Let's make up

За окном моросил мелкий дождь, барабаня по стеклу монотонно, почти убаюкивающе. В спальне горел только один ночник с тёплым жёлтым светом, отбрасывая размытые тени на стены. Минхо лежал на своей половине кровати, поджав ноги и укрывшись одеялом до пояса, и бездумно скроллил ленту в телефоне. Экран высвечивал его лицо — расслабленное, сонное, с чуть припухшими после сессии вечерних поцелуев губами. Рядом, в полуметре, Джисон сидел, откинувшись на подушки, и тоже смотрел в телефон. Одной рукой он держал его, второй машинально потирал плечо Минхо поверх одеяла — привычка, выработанная за годы брака. Идеальный вечер для счастливой семейной пары. Минхо зевнул и перевернулся на бок, устраиваясь удобнее. Живот, уже слегка округлившийся к четвёртому месяцу, мягко потянул поясницу, и он поморщился, устраивая под бок подушку. Джисон на это даже не взглянул — слишком увлёкся перепиской. Минхо заметил это краем глаза, но отогнал мысль: мало ли, работа, друзья, Чанбин снова шлёт мемы. Он не ревнивый. Он взрослый осознанный омега, который не дёргает своего альфу по пустякам. Но палец Джисона скользнул по экрану особенно быстро, а уголок губ дрогнул в полуулыбке — мягкой, рассеянной. Не такой, какой он улыбается Минхо. Какой-то другой. И тишина в комнате вдруг стала не уютной. — С кем переписываешься? — спросил Минхо, не отрывая взгляда от своего телефона. Тон — нейтральный, почти безразличный. Джисон моргнул, словно его выдернули из другого мира. — А? С Хёнджином. Спрашивает, поедем ли мы к нему на новоселье в субботу. — И что ты ответил? — Что, наверное, да. Если ты не против. Минхо пожал плечами и перевернул ленту. Внутри что-то слабо дёрнулось, но он придавил это «что-то» одеялом и здравым смыслом. Хёнджин — их общий друг. Всё нормально. Минхо не будет тем самым омегой, который выносит альфе мозг за улыбку в переписке. Он выше этого. Но телефон Джисона снова пиликнул. И он снова улыбнулся. Минхо медленно выдохнул. Отложил мобильник на тумбочку и перевернулся на спину, глядя в потолок. — А почему он не может написать в общий чат? Зачем писать лично тебе? — Не знаю, — Джисон пожал плечами, тоже откладывая телефон, но экраном вниз, что Минхо, конечно, заметил. — Может, просто удобнее. Мы с ним договаривались на той неделе, чтобы помочь ему с переездом. — Ты не говорил, что помогал ему с переездом. — Я думал, что сказал. — Не сказал. Повисла пауза. Джисон наконец повернул голову и посмотрел на Минхо внимательно, словно только сейчас заметил, что его голос изменился. — Ты чего? — спросил он тихо, и его рука, до этого лежавшая на плече Минхо, замерла. — Ничего, — Минхо дёрнул плечом, сбрасывая его пальцы. — Просто интересно, что ещё ты делаешь с Хёнджином, о чём я не знаю. Джисон медленно сел прямее. Запах вишни и тёмного шоколада, обычно расслабленный и уютный, слегка сгустился — не агрессивно, но тревожно, с ноткой защитной горечи. — Минхо-хён, что ты сейчас пытаешься сказать? — Я пытаюсь сказать, что ты улыбаешься в телефон, как подросток, получивший валентинку, и не говоришь мне, что проводишь время с каким-то омегой, — слова вылетели быстрее, чем он успел их додумать. Голос всё ещё был ровным, но пальцы сжали край одеяла. — Это выглядит странно. Я имею право спросить. — «Каким-то омегой»? — Джисон нахмурился. — Хёнджин — наш друг, Минхо. Ты знаешь его дольше, чем я. Он твой лучший друг! Какого чёрта? — Я не знаю, — Минхо резко сел, тут же поморщившись от натяжения в низу живота, но не подал виду. — Может, потому что мой альфа сидит рядом со мной в постели и переписывается с другим омегой в восемь часов вечера, улыбаясь так, будто ему только что прислали нюдсы? Джисон уставился на него. В его глазах читалось искреннее, почти оскорблённое непонимание. — Ты сейчас серьёзно? Ты обвиняешь меня в том, что я... что? Что я сплю с Хёнджином? — Я не говорил этого. — Ты сказал ровно это. «Нюдсы», Минхо, — Джисон провёл ладонью по лицу, шумно выдыхая. Его запах стал плотнее, горче. — Минхо, это просто ебаный мем. Хочешь, я покажу переписку? — Не надо. — Потому что ты уже решил, что я виноват? — Потому что если ты покажешь, это будет значить, что ты оправдываешься и я буду выглядеть истеричкой, — Минхо сжал зубы и отвернулся, уставившись на стену, где висела их общая фотография. Они оба смеялись, Джисон держал его на руках. Пять лет назад. — Я не хочу быть тем, кто проверяет телефон своего мужа. — Тогда не проверяй! — Джисон вскинул руки, и его голос впервые за вечер дал трещину громкости. — И не обвиняй меня в дерьме, которого нет! — Я не обвиняю! Я говорю, что это выглядит странно, и ты даже не пытаешься понять, что я чувствую! — А что ты чувствуешь?! — Джисон встал с кровати. Не рывком, но решительно, и Минхо почувствовал, как холодок прошёл по коже от того, что одеяло сдвинулось и больше никто не сидел рядом. — Что я должен понять? Что ты мне не доверяешь? Что пяти лет брака и ещё нескольких лет отношений тебе мало, чтобы знать, что я никогда — никогда — не стал бы так с тобой поступать? Минхо поднял голову. Глаза защипало, но он не разрешил себе заплакать. Не сейчас. Не в середине ссоры, где он, возможно, действительно выставил себя дураком, но ещё не готов был признать это вслух. — Дело не в доверии, — сказал он тихо. — Дело в том, что ты даже не сказал мне. Ты просто... делал что-то без меня. И я узнаю об этом сейчас случайно. А если бы я не спросил? Ты бы вообще рассказал? — Я бы рассказал. Конечно, рассказал бы. Просто это было неважно, — Джисон стоял спиной к кровати, уперев руки в бока, и его плечи тяжело вздымались. — Это был ебаный переезд. Мы таскали коробки, ели пиццу, и я вернулся домой к ужину. Это что, преступление? — Нет, — Минхо опустил взгляд на свои руки. — Но ты мог бы сказать. — Ты тоже мог бы не закатывать скандал на ровном месте. — Это не скандал. — Это пиздец какой скандал, Минхо! — Джисон резко обернулся, и его глаза блеснули. Не яростью — болью. — Ты только что обвинил меня в измене из-за мема и улыбки. Ты понимаешь, как это звучит? Ты понимаешь, что ты единственный омега, на которого я вообще смотрю последние пять лет? — Но Хёнджин... — Хёнджин не ты, блять! — голос Джисона сорвался, и он тут же замолчал, сжимая кулаки. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только дождём снаружи. Его запах, тяжёлый и горький, заполнил всё пространство, и Минхо почти физически ощутил, как его собственный карамельно-ванильный аромат сворачивается в ответ, становясь приторно-кислым от тревоги. Джисон смотрел на него сверху вниз, а Минхо сидел на кровати — маленький, растрёпанный, с округлившимся животом под мягкой пижамой, и вдруг почувствовал себя бесконечно глупо. Но гордость — глупая, упрямая омежья гордость — не дала ему сказать «прости». — Я не хотел тебя обидеть, — выдавил он наконец, глядя в сторону. — А я не хотел орать, — Джисон потёр переносицу. — Но ты, блин, будто специально доводишь меня. — Я не довожу. Я просто... — Ты просто ревнуешь без повода, — Джисон схватил с тумбочки свой телефон, разблокировал и почти швырнул его на кровать. — Вот, смотри. Читай. Там мем с хомяком и подпись: «Когда пытаешься собрать шкаф из Икеи без инструкции». Я улыбался, потому что этот хомяк похож на меня. Минхо даже не взглянул на экран. Просто сидел, сжимая одеяло, и чувствовал, как горячая волна стыда поднимается от груди к лицу. Он был не прав. Он знал, что не прав. Но в горле стоял ком, а в низу живота неприятно тянуло, и он слишком устал, чтобы сейчас формулировать извинения. — Я не буду читать. — Потому что ты уже знаешь, что ошибся, но не хочешь признавать? — Джисон горько усмехнулся. — Отлично. Просто отлично. Он схватил телефон обратно, развернулся и вышел из спальни. Шаги — тяжёлые, быстрые — простучали по коридору, и через несколько секунд Минхо услышал, как на кухне зажёгся свет, а затем — резкий звон кастрюль, вынимаемых из шкафа. Не мелодичный перезвон, а лязг, говорящий сам за себя. Минхо остался в спальне один. Сначала он просто сидел, глядя в стену напротив. На фотографию. Там они были счастливы — Джисон держал его на руках, и Минхо помнил, как пахло в тот день: июльская жара, пионы, которыми был украшен зал, и вишнёвый шоколад его альфы, плотный от счастья, почти пьянящий. Он смотрел на стекло, за которым застыло их прошлое, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо сворачивается в тугой болезненный ком. Он облажался. Облажался так глупо, так по-детски, что теперь даже дышать было стыдно. Каждый вдох отдавался в горле сухостью, а выдох выходил рваным, словно он только что пробежал дистанцию и не добежал. А хуже всего было то, что он понимал: он сам всё испортил. Своими руками, своим языком, своей дурацкой, ничем не обоснованной ревностью. Минхо медленно сполз обратно на подушки и свернулся калачиком, насколько позволял живот. Тёплый, немного округлившийся, их общий, их до смешного любимый, он мягко давил на внутренние органы, и Минхо прижал к нему ладонь. Он носит малыша Джисона. Джисон смотрит на него, как на чудо, последние четыре месяца сдувает с него пылинки, терпит его перепады настроения, его сонливость, его внезапные слёзы над рекламой корма для кошек. А он чем отплатил? Обвинил в измене из-за ебаного мема с хомяком и помощью с переездом их другу? Господи, какой позор. Он зажмурился, но под веками всё равно защипало, и он не успел остановить первую слезинку, скатившуюся по виску и затерявшуюся в волосах. За ней последовала вторая. Третья. Он не рыдал в голос — не умел, не привык, — но слёзы текли беззвучно, и нос заложило, и пришлось дышать ртом, и это было так унизительно, что он тихо заскулил сквозь зубы. Прошедшая ссора прокручивалась в голове снова и снова, а омежьи инстинкты нашёптывали ядовитые сомнения. Может, он был чересчур резок? Позволил себе лишнего? Альфы ведь такие чувствительные за всей своей внешней силой, а Джисон, его Джисон, и вовсе был внутри большим мягким человеком с ранимым сердцем. Тишина на кухне стояла звенящая. И пугало даже не отсутствие привычного напевания глупых звуков из тик тока — пугало отсутствие его тепла, его живого, успокаивающего присутствия. Минхо знал, что его собственный запах сейчас пропитан тревогой, сгустился до приторной болезненной сладости, которую Джисон способен уловить мгновенно. Его запах был отвратителен. Если Джисон учует это с кухни, он поймёт, что Минхо плачет. И либо придёт, что Минхо сейчас не заслужил, либо не придёт, что будет ещё больнее, но куда более правильно. Что же ему делать? Зарыться поглубже в кокон неуверенности и ждать, пока альфа сам к нему придёт? Нет. Это было бы неправильно, трусливо. Он должен всё исправить. Он всхлипнул и уткнулся носом в подушку. Подушка пахла Джисоном — вишнёвый шоколад, тёплый, родной, — и от этого слёзы потекли быстрее. Джисон всегда пах домом. Даже когда они только начали встречаться, Минхо ловил себя на том, что трётся носом о его плечо, просто чтобы вдохнуть поглубже. И сейчас этот запах был здесь, а сам Джисон — на кухне, гремел кастрюлями и, наверное, прокручивал в голове всё, что Минхо ему наговорил, и, наверное, думал: а за что ему это? За что ему омега, который не доверяет, омега, который срывается на ровном месте, омега, который даже извиниться нормально не может, потому что у него ебучее эго размером с планету? Минхо шмыгнул носом и перевернулся на спину, глядя в потолок. С него сползло одеяло, оголяя ноги в мягких пижамных штанах, и он почувствовал, как холодно без привычного тепла Джисона рядом. Обычно они засыпали в обнимку. Джисон всегда пристраивался сзади, кладя ладонь на живот — с тех пор как узнал о беременности, это стало ритуалом, — и утыкался носом в затылок Минхо. И Минхо засыпал под этот размеренный уютный запах, чувствуя себя в безопасности. Он снова посмотрел на фотографию на стене. Вспомнил, как на свадьбе Джисон нервничал — на нём не было лица, он до последнего боялся, что споткнётся или перепутает клятву. А потом увидел Минхо в проходе, и всё прошло. Просто выдохнул, улыбнулся, и по его щекам потекли слёзы, как у дурака, и Минхо сам чуть не разревелся, но держался, потому что кто-то же должен был оставаться вменяемым. Потом на банкете Джисон шепнул ему на ухо: «Я не знаю, за что мне такой омега, но я никому тебя не отдам». И Минхо тогда засмеялся и сказал: «Конечно, не отдашь, я слишком красивый, чтобы отдавать. Да и кто кроме тебя сможет выдержать мои конченые нравы?». Они оба хохотали как ненормальные. А теперь этот же Минхо обвиняет этого же Джисона в том, что он спит с их другом. Он резко сел, смахивая слёзы с лица ладонью, и его ладонь тут же стала мокрой, он вытер её о штаны — всё равно уже всё равно. На тумбочке лежал его телефон, экран погас. Ему захотелось написать Джисону. Но это было бы трусливо — извиняться через смс, сидя в соседней комнате. Нет уж. Если он накосячил, он должен пойти и сказать это в лицо. Но ноги не слушались. Минхо сидел на кровати, кусал губы и чувствовал себя маленьким, ничтожным и бесконечно уставшим. Его омега внутри скулил, хотел к альфе, хотел зарыться носом в его шею, хотел, чтобы его обняли и сказали, что всё хорошо. Но альфа был на кухне и гремел посудой, и Минхо должен был сам сделать первый шаг. Просто встать и пойти. Он опустил взгляд на свой живот, погладил его через ткань пижамы и тихо прошептал: — Твой папа хороший. А твой аппа — неуверенный ублюдок. Он поднялся с кровати и бесшумно, словно провинившийся котёнок, побрёл на кухню. Джисон стоял у плиты, что-то сосредоточенно помешивая, и спиной чувствовал его приближение. Он всегда любил готовить для них: в этом было его собственное проявление заботы, в отличие от Минхо, который кухню откровенно недолюбливал. В обществе порой сплетничали, мол, альфа выполняет обязанности омеги, но Джисону было всё равно. Он готовил не для общества — он готовил для своей семьи. А ещё Джисону было абсолютно плевать на то, что готовка — это обычно занятие омег, хотя он знал, что это неправда, и вообще он ненавидит стереотипы и сексизм. — Джисони… — голос Минхо прозвучал тихо, почти потерянно. Он стоял, глядя в пол и водя носком босой ноги по прохладному паркету, такой трогательный в своей мягкой пижаме и с растрёпанными после постели волосами. Джисон слегка напрягся, услышав его голос, плечи на мгновение закаменели, но затем он медленно, едва уловимо выдохнул. Он не обернулся сразу, но Минхо знал, что он слушает по тому, как его поза смягчилась лишь на долю, как его насыщенный запах дрогнул, тронутый беспокойством под слоем всё ещё не утихшего разочарования. Затем, не отрывая взгляда от сковороды перед собой, он негромко пробормотал: — Чаги-я, где твои тапочки? Голос его звучал грубовато, но не зло — скорее устало, с нотками лёгкой грусти. Он покачал головой, прежде чем наконец повернуться к Минхо лицом, и его тёмные глаза тут же нашли его взгляд. — Ты так простудишься, — мягко пожурил он, но интонация была пропитана нежностью. Его запах снова изменился. Вишня и шоколад окутали Минхо, как заботливое, защитное одеяло, неосознанно потянувшись к его ванили и карамели, будто сам воздух между ними не мог не отреагировать на их близость. — Всё в порядке… — едва слышно пробормотал Минхо. Джисон вздохнул, отворачиваясь обратно к плите, и Минхо заметил, как уголок его губ чуть заметно дёрнулся. Он никогда не мог долго злиться на него и ненавидел видеть его расстроенным, даже если всё ещё нёс на себе груз их недопонимания. Спустя мгновение он снова заговорил, голосом ниже и мягче. — Иди сюда, чаги-я. Он не смотрел на Минхо, произнося это, но тот узнал эту мягкую, почти невольную капитуляцию в его тоне. Он всё ещё стоял у плиты, всё ещё делал вид, что раздражён, но его запах предательски таял во что-то тёплое, сладкое, окутывая Минхо. Ему нужно было, чтобы его омега был рядом, даже если он не признавал этого прямо. Минхо быстро подошёл и замер рядом, виновато теребя край своего пижамного свитера. Сначала Джисон ничего не говорил, только выдохнул через нос, переворачивая что-то на сковороде — какое-то мясо, которое Минхо особенно любил, потому что, конечно же, он готовил его любимое блюдо даже сейчас. А затем без предупреждения он протянул руку и притянул его ближе за талию. Его запах усилился, тёплый и оберегающий, пока он ворчливо бормотал: — Я всё ещё злюсь, но ты замёрз. Он быстро, почти смущённо коснулся губами его макушки, зарывшись в спутанные волосы, и тут же отпустил, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но Минхо почувствовал, как его пальцы задержались на его боку всего на секунду дольше, чем требовалось. — Джисони, — собравшись с духом, начал Минхо, — я знаю, что был не прав. И у тебя есть полное право злиться на меня, и, возможно, ты даже разочарован, и я знаю, что заслужил это. Я не хотел говорить того, что сказал, и мне так жаль, что моя глупая ревность всколыхнулась раньше, чем я успел подумать. Мне правда очень жаль, и я пойму, если ты не хочешь со мной разговаривать или всё ещё расстроен, или… Резкий щелчок выключаемой плиты оборвал его сбивчивый лепет. Джисон даже не взглянул, готова ли еда. В следующее мгновение его руки — всё ещё тёплые от готовки — легли на лицо Минхо, мягко обхватывая его щёки и заставляя посмотреть вверх. Его запах вспыхнул, насыщенный и заземляющий вишнёвый шоколад окутал их двоих, словно отчаянное объятие. — Эй, Минхо-я, — его голос был хрипловат, но наполнен невыносимой нежностью, пока большие пальцы гладили скулы. Он всматривался в его глаза, словно пытаясь донести что-то очень важное. — Ты думаешь, я когда-нибудь смог бы разочароваться в тебе? Он тихо рассмеялся — скорее выдохнул, чем издал звук, — и прижался своим лбом ко лбу Минхо, дрожаще выдыхая, смешивая их дыхание. — Айщ, чаги-я… Я никогда не злился. Просто устал. Просто глупость какая-то. А теперь ты стоишь здесь и извиняешься так, будто это не я сорвался на тебя из-за полной ерунды, — его хватка стала чуть крепче, словно он боялся, что Минхо растворится, если он отпустит. — Я люблю тебя. Всегда. Даже когда мы оба ведём себя как идиоты. — Мир? — тихо спросил Минхо, снизу вверх глядя на него со слегка надутыми губами. Джисон фыркнул, но уголки его глаз тут же собрались в тёплые морщинки, и нежность разлилась по его лицу, когда он наклонился и прижался крепким, долгим поцелуем к этим надутым губам. — Мир, — выдохнул он ему в губы, прежде чем отстраниться ровно настолько, чтобы с лукавой усмешкой добавить: — Но только если ты пообещаешь в следующий раз надеть свои чёртовы тапочки. Его пальцы игриво ущипнули Минхо за талию — безмолвное, нежное «попался», — прежде чем он заключил его в настоящее крепкое объятие, укладывая его голову под свой подбородок. Его запах растворился в тёплом блаженном удовлетворении, и вишнёвый шоколад с карамельной ванилью наконец переплелись, как им и было предназначено. — Не знаю, почему я сорвался на тебе, начал обвинять в том, чего нет и в помине. Может, гормоны шалят, или я просто неуверенный в себе идиот… Джисон мягко отстранился ровно настолько, чтобы кончиками пальцев приподнять его подбородок. Выражение его лица смягчилось до чего-то щемяще нежного. Большой палец скользнул по нижней губе Минхо, пока он успокаивающе цокал языком. — Чаги-я, послушай меня, — произнёс он низким обволакивающим голосом, и запах вишни и шоколада окутал его. — Ты никогда не будешь для меня идиотом. И если твои инстинкты заставляют тебя нервничать, значит, это мне нужно стараться лучше, чтобы ты никогда во мне не сомневался. Он выдохнул, легко поцеловал его в кончик носа, а затем снова прижался своим лбом к его. — Хочешь, я помогу тебе успокоиться как следует? Чтобы даже твой глупый омежий мозг ни на секунду не сомневался, что ты только мой? — его тон был дразнящим, но предложение — глубоко искренним; кончики пальцев выводили тёплые круги на его затылке. — Или мне запереть тебя в нашем гнёздышке и напомнить о том, как именно я тобой одержим? Игривое низкое рычание в его голосе послало горячую дрожь по спине Минхо, и он ясно понял: Джисон не шутит. — Ты только что предложил мне примирительный секс или ты только что предложил мне примирительный секс? Ухмылка Джисона стала открыто греховной, а в глазах промелькнуло то самое тёмное, голодное выражение, когда он крепче сжал его талию. — Зависит от того... — мурлыкнул он, наклоняясь, пока его горячие губы не коснулись ушной раковины Минхо. Его голос понизился до того самого гравийного альфа-рокота, который всегда лишал Минхо воли. — Ты хочешь, чтобы это было предложение… или предупреждение? Его зубы слегка прикусили мочку уха Минхо, прежде чем он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, полным игривого высокомерия. Совершенно нечестно. — Потому что я могу начать с гнёздышка, — продолжил он нарочито медленно, растягивая слова, как удовольствие, — или я могу просто нагнуть тебя прямо здесь, на эту стойку, и исправить твою «глупую неуверенность» самым что ни на есть старым и добрым способом. Минхо поджал губы, пряча улыбку. В груди всё ещё саднило от недавних слёз, но тепло Джисона, его руки на талии, его запах — густой, вишнёво-шоколадный, обволакивающий — делали эту боль тупой, далёкой, почти неважной. Он поднял ладони и медленно, почти задумчиво провёл ими вниз по груди Джисона, чувствуя под тонкой тканью футболки твёрдые мышцы. Пальцы скользнули дальше, на поясницу, и там, не спрашивая разрешения, сжали в ладонях мягкую упругую попу. Джисон дёрнулся от неожиданности, а потом издал смешок — и попытался отклониться. — Эй, наглый омега, — он шлёпнул Минхо по запястьям беззлобно, почти невесомо, — не распускай руки. У меня, вообще-то, муж есть. Минхо не убрал ладоней. Наоборот, он сжал пальцы крепче, чувствуя, как податливо округляется под ними плоть, и уткнулся носом в ямочку между ключицами Джисона — туда, где его запах был самым плотным, самым обнажённым. Он вдохнул глубоко, с прикрытыми глазами и тихо, с едва заметной хрипотцой произнёс: — Твой муж — счастливый человек. Джисон замолчал. Шутливое сопротивление ушло из его тела мгновенно, будто сдулось. Он замер, позволяя Минхо мять и оглаживать свой зад с какой-то почти медитативной сосредоточенностью, и только через несколько секунд выдохнул. — Господи, Минхо, — пробормотал он, запрокидывая голову, когда пальцы Минхо прошлись по ложбинке даже сквозь ткань домашних штанов. — Ты невозможный. Но Минхо не слушал. У него было дело. Он тёрся щекой о грудь Джисона, хватал пальцами всё, до чего мог дотянуться, то широко, ладонями, оглаживая ягодицы, то снова сжимая, массируя, наслаждаясь податливой мягкостью. Ему всегда казалось, что у Джисона самая лучшая попа во вселенной, и он не уставал убеждаться в этом при каждой возможности. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, целуя его в основание шеи, — какая она у тебя. Я серьёзно. Это гипнотизирует. Я иногда смотрю, как ты просто идёшь по комнате, и у меня мозги плавятся. Джисон захихикал, уже не пытаясь изображать недотрогу. Его руки легли на плечи Минхо, большие пальцы заскользили по ключицам, прорисовывая их контур. — Я польщён, чаги-я, — прошептал он, наклоняясь и целуя его в висок, — но ты слишком одет для человека, который только что беззастенчиво лапал мужа. И прежде чем Минхо успел ответить, Джисон подхватил его под ягодицы и одним плавным, но решительным движением усадил на кухонный стол. Деревянная столешница была прохладной даже сквозь ткань пижамных штанов, и Минхо тихо ахнул от неожиданности. Джисон встал между его разведённых колен, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от его бёдер. Их лица оказались на одном уровне, глаза в глаза. Зрачки Джисона расширились, почти поглотив тёмную радужку, и в них плескалось что-то горячее, голодное, но при этом до дрожи нежное. — Вот так-то лучше, — прошептал он, поглаживая большими пальцами выступающие тазовые косточки Минхо поверх пижамы. — Когда ты сидишь здесь и больше не можешь сбежать. — Я и не собирался... — Минхо обхватил его ногами за талию и притянул ближе. Джисон подался вперёд, накрывая его губы своими. Язык Минхо скользнул между его губ, и Джисон ответил сразу с готовностью, с жадностью, зарываясь пальцами в спутанные волосы на его затылке. Минхо застонал ему в рот, сжимая бёдра вокруг его талии, притираясь ближе. Живот — округлый, тёплый — мягко ткнулся в пресс Джисона, и тот на мгновение замер, оторвавшись от губ, и посмотрел вниз. Его ладонь скользнула с талии Минхо вперёд, ложась на живот поверх свитера. Он погладил его и снова поднял глаза на Минхо. — Я буду осторожен. — Я знаю, — ответил Минхо так же тихо, накрывая его ладонь своей. — Я тебе доверяю, Джисон-и. Джисон выдохнул длинно, прерывисто и наклонился, прижимаясь губами к его лбу в долгом, почти целомудренном поцелуе. А потом его руки скользнули под пижамный свитер Минхо, касаясь голой кожи, и поцелуй на лбу превратился в дорожку из коротких, влажных прикосновений вниз — к виску, к скуле, к уголку губ. Минхо закрыл глаза, откидывая голову назад и подставляя шею. Джисон не торопился. Он вообще редко торопился в такие моменты, а сейчас, когда Минхо сидел перед ним на кухонном столе, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами и всё ещё влажными от недавних слёз ресницами, он, казалось, готов был растягивать каждую секунду до бесконечности. Его ладони, скользнувшие под свитер, легли на бока Минхо и медленно, почти лениво прошлись вверх, задирая мягкую ткань. Он не стал снимать свитер полностью — просто сдвинул его ровно настолько, чтобы открылась грудь. Ткань собралась складками над ключицами, и Минхо дышал сквозь неё, глядя на Джисона сверху вниз, пока тот рассматривал его с откровенным, ничем не прикрытым восхищением. — Ты такой красивый, — выдохнул Джисон. Он наклонился и прижался губами к ямочке между ключиц Минхо — туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Минхо вздрогнул, когда горячий язык скользнул по впадинке, а затем губы Джисона двинулись ниже, к груди. Он целовал осторожно, обводя языком напрягшийся сосок, прежде чем втянуть его в рот. Минхо застонал, зарываясь пальцами в его волосы на затылке, и выгнулся навстречу. — Тише, — прошептал Джисон, отстраняясь ровно настолько, чтобы перевести дыхание, и оно, горячее, опалило влажную кожу. — Я только начал. Он переключился на вторую сторону, уделяя ей столько же внимания — неторопливого, тщательного, — пока Минхо не начал мелко подрагивать под его губами. Грудь стала особенно чувствительной в последние месяцы, и каждое прикосновение отдавалось тянущим теплом в низу живота. Джисон знал это. Он вообще знал тело Минхо досконально и пользовался этим знанием безжалостно. Его ладонь скользнула ниже, на округлившийся живот, и легла на него с нежным трепетом. Он огладил его широкими тёплыми движениями, прорисовывая контур, и прижался губами чуть выше пупка. — Наш малыш, — пробормотал он в кожу, и Минхо почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке. — Наш малыш, — эхом отозвался Минхо, и его голос дрогнул. Джисон поцеловал живот ещё раз мягко, едва касаясь, а затем его пальцы скользнули к резинке пижамных штанов. Он потянул их вниз вместе с боксерами, и Минхо приподнялся на столешнице, помогая ему скорее избавиться от ненужного элемента одежды. Ткань соскользнула с бёдер и упала на пол мягкой кучкой, и Минхо остался сидеть в одном лишь сбитом наверх свитере, совершенно голый ниже пояса, с разведёнными коленями и горящими щеками. Джисон отступил на полшага и просто посмотрел. Его взгляд прошёлся по открывшейся картине: по молочной коже внутренней стороны бёдер, по подрагивающему члену Минхо, по уже влажному блеску между ягодиц, и он шумно выдохнул через нос. — Ты вообще представляешь, как ты выглядишь сейчас? Минхо хотел ответить что-то ехидное, но слова застряли в горле, потому что Джисон опустился на колени прямо на кухонный пол. Его ладони легли на колени Минхо и мягко развели их ещё шире, а затем он наклонился и прижался губами к внутренней стороне бедра. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. За ним последовал второй чуть выше. Третий — ещё выше. Джисон прокладывал дорожку из медленных влажных поцелуев, иногда задерживаясь, чтобы прикусить кожу небольно, но достаточно, чтобы Минхо всхлипнул и сжал пальцами край столешницы. — Джисон-и… — Мхм? Он даже не поднял головы. Его губы скользнули по границе между бедром и пахом, туда, где кожа была особенно нежной, и Минхо почувствовал, как горячий язык проводит короткую линию и тут же исчезает. Джисон переключился на другое бедро, повторяя тот же ритуал — поцелуи, лёгкие укусы, успокаивающие облизывания следом. Его пальцы поглаживали внешнюю сторону бёдер Минхо, удерживая их разведёнными, и каждый раз, когда он пытался сжать ноги от переизбытка ощущений, Джисон мягко, но настойчиво возвращал их на место. — Не прячься от меня, — пробормотал он, целуя особенно чувствительное местечко прямо под тазовой косточкой. Минхо закусил губу и откинулся назад, опираясь на ладони. Свитер всё ещё висел на его плечах, но ему было жарко — жарко от губ Джисона, от его дыхания, от предвкушения, которое скручивалось в низу живота тугой пружиной. Джисон наконец добрался туда, куда стремился с самого начала. Его ладони легли на ягодицы Минхо, приподнимая его на столешнице и разводя половинки, открывая доступ. Первое прикосновение языка к дырочке было почти невыносимым по своей нежности. Горячий, влажный, он прошёлся широким движением, не проникая, просто пробуя, и Минхо дёрнулся, издав сдавленный стон. — Вот так, — прошептал Джисон между движениями языка. — Расслабься для меня, чаги-я... Он работал языком медленно и методично, то обводя сжатое колечко мышц по кругу, то надавливая плоско, с откровенным давлением, заставляя Минхо всхлипывать и хвататься за его волосы. Его слюна смешивалась с естественной смазкой Минхо: омежье тело давно отреагировало на близость альфы, выделяя влагу в ответ на его запах и прикосновения, и вскоре всё между ягодиц Минхо стало мокрым, скользким, готовым. Джисон отстранился ровно настолько, чтобы подуть на влажную разгорячённую плоть, и Минхо заскулил от контраста температур — горячего дыхания и прохладного воздуха. — Ты пахнешь так, что у меня голова кружится, — признался Джисон сипло, и его голос вибрировал где-то глубоко в груди. Он снова прижался языком, на этот раз проталкивая кончик внутрь — всего на немного, но Минхо вскрикнул и сжал пальцами его плечи, которые оказались прямо перед ним. Джисон замер, давая привыкнуть, а затем медленно, терпеливо начал двигать языком, растягивая его, подготавливая, и его большой палец мягко массировал промежность Минхо в такт движениям. Минхо дрожал. Его бёдра подрагивали на столешнице, пальцы на ногах поджимались, и он чувствовал, как по внутренней стороне бедра медленно сползает капля его собственной смазки — густой, прозрачной, пахнущей карамелью. Джисон заметил это и, не отрываясь от своего занятия, стёр её большим пальцем, а затем поднёс палец к своему рту и облизнул быстро, почти машинально, прежде чем вернуть его обратно, теперь уже надрачивая им вход, пока его язык продолжал ласкать внутри. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я продолжил здесь? — спросил Джисон, отрываясь на секунду, и его подбородок блестел в тусклом свете кухонной лампы. — Или позволишь отнести тебя в гнёздышко? Минхо посмотрел на него сверху вниз — на своего альфу, стоящего на коленях между его разведённых ног, с влажным лицом, расширенными зрачками и запахом, который кричал о том, как сильно он его хочет, и почувствовал, как последние остатки обиды растворяются где-то в груди, смытые волной горячей, всепоглощающей любви. Он хотел ответить. Правда, хотел. Но вместо слов с его губ сорвался только всхлип — и он потянул Джисона вверх, к себе, ловя его губы в жадном, голодном поцелуе, чувствуя на языке собственный вкус и понимая, что больше всего на свете хочет, чтобы Джисон оказался внутри него. Прямо сейчас. Минхо потянул его вверх нетерпеливо, требовательно, и Джисон поддался, поднимаясь с колен одним плавным движением. Его губы всё ещё были влажными, подбородок блестел, и, когда он навис над Минхо, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от его бёдер, от него пахло не только вишней и шоколадом, но и мускусом — тяжёлым, пьянящим, альфьим. Минхо рванул край его футболки и потянул вверх. Джисон понял без слов — вскинул руки, позволяя стянуть ткань через голову, и футболка отправилась куда-то на пол, к уже брошенным пижамным штанам Минхо. Теперь он стоял перед ним обнажённый по пояс, с рельефным прессом, который напрягался при каждом вдохе, с плечами, которые Минхо любил обводить пальцами по утрам. Домашние штаны и боксёры всё ещё сидели на его бёдрах низко, открывая V-образную линию, уходящих в низ мышц, и Минхо, не удержавшись, провёл по этой линии кончиками пальцев. Джисон перехватил его запястье, поднёс к губам и поцеловал костяшки быстро, почти рассеянно, потому что его внимание уже было занято другим. Он снова потянулся к Минхо, захватывая его губы в поцелуе, на этот раз более властном, голодном, и одновременно его пальцы скользнули между разведённых бёдер. Он обвёл вход подушечкой указательного пальца, собирая влагу, и Минхо всхлипнул в поцелуй. — Тшш, чаги-я, — выдохнул Джисон в его губы. — Я готовлю тебя. Ты слишком напряжён. — Я не напряжён. — Напряжён, — Джисон улыбнулся одними уголками губ. — Ты всегда напрягаешься, когда хочешь, чтобы я уже был внутри. Терпи. И прежде чем Минхо успел возразить, его указательный палец толкнулся внутрь. Медленно. Осторожно. Всего одна фаланга, но Минхо выгнулся на столешнице, хватаясь за плечи Джисона, и закусил губу, чтобы не застонать слишком громко. Внутри было горячо и влажно, и его тело приняло палец с готовностью, обхватывая его, втягивая глубже. Джисон замер на секунду, давая привыкнуть, а затем двинулся дальше плавно, мягко, пока его палец не вошёл целиком. — Вот так, — прошептал он, наклоняясь и целуя Минхо в висок. — Хороший омега. Мой хороший омега... Его свободная рука легла на грудь Минхо поверх задранного свитера, и ладонь мягко накрыла левую сторону. Он не сжимал, не тискал — просто держал, чувствуя, как под его пальцами бьётся сердце Минхо быстро и неровно. Большой палец прошёлся по соску — ткань свитера создавала дополнительное трение, и Минхо тихо застонал, подаваясь вперёд. Джисон добавил второй палец. Растягивал он его бережно, но без лишней суеты. Движения были размеренными, тщательными, он разводил пальцы внутри, мягко скребя по стенкам, и, когда Минхо дёрнулся особенно сильно, прикусил губу и зажмурился, Джисон понял, что нашёл нужное место, и надавил снова уже увереннее. — Здесь? — спросил он хрипло, хотя прекрасно знал ответ. Минхо только закивал, не в силах выговорить ни слова. Его пальцы вцепились в плечи Джисона, оставляя на коже полумесяцы от ногтей, и он развёл бёдра ещё шире, подаваясь навстречу движению руки. Джисон тем временем продолжал ласкать его грудь. Он оттянул подол свитера ещё немного вверх — ровно настолько, чтобы открыть живот и нижнюю часть груди, но не стал снимать его полностью. Ткань собралась складками над ключицами, и в этом было что-то до нелепого интимное: Минхо сидел перед ним полуодетый, растрёпанный, с задранным свитером, с разведёнными ногами и пальцами Джисона внутри себя и при этом всё ещё выглядел так, будто именно он здесь главный. Джисон наклонился и провёл языком по его соску на этот раз через ткань свитера. Влажное пятно растеклось по мягкой ткани, и Минхо вскрикнул от неожиданного ощущения: горячий язык, грубая текстура ткани и холодок от испаряющейся влаги — всё сразу. Джисон повторил движение, обводя сосок круговыми движениями языка, посасывая его через свитер, и одновременно его пальцы внутри Минхо продолжали ритмично двигаться, теперь уже три. — Джисон-и, хватит, — выдохнул Минхо, сжимая бёдра вокруг его запястья. — Я готов. Пожалуйста. Джисон поднял голову. Его губы были припухшими, зрачки — расширенными до предела, и, когда он встретился взглядом с Минхо, в его глазах читалось что-то почти дикое, но сдерживаемое — сдерживаемое ради него. — Пожалуйста, — повторил Минхо тише, и это слово сломало в Джисоне последние барьеры. Он вытащил пальцы медленно, чувствуя, как тело Минхо не хочет их отпускать, и облизал их, глядя Минхо прямо в глаза. Затем его руки легли на резинку собственных штанов, и он стянул их вместе с боксерами ровно настолько, чтобы освободить член. Не полностью — ткань осталась на бёдрах, собравшись складками чуть ниже ягодиц, и от этого он выглядел ещё более возбуждённым: одежда спущена лишь до необходимого минимума, член стоит, тяжёлый и влажный на кончике, прижимаясь к низу живота. Минхо сглотнул. Джисон шагнул ближе, устраиваясь между его разведённых бёдер, и направил головку ко входу. Он не толкнулся сразу — вместо этого провёл ею по влажной ложбинке вверх-вниз, распределяя смазку, и Минхо застонал от этой пытки. — Джисон-и, — его голос дрожал, — если ты сейчас же не… Он не договорил. Джисон толкнулся внутрь одним долгим, медленным, непрерывным движением, и Минхо захлебнулся воздухом. Первые секунды — только ощущение наполненности. Горячей, плотной, всепоглощающей. Джисон замер, едва войдя до конца, и прижался лбом к плечу Минхо, тяжело дыша. Его руки легли на талию омеги, большие пальцы гладили выступающие рёбра, и он ждал: давал им обоим время привыкнуть. Минхо чувствовал его внутри каждой клеточкой. Чувствовал, как растянуты мышцы, как пульсирует его собственный член, прижатый к животу, как горячая тяжесть наполняет его, делая цельным. Он всхлипнул и обхватил Джисона ногами крепче, притягивая ещё ближе. — Хорошо? — выдохнул Джисон, поднимая голову и заглядывая ему в глаза. — Лучше, чем хорошо, — выдохнул Минхо. — Двигайся. Пожалуйста. Джисон начал двигаться. Медленно, глубоко, выходя почти до конца и снова погружаясь до упора. Его ладони скользнули под задранный свитер и легли на живот Минхо — на округлую тёплую выпуклость, где рос их малыш. Он гладил его в такт движениям, и от этого контраста — глубокая тягучая пульсация внутри и нежные прикосновения снаружи — Минхо казалось, что он сейчас распадётся на атомы. — Такой тёплый, — прошептал Джисон, поглаживая живот. — Такой круглый. Я так тебя люблю. Так люблю вас обоих... Его ладонь сдвинулась выше, накрывая грудь, и он провёл большим пальцем по соску — теперь уже по голой коже, потому что свитер задрался достаточно, чтобы открыть её полностью. Минхо выгнулся в спине, подаваясь навстречу и его пальцам, и его толчкам, и с его губ сорвался долгий, низкий стон. Джисон наклонился и поцеловал его шею — туда, где пахло сильнее всего, где карамель смешивалась с по́том и возбуждением. Он вдохнул его запах глубоко, полной грудью, и его бёдра ускорили темп. Теперь он вбивался в него с размеренной, почти гипнотической ритмичностью. Каждый толчок вырывал из груди Минхо тихий вскрик не от боли — от переполненности, от того, что член Джисона задевал внутри именно то место, которое заставляло искры вспыхивать под веками. Столешница поскрипывала под ними, и где-то на плите остывал забытый ужин, но ни один из них не думал об этом. — Ещё, — просил Минхо, царапая его плечи. — Глубже, Джисон-и, пожалуйста, ещё... — Вот так? — Джисон толкнулся под другим углом, и Минхо вскрикнул громче, откидывая голову назад и открывая шею. — Да, — выдохнул он. — Да, да, блять, вот так, не останавливайся. Джисон не останавливался. Он вбивался в него снова и снова, и его правая рука продолжала ласкать грудь, живот, иногда соскальзывая ниже — туда, где член Минхо, мокрый от смазки, тёрся о его живот. Он обхватил его ладонью и провёл большим пальцем по головке, и Минхо заскулил, сжимаясь вокруг него изнутри. — Блять, — прошептал Джисон. — Минхо. Ты такой узкий. Такой идеальный. Его темп сбился: стал рваным, отчаянным. Он уже не контролировал себя так хорошо, как в начале, и его запах заполнил всю кухню: вишнёвый шоколад, тяжёлый от возбуждения, почти материальный на вкус. Он уткнулся носом в изгиб шеи Минхо и вдыхал его, лизал, кусал — метил, не оставляя видимых следов, но пропитывая его своим запахом насквозь. Минхо чувствовал, как приближается развязка. Жар скручивался в низу живота, нарастал с каждым толчком, и, когда Джисон сжал его член чуть крепче и провёл по уздечке подушечкой большого пальца, его накрыло. Он кончил с громким сдавленным стоном, выгибаясь на столешнице и сжимая Джисона внутри себя. Его сперма выплеснулась на собственный живот и на ладонь Джисона, но он почти не почувствовал этого — только пульсацию, горячую, долгую, захватывающую всё его тело. Джисон продолжал двигаться, помогая ему продлить удовольствие, и затем, почувствовав, как сжатие внутри становится почти невыносимо тугим, тоже сорвался — толкнулся глубоко, до самого конца, и замер там, изливаясь горячо и обильно. Его стон прозвучал низко, утробно, и он вжался лбом в плечо Минхо, дрожа всем телом. Несколько секунд они просто дышали громко, прерывисто, в унисон. Джисон вышел из него медленно, осторожно, и тут же подхватил Минхо под ягодицы, не давая ему соскользнуть со столешницы. Он прижал его к себе — живот к животу, грудь к груди — и зарылся носом в спутанные волосы на его затылке. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости меня. — Это ты прости меня, — отозвался Минхо, всё ещё дрожащий, всё ещё влажный от пота и спермы. — Я был дураком. — Мы оба были дураками, — Джисон тихо рассмеялся и поцеловал его в макушку. — Но я хотя бы успел пожарить мясо до того, как ты пришёл и всё испортил. Минхо фыркнул в его плечо. — Мясо, наверное, остыло. — Разогреем, — Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Но сначала давай я отнесу тебя в душ. Ты весь липкий. — Говорит человек, у которого сперма на животе. — Это твоя сперма, вообще-то. Джисон подхватил его на руки, и Минхо обвил его ногами за талию, а руками — за плечи. Его свитер всё ещё висел кое-как, задранный и сбитый, и он даже не попытался его поправить. Джисон выключил плиту окончательно — теперь уже точно ужин подождёт, — и понёс его в сторону ванной, по дороге целуя в висок, в щёку, в уголок губ. — И всё-таки, — пробормотал Минхо, когда они уже были в коридоре, — должен признать, что примирительный секс у нас вышел отличный. — Примирительный секс? — Джисон приподнял бровь. — Разве мы не помирились до секса? Разве это был не обычный секс в воскресенье? Минхо шлёпнул его по плечу, но ответить не успел: Джисон толкнул дверь ванной спиной и включил воду, и остаток вечера они провели под горячими струями, смывая друг с друга остатки ссоры, усталости и спермы. Когда наконец добрались до постели, чистые, разморенные, всё ещё пахнущие друг другом, Минхо подумал, что завтра он обязательно наденет тапочки, точно-точно их не забудет. А может, и нет. Может, ему нравится, когда Джисон ворчит на него и несёт на руках.