобы лестница вас не сбросила! Приятного вечера! И резко исчез обратно, словно призрак, оставив после себя лишь ощущение идеального сервиса. Голуби, убедившись, что люди заняты распаковкой еды, осмелели и вернулись. Теперь они сидели на парапете и одобрительно урчали, похожие на пушистых котов-переростков. Мясо, которое успел пожарить качок перед уходом, оказалось божественным — сочное, с кровью, завернутое в фольгу, чтобы не остыло. Феликс жевал стейк, пил вино и смотрел на Хенджина. Тот сидел, вытянув длинные ноги, и щурился на закатное небо. Впервые за месяцы бариста видел в нем не просто уставшего врача или наглого сожителя, а кого-то... родного. Того, кто ради него полезет на крышу выгонять птиц. Дорога заняла почти четыре часа. Феликс сидел на пассажирском сиденье, вцепившись двумя руками в потолочную ручку над дверью так, что побелели костяшки. Хенджин гнал по трассе как пилот «Формулы-1», которого подпирают демоны. Стрелка спидометра плясала далеко за сотню, а редкие попутные машины оставались позади со скоростью падающих камней. — Ты нас угробить решил? — проскулил бариста, когда старенький универсал в очередной раз подпрыгнул на колее, едва не чиркнув днищем. — Я сейчас салон испачкаю от страха! — Уснешь же, — коротко бросил врач, не отрывая взгляда от дороги и одной рукой нашаривая в подстаканнике термос с кофе. — Если плестись будем, ты вырубишься еще на выезде из города. А мне потом тебя буди... Он действительно думал, что монотонная езда убаюкает вечно уставшего Лисенка. Но судя по тому, как Феликс всхлипывал при каждом обгоне фуры, бодрости ему было не занимать — только нервной. Когда асфальт сменился пыльным гравием, а впереди показалась синяя полоса горизонта, Хенджин наконец сбросил скорость до человеческой. Машина нырнула в небольшую рощу кривых сосен, и перед ними открылся залив. Феликс выпал из салона, пошатываясь. Ноги затекли, голова кружилась от скорости и свежего морского ветра. Чайки здесь орали так, словно сошли с ума или делили тушу огромного кита прямо над их головами. Волны били о берег тяжело, ритмично, выбрасывая на песок клочья белой пены. Пахло солью, йодом и свободой. — Куда ты меня притащил? — выдохнул Феликс, зарываясь пальцами босых ног (он снял кроссовки еще в машине) в прохладный мелкий песок. Хенджин ничего не ответил. Он уже шел к кромке воды, где был расстелен огромный клетчатый плед — такой большой, что на нем можно было танцевать втроем. На краю пледа стояла плетеная корзинка, два тяжелых стеклянных бокала для вина и бутылка чего-то белого, запотевшего от холода. Рядом лежали свернутые полотенца. Врач обернулся, щурясь от яркого солнца. Выглядел он непривычно расслабленным: волосы растрепаны ветром, щетина стала заметнее, исчезла привычная сутулость врача после смены. — Ну вот, — сказал он просто. — Море. Осенью тут дельфины бывают, Чонин обещал проверить. А пока... Он достал из кармана джинсов две ракушки. Идеально ровные створки гребешка, сложенные вместе. Они образовывали идеальную форму сердца. Гладкие, перламутровые внутри, пахнущие океаном. — Нашел там, у камней, пока воду проверял, — соврал он, протягивая находку Феликсу. Хотя любой, кто хоть раз искал ракушки, знает: найти две абсолютно симметричные половинки одного моллюска, да еще и чистые — это нужно час ползать на коленях по всему берегу. Феликс взял подарок дрожащими пальцами. Посмотрел на море, потом на Хенджина. Ветер трепал его свитер, выдувая из головы все мысли о недолитом эспрессо, недовольных менеджерах и грязной посуде. — Оно шумит, — тихо сказал бариста. — Громче, чем я ору на тебя по утрам. Хэнджин усмехнулся, подошел вплотную и забрал у него одну ракушку. Сжал ее в кулаке. — Зато если будешь орать здесь, никто полицию не вызовет. Иди сюда. Садись. У нас есть сыр, виноград и целых три часа до темноты. Успокаивай свою нервную систему. Вечерний свет, пробивающийся сквозь жалюзи бара, давно сменился густой городской темнотой. Феликс ввалился в квартиру на ватных ногах. Смена выдалась адской: шейкер весил тонну, лед обжигал пальцы до костей, а улыбка намертво примерзла к лицу из вежливости перед шумными гостями. Он мечтал только о том, чтобы рухнуть лицом в подушку и проспать часов двенадцать. Но квартира встретила его тишиной, которая казалась звенящей и неправильной. Из спальни тянулась узкая полоса света. — Хен? — хрипло позвал он, сбрасывая кроссовки. В ответ — ни звука, только глухой стук чего-то плотного о деревянный пол. Феликс толкнул дверь плечом и замер на пороге. Хенджин стоял на коленях посреди комнаты у раскрытого чемодана. Его спина была идеально прямой, плечи напряжены, а движения рук — пугающе методичными. Футболка летит в недра сумки. Следом — аккуратно сложенные джинсы. Зубная щетка. Зарядка. Кроссовки с глухим стуком опускаются на дно. Ни одного лишнего жеста. Лицо парня было скрыто тенью от настольной лампы, но Феликс видел этот знакомый профиль хищника, сосредоточенного на добыче. Только вот добычу упаковывали для отъезда. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле сухим, паническим ритмом. Четыре дня. Чемодан собран не наполовину — там хватит вещей на неделю автономного плавания. Командировка? У врача смены могут быть любыми, но они никогда не начинаются так… внезапно и молча. Без предупреждения. Без «я задержусь». Внутри все сжалось в тугой, холодный комок. Память услужливо подбросила флешбэки: чужие духи на воротнике рубашки, неотвеченные сообщения по ночам, внезапные исчезновения в кино и магазины. Страх был липким, парализующим. Боясь поверить в худшее, Феликс решил зайти издалека, цепляясь за соломинку бытовой логики: — Командировка? — голос прозвучал тише, чем шелест упаковки влажных салфеток, которые Хенджин сейчас утрамбовывал в боковой карман. Хенджин даже не обернулся. Лишь на секунду замерли его руки, сжимающие рулон свитеров. — Почти… — коротко ответили ему. Этот короткий выдох повис в воздухе тяжелее свинца. Это не было похоже на привычную скрытность или подготовку к пикнику. Это звучало как приговор. Кровь ударила в голову. Значит, это правда. Не командировка. Тогда что? Отпуск без него? Новая жизнь, в которой нет места уставшему бариста с вечно пахнущими кофе руками? — А что тогда? — Феликс сделал шаг в комнату, чувствуя, как колени становятся мягкими. Ему казалось, что если он моргнет, эта картинка рассыплется, а его колючка, его несносный, любимый лис уйдет. Навсегда. Внезапно. Оставив после себя лишь запах дорогого парфюма и пустоту. Именно в этот момент Хенджин наконец поднял голову. И увидел лицо своего парня. Бледное, осунувшееся, с огромными темными глазами, в которых плескался чистый ужас брошенного ребенка. Уголки губ Хенджина дрогнули, румянец сошел с его щек. Он медленно выпрямился, вытирая ладони о спортивные штаны. И тут плотину прорвало. Слез не было слышно — Феликс вообще перестал воспринимать звуки, кроме оглушительного стука собственной крови в ушах. Просто горячие капли покатились по его собственным щекам, оставляя мокрые дорожки. Они падали беззвучно, одна за другой, прямо на домашнюю футболку. Он не рыдал, просто сидел на самом краю их общей кровати, обхватив себя руками, словно пытался удержать внутри распадающиеся кости. Маленький, перепуганный зверек, которого загнали в угол. Хенджин дернулся так резко, что едва не опрокинул лампу. Забыв про застегнутую сумку, он метнулся к кровати. Опустился на пол между ног Феликса, бесцеремонно отпихнув свой идеальный порядок, и крепко, почти больно прижал его к себе, зарываясь носом в ключицу. — Зай, все хорошо... Ты чего? — его голос сорвался, став непривычно высоким и дрожащим. Одной рукой он гладил Феликса по спутанным волосам , второй судорожно вцепился в ткань футболки на его спине. — Ну тихо, маленький, тихо… - Мы на море... - Феликс посмотрел на Хенджина и нервно улыбнулся. ...