Красный и белый.

Декабрь 1919 года. Изба на окраине небольшого уездного города в Сибири. Из-за прикрытых ставней едва можно было разглядеть свет слабой керосиновой лампы, но он всё равно давал возможность увидеть традиционный русский рисунок на наличнике. Он прилично облез, так как даже покрасить было не кому, вернее есть кому, но им явно не до косметических работ. Эта изба служила штабом 12 роты армии, которая осталась отрезана от основных соединений. Ни Келлер, ни Колчак о ней уже не вспоминали, у самих в головах была эвакуация резиденции Верховного правителя России из Омска в Иркутск. Всё из-за предательства Украинского соединения посерёд фронта... Можно было из Воронежа начать наступление на Москву и раздавить красную заразу. Но теперь всё это пыль, бред и копоть на стекле этой самой керосиновой лампы. Перед ней за столом сидело три человека. Первым был унтер-офицер; высокого роста; брюнет; с начитанным, но молодым лицом и частой ехидной улыбкой. Молчалив, порой холоден к солдатам, но он не был жестоким. Исполнительный, работоспособный, отлично разбирался в картах. Звали его Даниил. Напротив него, сидел подпоручик со смуглой кожей, тоже брюнет. Его имя: Ричард, родом из Риги. Ростом невысокий, но вполне храбр, учитывая, что на груди красовался Георгиевский крест IV степени. Он получил его, спасая из-под обстрела своего командира в чине поручика, когда ему пуля пробила ступню. Тот сидел поодаль, смотря на свет лампы. В его руках была гитара без седьмой струны, порвалась. Он тихо наигрывал старый казацкий романс: "Не для меня прийдёт весна...". Русые волосы был растрёпанными, а на миловидном лице отпечаталась усталость, безысходность и даже блаженная обречённость. Только со своими штабными он мог показывать эти эмоции, когда рота осталась одна, а командовать стал именно поручик, когда должен быть капитан, уставные взаимоотношения уступили место обычным, человеческим. Они держались друг за друга, умудряясь поддерживать порядок среди солдат. Его звали не по невзрачному имени: Алексей, а по прозвищу. Однажды на обеде, Алексей шёл через небольшую просеку, держа ложку в одной руке и котелок с кашей в другой. Ложка смотрела кверху и поручик что-то активно ей жестикулировал, споря с самим собой, о чём, он уже и сам не вспомнит. В один момент он услышал выстрел и свист пули совсем рядом. Реакция не подвела, в отличии от точности его покусителя, и он рванул за деревья, наблюдая за кустом, в котором кто-то копошился. Ещё мгновение и прозвучал второй выстрел. Не успел поручик опомниться, как он был уже в расположении вверенного ему когда-то взвода. Котелок остался в просеке, а ложка неведомым чудом приняла на себя пулю, осталась пропаханная горячая канава. Он завидел Даниила и Ричарда, что не понимали, почему командир такой запыханный. — Ваше благородие?.. — Л-л, — пытался выдавить из себя хоть слово Алексей, показывая пострадавший столовый прибор. — Ло-ло-ложка, с-спасла... Подпоручик и унтер-офицер покатились со смеху от растянутого слова. С тех пор, когда они оставались без лишних глаз его называли только Лололошкой. Эти дни они вспоминали с чувствами, и собственной гордости, так как наступление шло полным ходом и казалось, победа так близка, и с ущербностью, так как всё это больше не имело смысла. Перед глазами снова эта треклятая керосиновая лампа, в которой снова закончилось топливо. Керосина хватит ещё на пару вечеров, а чем освещаться дальше? Лучиной, как крестьяне? Впрочем, не о сословной принадлежности разговор, все трое — дворяне не самого большого рода, но по партийной принадлежности кадеты. Конституционные демократы, за конституцию, восьмичасовой рабочий день и нормальный парламент. То что сделали большевики 19 января 1918 года вызывало у них лютое неприятие. Хуже того, Верховный правитель России, адмирал Колчак, сам распустил Директорию, которая базировалась на изначальном Учредительном собрании от 18 января, заявив, что "после победы соберём настоящее Учредительное Национальное собрания, без партийщины". Парни оказались зажаты в политическом бутерброде: их враги уничтожили институты, а их начальник сделал зеркальное. Во многом продолжали сражаться они по инерции, за то, что боролись, оказалось в нынешней формации никому не нужным. Пока поручик Лололошка доигрывал финальный пассаж, Ричард, заливая в лампу топливо, с хрипотцой завёл разговор с Даниилом, который глядел на карту. — Как думаешь, если большевики прямо от сего часа наступать начнут, сколько им нужно будет, чтобы дойти сюда? Унтер-офицер нахмурился. — Меньше суток. Давай не об этом, прошу, и так голова болит. — Ди, — обратился смуглый более по свойски, — но мы же без снарядов почти, хотя бы знать... — Ради Бога, прекрати. — названный с силой сжал карандаш и бросил его на пожелтевшую бумагу. Грифель провёл линию буквально перед передней заставой, обращённой в сторону противника. — Плохой знак... — Ричи, не каркай, — Лололошка наконец-то доиграл последний аккорд, вмешиваясь. — никто не хочет сражаться. Эх, да и нечем... — поручик положил гитару, немного поправил свой шарф в чёрно-голубую клетку, сделанный мамой, что был надет под шинелью, протёр квадратные очки для зрения и надел фуражку. — Воздуху мне мало. С этими словами он вышел из избы, вглядываясь во мглу. Поручик достал из кармана шинели заранее скрученную папиросу и коробок спичек. Пока он вдыхал терпкий дым, в него ненадолго возвращалась вера в жизни. Всё получится, про них вспомнят, снова наступление, а там и Колчака сменит кто менее диктаторский. И заживём. От этих грёз по лицу Лололошки прокатилась слеза. Так он простоял на морозе, пока папироса окончательно не истлела, напевая под нос: "Любо братцы, любо". — С нашим атама-аном... Не приходится тужить... И внезапно темнота поглотила вообще всё. Кто-то приложил его прикладом по затылку. Вот видимо и смерть, ведь офицеров в плен не берут... Но вопреки поручик очнулся на лавке в избе. Голова будто земной шар, раскололась в боли на отдельные континенты, взгляд плыл, но стало понятно, это не их штаб. Здесь пахло чем-то жжённым и спиртным, а потом Лололошка почувствовал, что его спина мокрая, видимо его тащили по снегу. Движения кто-то заметил. — О, очнулся, — бодро заявил звонкий голос, чем-то похожий на его собственный, но будто не усталый. — подъём, белая гвардия, говорить будем. Сам не зная почему, но тело само встало, пусть и голова ещё активнее затрещала. На ощупь поручик нашёл стул, напротив которого сидел силуэт. Взгляд сфокусировался и Лололошка, удивился, его визави был подозрительно на него похож, будто они братья-близнецы. Только вот нет в репертуаре такой широкой лукавой улыбки. Одет он в коричневую шинель с красными петлицами, на столе лежала будёновка с красной звездой. Сомнений нет, перед ним большевик. — Ну-с, — начал, по видимому комрот, судя по двум красным квадратам на рукаве его шинели. — ваше благородие, как вас звать? — но сказать ему не дали, — Лололошка, звучит очень даже ничего. — А это вы откуда знаете? — с раздражением произнёс поручик. На это красный командир встал, прохаживаясь взад и вперёд. Только сейчас заметил, что у него под шинелью повязан шарф, удивительно похожий, только оранжевый, в цвет застёжек шинели. — Твои подчинённые сказали, они кстати живы-здоровы. — сиё несколько успокоило, хоть не убили. — Думаешь, почему вас не убили? По доброте душевной, я из принципа не даю приказ убивать командиров. А я принципам не изменяю и не вру. — Вам, большевикам, знакомо понятие "принципы"? — Именно! Ты наслушался о красном терроре и теперь считаешь всех, от социал-демократов и эсеров до большевиков — отморозками. Спешу разубедить, я сам не такой, кстати, а партия какая? — Кадет... — мрачно произнёс Лололошка, не любит он вспоминать свои политические предпочтения в такие времена. — О как, — это искренне удивило комрота и он сел обратно. — тогда разговор по другому пойдёт. — поручик заинтерсованно взглянул на него. Ему вдруг протянул руку. — Иван Давидович Гаррисман. Лололошка пожал ему руку, хотя не хотел, он не мог понять, почему он чувствует себя так свободно, хотя он — пленник. — Жид что-ли? — не то что бы поручик не любил евреев, но относился с настороженностью, сколько всё таки их пошло в революционеры. — Может быть где-то в десятом колене, фамилия да, говорящая, но по крови скорее нет. И да, я тоже кадетом был. — Как ты тогда к красным попал? — По мобилизации, как я дослужился до ротного... Не спрашивай, это не больше чем за "красивые глазки", буду честен, никого не убивал лично и конкретных приказов не отдавал. — Врёшь, невозможно на войне... — Ты сомневаешься, Лололошка, в моей честности? — только сейчас заметил названный, что Иван тоже имел очки, которые он снял, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я. Никогда. Не вру. Я не командовал расстрелами, а если были приказы — саботировал. Ненавижу тех, кто подписал декрет "О красном терроре", как кадет кадету скажи, как можно убивать людей за их взгляды? Картина мира у Лололошки перевернулась, это нельзя было назвать лукавством, Иван был абсолютно честен. — Нельзя, по правде сказать я тоже никого не расстреливал, правда и не приходилось. — Ну вот! Я то тебе верю, у вас же есть честь? Лололошка вздохнул. — Честь имею... — Ладно уже, думаю хватит пока, — внезапно Иван схватил поручика за руку, на ней красовался приличный порез. — давай обработаю. Комрот достал бутыль с водкой, смочил какой-то платок и стал обеззараживать рану. Это было больно, вплоть до того, что раненый дёрнулся — Терпи красавица, командармом будешь, — и снова эта широкая улыбка, Лололошка на это только ахнул. Если это был бы кто-либо другой, он как минимум бы получил оплеуху. Но Гаррисман вызвал этим... смущённость? Будто он молодая княжна, которую граф позвал на вальс. — и зови меня лучше Джоном, русское имя мне не очень идёт. — и завязал чистой тканью с бантиком руку поручика. — Спасибо... Джон. — Лололошка опустил глаза, пытаясь переварить произошедшее. — Пойдём, только тихо, начальство это видеть не должно. Но сначала сними погоны и фуражку, сейчас ты просто солдат. Поручик подчинился, это ради его безопасности. Его повёл через лагерь до другой избы, где, о чудо, сидели Даниил и Ричард, насмерть перепуганные. Дверь захлопнулась, скорее всего там поставили караул. — Братцы! Как рад вас видеть! — подошёл к ним и обнял. — Мы думали, Лололошка, уж и не увидимся... — ответил Даниил. — Беседовал я с их ротным, планов убивать нас у него нет. И похоже повезло, что погоны вы сняли. — Как нутром чуял, — вставил Ричард, — так что теперь делать будем? Если бы сам поручик знал... Но идея возникла. — Ротный доброй души человек, никогда бы не сказал про большевика такого, но он и не большевик, тоже кадет. — Что?! — у подпоручика глаза даже немного вылезли от такого. — Что он тогда ротным тут забыл? — По мобилизации, думаю, потрудиться договориться, — следующее он сказал шёпотом: — чтобы сбежать. Вот только как его убедить... — Забалтывай, понравься ему, — предложил унтер-офицер. — Пожалуй, этому уже начало положено, — и показал забинтованную руку, — он сделал. — Ха, это мило, — отметил подпоручик. — Полно уже, нужно полежать... Двое уснули, а сам Лололошка спать не мог, во-первых голова, а во-вторых: Джон. Просто не выходил из головы, почему он так ведёт себя с ним? Почему он сам позволяет так с собой обращаться? Это обращение, "красавица"... Так не ведут себя те, кто хотят втереться в доверие. Прошло наверное часа два, дверь почти бесшумно открылась, из-за косяка выглядывало до боли знакомое лицо, будто в зеркало смотришься. Лололошка всё понял без слов и встал. На улице было уже снова темно, но важно не это, только подходя к той избе, он понял, что его вели за руку. Она была тёплая, но грубая, натёртая винтовкой и лопатой, от неё ощущалась надёжность. — Красотка, — обратился Джон, прикрывая дверь, — ты сам не свой. — Н-не знаю, просто уснуть не мог, что ты хотел? — Да так, по-людски поговорить, — подозвал за стол, — скажи Лололошка, хочешь убежать? Поручик от такого обомлел, неужели их подслушали? — Ну-ну, не переживай, знаю и так, хочешь. И я хочу. Не мило мне здесь, ничего... И есть способ, но он в один конец, если получится, то прекрасно, а если нет... — Нас здесь не хлебом с солью встретят. — Да. План таков, просто уйти, переодеться в простую одежду и поехать в Китай, оттуда в Европу или Америку. How do you speak English? — So-so, I could learn better... — через небольшую паузу выговорил поручик. — Очень даже неплохо, пойдёт! Выучишь получше, коль можешь. И всё таки план, не хочешь ли взять с собой друзей? — Хочу... — Это усложнит план... С другой стороны группа людей не так подозрительна, как одиночка. Одежда будет, нужно только поймать время. — Знаешь, Джон, — внезапно взял Лололошка его руку, тот не сопротивлялся, — спасибо тебе. — послав всё к чертям, он поцеловал руку, покраснев похлеще кумачового флага. В голове туман, сейчас думать не хотелось, его слишком сильно тянет к Гаррисману. Пусть даже он будет об этом жалеть. Он всё равно уже покойник. — Знаешь, чего-то такого я и ждал, — и сам затянул в полноценный поцелуй.