раджас

      Солнце падало за шпили храма лиловой просинью, окрашивая белый мрамор дворцовых ступеней. Жара отступила, оставив духоту – густую и пряную, с запахом спекшихся лепестков чампаки. Внутренний двор тонул в дыму кальянов. Вода в стеклянных колбах булькала розовой настойкой, сплетая влажный ритм с живой музыкой: ситар тянул низкую мелодию, табла отбивали пьяный пульс, который бансури замедляла до редкого стука. Пахло табаком, сандаловым маслом, тлеющим в бронзовых курильницах у дверей, и кровью.       Слуга, внося поднос с темной жидкостью в накуренное облако, поднял глаза. В центре моря подушек из бархата и парчи, разбросанных по коврам, полулежал Инеш, вечный царь Виваана. Длинные, чёрные волосы тяжёлой волной спадали на обнаженных, смуглых плечах. Белые алладины, душала, небрежно сползший на предплечья, расшитый по краю золотой нитью. Сквозь полу-прозрачную ткань проступал уходящий вниз с торса росчерк шрамов – бледный узор на сероватой коже. На секунду показалось, что рубиновый отблеск его глаз зацепился за невольно замедлившегося человека.        Вокруг Солнца Ночи раскинулись его отродья. Один из них, самый юный на вид, что-то увлечённо рассказывал, касаясь струн вины, бродя по ладам. Голос сливался с музыкой и царь смотрел на него мягче, сквозь сизую дымку. Пальцы истинного вампира, отягощённые перстнями, перебирали чётки из сандала стуча бусинами. Рядом полулежало второе отродье – бывший храмовник в шафрановом одеянии. Он молчал, почтительно опустив глаза, и держал в руках свою чашу из резного агата, наполненную кровью. Задумчиво размазывал вязкие вишневые капли по ободку.       Царь повернул голову, когда бледные, унизанные драгоценными камнями фаланги легли на его плечо сзади. Длинные серьги качнулись, отражая свет белых волос Возлюбленной Луны. Астарион, одетый в красный халат из бессерского шёлка, склонился к уху правителя. Тонкая вуаль, закрывавшая нижнюю половину лица, была с изящной небрежностью скинута вниз. Инеш поднёс ладонь, прикрывая едва касающиеся его уха, пухлые губы – словно по их робкому движению кто-то мог прочесть буквы и сложить слова. Белокурый эльф шептал беззвучно, его взгляд – быстрый, острый – тонкой иглой вонзился в юное отродье с виной. Пришпилил, как бабочку в рамке. Умиротворенная улыбка царя стала шире, обнажив кончики клыков, перетекла в низкий, искренний смех, слившийся с живой мелодией музыкантов. Астарион смотрел на юное отродье с ехидством нагадившей в тапки кошки. Пальцы замерли на струнах и краска залила и без того темные скулы. В алых глазах эльфа заплясали бесенята, и он снова склонился к уху Инеша. Изящная рука переместилась с плеча вниз, на широкую грудь.        Слов было не расслышать. Храмовник сощурился, когда Астарион, не переставая шептать, тронул взглядом его бритую макушку и вздёрнул бровь. Смех царя перешёл в томное мурлыканье. Правая рука накрыла ладонь Астариона на своей груди. Большой палец погладил костяшки, двинулся вверх к запястью, по прохладным венам. Ни словом, ни взглядом не осадил супруга – только поощрял весельем в этом непристойном сговоре. Мальчишки, подростки, хихикающие с произнесенных украдкой, только им смешных гадостей.       Юный вампир, потеряв нить рассказа, отложил вину. Все старательно смотрели в сторону, избегая глазами белую и черную фигуры. Музыка плыла, выводила что-то тягучее вторя ритму сердца. Несколько лишних глотков, несколько лишних вдохов кальяна, и все здесь отправятся смотреть такие же приторные сны.       Астарион поднес к губам край золотой чаши царя. Бордовая капля скатилась по подбородку, темная, маслянистая. Он юрко слизнул её кончиком языка, приковывая взгляд супруга. Спокойствие сменилось чем-то пряным, вязким, сродни воздуху вокруг. Белокурый эльф отклонил голову вбок, подставляя бледную шею, бесстыдно дразня свое и без того одурманенное Солнце Ночи.        Инеш поднёс к губам мундштук кальяна, заполняя легкие слабым дурманом. И так же медленно, выдохнул облако сладкого дыма прямо в самодовольное лицо возлюбленного. Астарион прикрыл глаза, вдыхая смесь табака и родного дыхания.        В углу двора зазвенели пайялы. Девушки в ярко-оранжевых лехенгах двигались размеренно, неся подносы с разрезанными манго и личи. Сок стекал по их медным запястьям, капал на каменный пол, смешиваясь с запахом крови и цветов. Аромат перезрелых фруктов маняще налипал на губы сахарным поцелуем. Они поставили подносы у ног вампиров, начиная неспешный танец изгибов тела. Браслеты звенели в такт табле, округлые бёдра чертили плавные дуги увлекая за собой взгляд.       Весёлым движением Инеш откинулся на подушки, увлекая Астариона за собой, игнорируя номинально возмущённый возглас. Тот рассмеялся, коротко и ломко, не сопротивляясь его рукам.        Алые взоры отродий, не заинтересованных в наблюдении ребячества, провожали повороты танцовщиц, бьющий пульс под блестящей от пота кожей.        Царская ладонь, пользуясь этим, пробежала вдоль спины супруга, прощупывая позвонки сквозь ткань. Астарион выгнулся, прикусывая порозовевшую губу и склонился ниже, где тянуло сандалом и жасмином, клыки царапнули шею. Темные пальцы запутались в белых кудрях, свободная рука сминала шёлк, притягивала и усаживала бледные бедра поверх своих, помогала последовательному движению. Прикосновения тел бродили, теряли, находили. Когти царапали нежность бледной кожи, сминали упругую мягкость. Ветер зашевелил прозрачные ткани даря глоток свежего воздуха, звеня занавесями бисера.        Мелодия пряла золотую нить, наматывая её на пальцы, запястья, шеи – туже и туже. Приносила ласковое удушье собирающееся мурашками на затылке. Все сливалось в одно плотное, пьяное марево, где только мокрый поцелуй, миндальным вкусом языков, не дает душе отвязаться от тела.