Привет, чемпион

***

Очень разочаровывающе. Этим коротким словосочетанием четырёхкратный чемпион мира мог описать произошедшее не только на последних кругах на исторической трассе в Сильверстоуне, но и в команде в целом. Однотипные ошибки, отсутствие и намека на взаимопонимание внутри команды, даже возможный переход Джанпьеро в Макларен создавал проблемы. Пьер сомневался, не доверял, ограничивал информацию и тем самым ставил палки в колёса в первую очередь и так изрядно настрадавшемуся за последнее время Максу. Вечные извинения Лорана надоедали, ощущались как свеже наплипшая грязь на одежде. Какой от этого всего смысл, если важные проблемы не решаются, а его самого команда даже не слушает? В замене двигателя и правда был смысл: обойти небольшие команды в хвосте пелатона несложно — хотя бы кому-то RB22 не проигрывал — а вот в гонке с нестабильно работающей силовой установкой было больше риска, чем смысла и пользы. Но нет, все его аргументы и попытки образумить механиков пошли коту под хвост, а сама по себе позиция команды была логично-эгоистичной, но тем не менее раздражающей: очки, потеря позиций, сложность со стартом, лимиты. Его опять не слышат и не пытаются услышать, что хуже — в нем, как в пилоте, сомневаются. Это выглядело еще более неприглядно на фоне всех уикендов, когда голландец своими руками поднимал болид с колен и на морально-волевых качествах держал оборону до последнего, атакуя противников яростно и безжалостно. В этом и заключалась так называемая «магия» Ферстаппена, которая работала и сейчас, но не могла полностью реализоваться из-за огромного множества внешних факторов, пресса всегда знала лишь очень малую часть проблем Редбулла в этом сезоне — это в целом работало со всеми командами, никто никогда не хотел открыто называть свои слабые точки, и все делились лишь верхушкой айсберга, которая и без того была заметна на трассе. Третьему номеру это картины совершенно не делало, его всегда мало волновали журналисты и все медиа-обязанности пилотов. Все было настолько запущено, что в многострадальном контракте у него даже был пункт, который освобождал его от очень многих вещей, — благодаря этому немало дней в рабочем календаре оставалось свободными, и Макс был волен сам разбираться с тем, как хочет их провести. В обозримом будущем он хотел просто улететь домой, подальше от надоедливого идиота Мекиса и истинно тяжёлого ощущения, которое возникло в том числе из-за присутствия недовольного Йоса. Отец не пытался с ним поговорить, и Макс был искренне рад этому — здесь на самом деле нечего обсуждать, проблема треклятого антикрыла с квалификации на прошлой неделе вернулась, просто в другом обличии. Этот болид будто специально вставлял палки себе же в колёса, создавая опасные аварии, а Максу просто невероятно везло раз за разом вылетать на обширных участках с гравием. Сейчас это уже не имеет значения, в ближайшие недели Ферстаппен планирует максимально уйти в тень от дел Редбулла и дать себе время на восстановление. Какое счастье, что следующее гран-при только через неделю, даже если игнорировать королевские гонки полностью у него не выйдет — в этом Макс более чем уверен. Этот мир устроен не так, как хотелось бы даже после подобных, выматывающих и раздражающих ситуаций. Впрочем, было чему и радоваться. Огромное количество неудач, вылетов, глупых стратегических ходов, грязи в прессе и интернет-пространстве, отсутствие уверенности в машине и, пожалуй, в себе — Шарль всегда был невероятно сильным, целеустремлённым и волевым человеком, Макс помнил это ещё со времён картинга, когда чужая, извечно лохматая шевелюра со скоростью проносилась мимо на очередном апексе. Принц всегда вёл себя даже более агрессивно на трассе, чем сам Ферстаппен. Нет, он в особенности агрессивно вел себя тогда, когда находился колесом к колесу с Максом — это подмечали не только многочисленные фанаты, но и другие пилоты. В особенности разница между их поведением рядом друг с другом стала заметна на королевских гонках — более активный и рискованный Шарль и не поддающийся, но почти всегда оставляющий необходимое место и проявляющий уважение к сопернику, Макс. Они играли чисто, вызывали тонну эмоций на трибунах, просчитывали ходы друг друга заранее, полагаясь на свой опыт и совместные воспоминания. Это было красиво. Еще более красивой была сегодняшняя победа Эрве всё на том же Сильверстоуне. Долгожданная, прерывающая череду неудач и подтверждающая ценность шестнадцатого номера для команды. Многие журналисты быстро переобуются после этого триумфального возвращения, а заголовки газет и интернет-издательств будут гласить: «FORZA CHARLES», «ВОЗВРАЩЕНИЕ «ПРИНЦА» МОНАКО» и многие другие, громкие, но в этот раз полностью оправданные слова. Его победа была заслуженной наградой за упорный труд, преданность себе и своему делу. Доминация почти всю гонку, уверенный конец, пусть и под жёлтыми флагами. О ФИА как об организации можно сказать очень много нелицеприятных слов, но они хотя бы отказались от рестарта, который был бы самым дерьмовым и нечестным решением по отношению к гонщикам в очковой зоне, что уж говорить о подиумных позициях. Конечно, сами по себе гонки всегда были довольно несправедливым видом спорта — эта истина плавала на поверхности, создавала характерные волны в большой, изысканной и безумно дорогой луже под названием «формула 1». За пределами этой лужи — Макс всё чаще склонялся к более жесткой аналогии с болотом — все «листочки» и «палочки» были совершенно обычными людьми со своими заботами, проблемами, радостями и печалями. Пусть и избавиться от присутствия королевского спорта в жизни вне трассы было скорее невозможно из-за ряда внешних факторов — почти каждый из 22 пилотов старался минимизировать внимание к своей персоне без серьёзных убытков и недовольств со стороны команды. Все, поднявшиеся на вершину автоспорта, рано или поздно изнывали от желания побыть обычными людьми и стремились связывать свою жизнь преимущественно с теми, в ком были полностью, безоговорочно уверены. Человеческий фактор играл немаловажную роль, но в случае Макса и Шарля всё было до смеха очевидно и даже слишком затянуто. Годы соперничества во времена картинга, преследующая по пятам дружба, двусмысленные шутки, взаимное беспокойство-уважение друг за друга на трассе и вне её, по итогу привели их к тем отношениям, которые они имели сейчас. Пусть это и было не так легко, как изначально хотелось. Невзирая на свое невозможное раздражение не столь на само произошедшее — Эмилиан предвещал это ещё до гонки, и сход не стал для него неожиданностью — сколь на невероятную глупость команды, которая в очередной раз не послушала своего же пилота, Макс все же не хотел отказывать себе в удовольствии порадоваться за Шарля и ощутить вкус удовлетворения, смешанный со сладким привкусом и ароматом гордости из-за триумфальной победы монегаска. К огромному его сожалению, реальность была не такая сладкая, и Макса потревожили почти сразу, после схода. — Лоран, я сказал всё, что хотел. Какой смысл вам вообще, блять, что-то говорить, если вы не слышите и, кажется, даже не слушаете? Не на шутку взвинченный голландец уже пять раз пожалел о том, что не успел запереть дверь прямо перед чужим носом. Мекис буквально сорвался с места, когда заметил первого пилота, поднимающегося по лестнице. Что-то подсказывало, что седовласый мужчина искал пути отступления от неприятного диалога с откровенно заебанным менеджером и не на шутку недовольным отцом Ферстаппена, исходя из того, что Макс может проявить снисходительность. Чёрта с два. Если руководитель и правда надеялся на спокойную реакцию после того, как жизнь третьего номера уже во второй раз за короткое время была в опасности — он лишь подтвердил свой статус недалёкого человека, каковым его позиционировали в фанатском сообществе, и, признаться, иногда Макс был чертовски с ними согласен. Седовласый мужчина, нервозно перебирая тонкими, потёртыми годами пальцами, сидел в сером кресле почти напротив своего пилота, который все еще вытирал пот с лица белым полотенцем и садиться не спешил. Мекис подбирал правильные слова, буквально ощущая плотность и напряжённость воздуха в помещении. Редбулл были очевидно зависимы от Макса, многие спонсоры сотрудничали с ними из-за факта нахождения четырёхкратного чемпиона мира в команде. Соответственно, потерять Эмилиана означало потерпеть слишком огромные убытки, и совершенно не факт, что они смогут выкарабкаться со дна самостоятельно. Поэтому и вопрос с его контрактом, определяющим в том числе возможную судьбу и перспективу направления развития редбулл рейсинг, каждый год стоял остро. Мекис сглатывает, его кадык почти судорожно дёргается. Он изо всех сил стремится сохранить спокойную интонацию в голосе и не выдать своего напряжения. — Мы посмотрим, что можно сделать с задним антикрылом, и я на самом деле уверен, что эту проблему можно решить. Макс обречённо протягивает что-то на нидерландском, понятное только ему. По ощущениям, он очень крепко сматерился на собеседника, смерив того убийственным взглядом, очень ярко показывающим его отношение к происходящему. — Дело не только в антикрыле, но ещё и в вашей абсолютно идиотской политике отношения к своим же, нахуй, пилотам. Мне не нужны твои извинения, я не батюшка в церкви и грехи не отпускаю, Мекис, — он отпивает из банки с энергетиком, освежая горло — я говорил, что нужно заменить двигатель, чего вы опять ждёте? Когда я заглохну посреди дороги или и вовсе не проеду и круга, как в Монако? Вы настолько во мне не уверены и считаете, что я не смогу пробиться в десятку, если стартую с пит-лейна? Вместо этого вы решаете рисковать не только моей гонкой, но и моим здоровьем, серьёзно? Макс заметно раздражённо повышает голос и впивается взглядом в руководителя, подминающего губы. — Ты говорил о третьей позиции? О том, что этот результат мог быть недосягаем, если бы я начал с пит-лейна? Спешу огорчить, этот подиум был бы все еще незаслуженным и итогом моего огромного везения, — самоироничная усмешка срывается с губ — только вот я даже не доехал, и более того, каждый сектор, каждый круг терял чёртову тучу времени из-за этого движка. Вы этого хотели, Лоран? Вам нужно было просто послушать меня, я бы легко там проехал. Макс напоследок вытирает руки и перекидывает полотенце через плечо. Кажется, что Мекис полностью понимал и принимал праведный гнев голландца, но меняло ли это что-то и почему, по какой причине Эмилиану не должно быть на это все равно? Ответа на эти вопросы, как и на многие другие, у Макса не было. — Ты можешь опять идти к прессе и говорить о своих извинениях и анализе полученных данных перед ними, всё так, как ты любишь. Меня оставь в покое и остальным передай то же самое: я не хочу иметь ничего общего с этим дерьмом в ближайшую неделю как минимум. Внешне походящий на крысу мужчина, имеющий противный французский акцент, изрядно утомил и вызвал лишнюю головную боль. Тот же акцент Шарля Максу нравился в разы больше, в особенности по утрам, когда монегаск накрывался одеялом по самую голову и сквозь сонливость хриплым голосом произносил его имя, подзывая в объятия. Честно говоря, Макс предпочёл бы компанию Эрве даже сейчас, в особенности сейчас, когда он ощущал себя невероятно уставшим. Мекис принял единственно верное решение и не стал настаивать на продолжении этого тарантиновского диалога. Он пропустил еще одно слово-извинение, которое не имело веса уже и в его собственных глазах, что уж говорить о Ферстаппене, и поспешил уйти, нарочито аккуратно закрыв за собой дверь. Оставшись в гордом одиночестве, Макс взглянул на наручные часы и понял, что в медиазону с минуты на минуту пора и ему — эта мысль вызывала смесь неопределённых эмоций, но голландец решил остаться оптимистично настроенным хотя бы в этом. Он хрустит суставами пальцев, допивает энергетик и, выждав пару минут из нежелания встречаться с Мекисом вновь, покидает моторхоум Он даёт интервью, не скрывая своего недовольства: его раздражение было подмечено даже журналистом, что уж говорить о пабликах в том же «Твиттере». К огромному сожалению, ему было необходимо держать себя в узде, но он всё же пропускает мат, по итогу подводя всё к конкретному тезису. — Нужно быть очень дзен-человеком, чтобы сейчас сохранять оптимизм. Извините, но так всё и есть. Мне нужно несколько дней, чтобы перезагрузиться. Девушка благодарит и замолкает, понимая, что ей не удастся ничего более острого вытянуть из гонщика. Макс научился держать себя в руках перед прессой, но тем не менее оставаться искренним в своих эмоциях. Он уходит в сторону, вылавливает взглядом Кими и спешит подойти к нему, дабы обсудить произошедшее и просто поболтать, уикенд для юного итальянца сложился не лучшим образом, а покрасневшие глаза выдавали то, насколько близко Антонелли принял это к сердцу.

***

Диалог с парнем на время прерывается, когда Макс слышит знакомый голос, благодарно принимающий поздравления с первым местом. Журналисты, некогда стремившиеся сохранить нейтралитет, кипят в вопросах и пытаются сунуть свои камеры и микрофоны как можно ближе. — Кими, извини, сейчас вернусь. Итальянец с пониманием кивает. Уголки его губ подрагивают в более заметной улыбке, когда он прослеживает, на кого направляется взгляд Ферстаппена. Ну конечно, Шарль, кто ещё может заставить Макса забыть обо всем на свете и расплыться в теплой улыбке невзирая на неудачный день? Эмилиан аккуратно коснулся чужого плеча, привлекая к себе внимание мужчины, который прикрыл свои растрёпанные и стоящие торчком кудрявые волосы кепкой. — Поздравляю, отличная гонка, Шарль. Названный склоняет голову, когда обменивается рукопожатием с Ферстаппеным и мягко, искренне улыбается, повторяя чужое прикосновение. Его рука соскальзывает с плеча Эмилиана скорее вынужденно, чем из желания. Наличие публики несколько смазывало их взаимоотношения — это было неизбежно. — Спасибо большое, Макс. Нидерландский гонщик кивает, нормально поздравить своего мужчину он сможет чуть позже. После интервью — бегло и уже дома, куда Макс очень, невероятно сильно хотел — нормально, по-человечески. Видеть искренне улыбающегося Персиваля было крайне приятно, особенно, если вспоминать трехклятое, неудавшееся и морально убийственное Монако. — Насчет твоей аварии, ты в норме? Голос Кими мягко вернул голландца в реальность. Обмен опытом с юным гонщиком всегда был приятным времяпровождением, конечно, без подробностей, которые могли помочь сопернику, но все же. Они хорошо дружили уже несколько лет, и эти взаимоотношения были вполне комфортными. — Мне очень везёт, это на самом деле могло быть опасным инцидентом. Но я в порядке, гравий остановил машину. Антонелли с облегчением кивает и продолжает диалог. Они говорят о гонках, о том, что на неделе можно будет собраться компанией, пригласить Шарля, того же Норриса (а значит и Оскара, они неизменно шли прицепом друг к другу) как вариант, списаться с Франко, Льюисом и другими пилотами. Очень не факт, что многие смогут ответить на приглашение, но попытаться все же стоит. Ближайшие полчаса в компании проходят почти незаметно: Кими уходит, когда ему звонит кто-то из механиков насчет сегодняшней проблемы, возникшей на трассе. Делу время, жизни, дай бог, час — тяжёлая правда и бремя пилотов. Ферстаппен уходит в сторону и ждёт, когда Леклер наконец-то освободится из-под взглядов прессы. Их вопросам не было ни конца ни края. — О боже, Макс, ты в порядке? Макс вылезает из телефона, когда слышит чужой, приближающийся голос. Он уже вышел из медиазоны и находился рядом с отдельно стоящим зданием на территории паддока. Это помещение почти всегда находилось в месте, куда никто не лезет без особой надобности. По правде, многие сотрудники здесь курили, но точка все равно была довольно локальной, для своих. Шарль оказался рядом быстро, в пару шагов. От него все еще пахло победным шампанским, а волосы, торчащие из-под кепки, крепко слиплись друг с другом. Он всматривается в чужое лицо, отчасти скрытое синей кепкой, пересекается взглядами с нидерландским гонщиком и улыбается краешком губ. — Привет, чемпион, — усмехается голландец, опираясь локтями об стену за спиной. — Ты вроде стоял поблизости во время интервью, да? Мне не то чтобы есть что добавить к сказанному. Довольно устал, но я рад за тебя. Эрве цокает и качает головой, слегка опустив голову. Он вздыхает, прежде чем взглянуть на того вновь и рассыпаться, разбиться в иронично-мягком смехе. Когда ладони поднимаются к чужому лицу и аккуратно обхватывают его, Шарль оставляет быстрый, дразнящий поцелуй в выемочке над верхней губой. — Какой же ты дурак, Макс, — его расслабленно-очарованный взгляд меняется на более внимательный, — я бы хотел разделить с тобой подиум, но твоя авария волновала меня больше. Брови Эмилиана поднимаются вверх, выдавая лёгкое, в чем-то приятное удивление пилота. Линия его губ складывается в улыбку, когда он расслабляется, шумно выдыхая через нос. — Шарль, ты невозможен, правда. Вместо того, чтобы праздновать свою победу с командой, ты пришёл ко мне, когда я специально поздоровался на интервью, чтобы ты убедился, что я в порядке, и не тратил на мои поиски свое время, — он возвращается к чужой реплике, выдержав небольшую паузу. — Даже если бы я доехал, это был бы незаслуженный подиум, у нас все еще слишком много проблем. Эрве лукаво склоняет голову набок, разглядывая чужие черты лица. Его палец оглаживает линию скулы партнёра, пока сам монегаск немного зависает на этом машинальном, но естественном движении. — Я не совсем понимаю, что за философия так тебе помогла, — Макс беззлобно усмехается, — но я безумно, безумно рад видеть тебя счастливым, с гордо поднятой головой на первом месте. Макс поддаётся вперёд, дабы ответить на недавний поцелуй. Это оказывается не так просто из-за козырьков кепок, надетых на головы обоих, поэтому Шарль, отшучиваясь, снимает свою, предпочтя держать ее в руках и тем самым избавляясь от лёгкого препятствия на пути. Не теряющий почем зря время Ферстаппен тут же запускает свои пальцы в чужие растрёпанные волосы и только после этого целует своего невозможного, но безумно важного и любимого мужчину. — Я тоже люблю тебя, Макс, — фраза намеренно тихо срывается с губ монегаска, растворяясь в воздухе вместе с запахом шампанского, ненавязчивым ароматом чужого парфюма и чем-то ещё, более личным и тем неприкосновенным. Шарль безоговорочно назвал бы это счастьем. Макс отстраняется только для того, чтобы взглянуть в чужие глаза, полные неописуемой нежности. — И как будем отмечать твою победу? Макс склоняет голову в вопросе, наблюдая за тем, как по нему незамысловато, но внимательно пробегает чужой взгляд. — Дома посмотрим тот фильм, который ты вечно откладываешь, но которым прожужжал мне и Ландо все уши. За ужином, естественно. Ферстаппен смеётся и, все еще смотря в чужие глаза, сквозь нескрываемую улыбку нагловато произносит: — Вместе с Норрисом? Шарль напущенно возмущённо цокает языком, но быстро находится с ответом, в его голосе сквозит нечто между вызовом и смешком. — Я могу позвать и Фредерика, если ты так хочешь разделить наш — Леклер акцентирует местоимение голосом, а после и паузой — вечер с кем-то посторонним. Макс с активным отрицанием и несогласием качает головой. Он находит чужую талию, обвивает её руками, замыкая объятия. Гонщик искренне старается сохранить невозмутимый вид под внимательным взглядом улыбающихся глаз, сейчас походящих на перевёрнутые под углом полумесяцы. — Нет, я хочу провести его только с тобой. Никаких Норрисов и, тем более, Вассёров в нашем доме не будет. Шарль не уходит из объятий, но создаёт необходимое расстояние между ними для того, чтобы посмотреть в чужие, невероятные глаза. Его свободная ладонь вновь привычно обхватывает лицо своего мужчины, приподнимая его совсем немного выше — дурацкая кепка уже начинала раздражать. — Может, ты снимешь этот ужас? Эрве не ждет ответа, тут же протягивает руку чуть выше, цепляет головной убор за козырёк и, удовлетворённо улыбаясь, на ощупь впихивает кепку в чужие руки. — И мою заодно, подержи, — намеренная пауза, он выцепливает чужой взгляд на себе. — Пожалуйста, mon cher. Шарль по-человечески обхватывает любимую мордашку, когда избавляется от своего груза — растрёпанные волосы всегда придавали Ферстаппену забавно-милый вид в самом лучшем из смыслов — и мягко, массирующими движениями, проводит по щекам, а после опускается чуть ниже и почти заворожённо очерчивает его скулы, замечая, как тот расслабляется под прикосновениями. Он опускается на партнёра с медленными, затягивающимися поцелуями и даже тут умудряется дразнить, время от времени ускользая от чужих губ. — Я просто невероятно люблю тебя, знаешь? Никакая победа не сравнится с тем, что я чувствую рядом с тобой. — Ты все еще не пообещал отсутствие посторонних у нас дома, — с нарочито нудной интонацией произносит Макс, буквально разрушая романтичность момента, но с инициативой отвечая на чужие поцелуи, — я люблю тебя не меньше, Шарли, не смотри на меня так, пожалуйста. — Я подумаю, Макс Эмилиан Ферстаппен, — монегаск произносит полное имя третьего номера с легкой, беззлобной и максимально расслабленной усмешкой, — и над возможной компанией, и над тем, как мне на тебя смотреть. — Шарль! Названный невинно хлопает глазами и давит лыбу, прерывая поток поцелуев. Его голос в дальнейшем звучит довольно хрипло из-за возникшей сухости во рту. — Да, дорогой? Макс ждет секунду, параллельно перебирает изрядно затекшие руки на чужой спине и стремится занять более удобную позицию, прежде чем ответить. — Шарль Марк Эрве Персеваль Леклер, — глаза названного округляются от нескрываемого удивления, свое полное имя он слышал даже реже, чем пару раз в год на праздники, — пообещай, что мы проведём вечер празднования твоей победы вдвоём. Взгляд ошарашенного монегаска становится более серьёзным, он кладёт свои руки чуть ниже плеч мужчины напротив и смотрит ему в глаза, изредка мигая. — Макс, ты серьёзно думаешь, что я захочу делить твою компанию с кем-либо? Тебе напомнить, как, насколько нечасто нам удаётся побыть вдвоем? Тебе напомнить недавнюю фразу Норриса? Эрве запинается после последней части своей фразы и тут же поправляет сам себя: — Точно, ты же был в отъезде и не слышал этого, извини, я процитирую, — принц Монако откашливается, пытаясь воссоздать наиболее похожий голос и интонацию Ландо, выходит, признаться, не очень — «Шарль, дружище, Макс однажды меня съест, в особенности если я буду путаться под ногами. Его взгляд... Брррр, у меня еще Оскар есть, у меня семья и мешаться вам я не хочу, не планирую и полностью отрекаюсь от этого! При всем уважении, приятель». Персеваль откашливается в кулак и возвращает себе прежнюю сосредоточенность. — Я шутил, тебе не стоит принимать мои слова так близко к сердцу, Макс, если ты, конечно, не придуриваешься. Причем я знаю, что умом ты понимаешь, насколько это абсурдно, идиот, — монегаск аккуратно поправляет чужой воротник, в моменте отвлекаясь на эту несовершенность, — только ты, я и этот твой фильм. От физиономии Фредерика я очень устал за последнее время, не трави душу и позволь нам наконец отдохнуть от всего этого, пожалуйста, у нас есть повод выпить. Макс тихо смеётся в ответ и незамысловато-нежно целует того в лоб, притягивая чуть ближе. Он просовывает палец одной руки в отверстия в кепках, дабы освободить и размять вторую, изрядно затекшую, ладонь. — Вот вы где, — прерывает знакомый голос, — я правда извиняюсь, что прерываю вас, парни, но, — беззлобный взгляд карих глаз переводится на одного конкретного человека, — Шарль, тебя ждут на праздновании, приятель. Голос принадлежал Льюису, напарнику Эрве, который также являлся их общим, давним другом. Семикратный чемпион мира всегда был приятным в общении человеком со вкусом в одежде и людях. В свое время он сыграл немаловажную роль в признании Макса и Шарля, подтолкнув их обоих на этот шаг. Честно говоря, его банально вымотали эти недосказанности, прямо влияющие на взаимоотношения в группе, а Леклер и вовсе вынес ему все мозги Ферстаппеным еще до перехода Хэмилтона в Феррари. Он при всем уважении не мог не сравнивать этих двоих с детьми, которые впервые по-настоящему влюбились. Впрочем, это сравнение не имело под собой никакого негативного смысла, британец первым поздравил их с началом отношений, пропустив шутку об их излишней медлительности для гонщиков. Расслабленно оперевшись рукой об ограждение, коллега Эрве стоял у выхода из этого укромного места. Он смотрел на пару с улыбкой, ожидая ответной реакции и поправляя серебряный браслет на руке. Шарль оставляет быстрый поцелуй на чужих губах, обняв голландца за шею. После этого Макс понимающе отступает, разрывая объятия с принцем. — Чемпион, не забудь о кепке. Шестнадцатый номер цокает языком, и правда ведь, забыл. Головной убор оказывается на принадлежащем ему месте, когда Леклер минимально поправляет волосы. — Я напишу тебе, когда освобожусь, обещаю, и даже вернусь домой без Вассера, — Шарль дразняще подмигивает. — Возможно. — Иди уже, или у нас дома окажется Тото, ты невозможен. Лицезрея эту картину, Льюис усмехается и делает несколько шагов вперёд, дабы обменяться рукопожатиями с Максом и перекинуться парой слов. — Дружище, хорошая гонка, но что за дерьмо у тебя с антикрылом? Решайте с этим, твои вылеты выглядят правда страшно, мы — он кидает взгляд в сторону Леклера — всерьёз испугались за тебя. Он, конечно, в особенности и опять спрашивал по радио, какого черта с тобой происходит. Береги себя, друг, правда. Ферстаппен отвечает на рукопожатие от своего извечного соперника на трассе, но хорошего друга вне её. Он немного заебанно, но с пониманием кивает. — Да, дело дрянь, я сам не в восторге от того, что оно закрывается не до конца, — Макс неопределённо качает головой. — Думаю, ФИА обратит внимание на эту конструкцию. У меня есть пара мыслей, почему так происходит и где моя команда допускает ошибку, ведь ваше аналогичное решение работает нормально. Много дел, хотелось бы разобраться с этим до летнего перерыва. В взгляде Хэмилтона проскальзывает искреннее уважение. — На твоем месте после повторяющихся инцидентов многие бы порвали все связи с руководством Редбулла. – Над этим я тоже думал, но проблема не решится, если просто смотреть со стороны и говорить о чужой глупости. Думаю, это логично. Право уйти у меня есть вплоть до октября, я никуда не тороплюсь на радость прессе. — Такими темпами тебя скоро запишут в «Астон Мартин», — с улыбкой произносит Шарль, позаимствовав бутылку воды у напарника. — Или в «Кадиллак», смотря какой цвет больше любишь. — Ну нет, я еще хочу погоняться с тобой колесо в колесо, а болиды названных команд мне явно в этом нелёгком деле не помогут. Шарль выдаёт смешок. — Тебе и «Редбулл» не особо помогает. — Настолько, что ты на 2-3 позиции отстаёшь от меня, Шарли? — Между прочим, я выиграл Гран-при, напоминаю, — возмущённо парирует Леклер, когда Льюис уже выстраданно делает жест рука-лицо. — И я горжусь тобой, чемпион. Линия губ Эрве складывается в улыбку, он пересекается взглядом с Максом и выдерживает паузу, понимая, что далее слова излишни. Британец пользуется моментом и касается плеча напарника — лучше увести этих двоих друг от друга, пока они замолчали, иначе празднование и правда не удастся. Семикратный чемпион ненавязчиво подталкивает Леклера ближе к выходу, похлопывая по плечу. Монегаск и голландец понимают чужой намёк и наконец отлипают друг от друга. Льюис благодарно выдыхает, прощается с Ферстаппеным, бегло договариваясь как-нибудь посидеть и поговорить, они и правда давно не собирались компанией. — Еще встретимся. С подиумом, приятель, и мои поздравления команде, отличный темп. Пилоты итальянской команды исчезают за поворотом. Шарль обещает написать или позвонить, когда освободится, а Хэмилтон параллельно отвечает на голосовое нетерпеливого Фредерика, который уже заждался своих гонщиков. Макс хмыкает, когда надевает синюю кепку и размышляет над тем, как провести остаток этого, крайне неоднозначно, дня. Короткое сообщение от Оскара, предлагающего посидеть в хорошем кафе неподалёку в компании с Франко и Ландо, звучит довольно приятно. Эмилиан отвечает нечто в духе: «Минут двадцать, зайду в моторхоум и присоединюсь к вам», и покидает локальную курилку, на выходе чуть ли не сталкиваясь с молодым маршаллом, который не так давно помогал ему после злосчастной аварии. Макс почти забыл о ней. Почти.