Реликт бывшего мира

Зеркало в ванной комнате моей квартиры не умело лгать, да я бы этого и не вытерпел. Из сероватого, слегка покрытого налетом минеральной немецкой воды стекла на меня смотрел парень лет двадцати пяти. Плотный, с тяжелой челюстью, покрытой трехдневной щетиной, в которой при паршивом утреннем освещении уже отчетливо проступали первые серебряные нити. Словно соль, случайно просыпанная на древесный уголь. Волосы я состригал сам, каждые две недели, под ноль-три. Обычная армейская машинка, старая стальная насадка, которая вибрировала в руке так, словно хотела вырваться. Такая стрижка не требовала ухода, не лезла в глаза и напоминала мне о временах, когда у мира еще были четкие, очерченные колючей проволокой и бетонными плитами границы. Двадцать пять лет — дурацкий возраст для того, чтобы быть историческим экспонатом. В это время в моем прошлом мире парни заканчивали институты, заводили семьи, ввязывались в криминальные разборки или пытались выбить себе место под солнцем в сырых, злых, пахнущих дешевым бензином и порохом девяностых. Я же успел только посмотреть, как рушится все, на чем строилось мое детство, а потом уснул на четверть века, чтобы проснуться в мире, где само слово «человек» пишется с заглавной буквы и исключительно в юридических документах. Я — Вольф. По крайней мере, это имя присохло ко мне так крепко, что паспортного я уже почти не вспоминал. Выходец из ГДР, свидетель того, как с треском и улюлюканьем рушилась Берлинская стена, и как на ее обломках рождалось то глухое, неопределенное время, когда старые идеалы сгнивали, а новые измерялись исключительно в американских долларах и немецких марках. Мое детство и ранняя юность были сотканы из серых бетонных кварталов Карл-Маркс-Штадта, строгой, до звона в ушах, дисциплины Национальной народной армии и специфических задач, которые ставились перед молодыми курсантами. Я был из тех, кого готовили к одной реальности, но швырнули в совершенно другую. Я умел выживать в лесу, умел разбирать автомат с закрытыми глазами, выполнять приказы без лишних вопросов и, что самое главное, умел молчать, когда вокруг все орали от страха или восторга. Наверное, именно этот коктейль из юношеского упрямства и суровой выучки помогал мне не сойти с ума, когда реальность перевернулась навзничь. За окном занималось бледное, серое берлинское утро. Но это был уже не тот Берлин, который я помнил по хроникам или редким поездкам. В нем не осталось ни капли прежней суеты. Я подошел к панорамному окну во всю стену, держа в руке тяжелую керамическую кружку с черным кофе. Никакого сахара, никакого молока — я любил чувствовать чистую, неразбавленную горечь. Настоящий зерновой кофе теперь стоил как подержанный автомобиль с хорошим двигателем, потому что логистические цепочки между континентами только-только начинали обретать упорядоченный — точнее, уже совсем не человеческий — вид. Но для «Достояния Евразии» снабженческие центры нового правительства делали исключения. Если бы я захотел, мне бы доставили ящик коллекционного коньяка из старых подвалов Франции, просто потому что мой комфорт был прописан в первой строке бюджета Континентального Совета. Мой дом стоял в так называемом Правительственном квартале — самом охраняемом, стерильном и закрытом районе нового Берлина. Это был монументальный массив из циклопических двадцатиэтажных высоток, возведенных новой властью из сверхпрочного бетона и матового темного стекла. Здесь не было случайных прохожих. Каждые сто метров — укрепленные блокпосты, автоматические турели и патрули из тяжелых, закованных в штурмовую броню медведей и волков. Архитектура хищников любила масштаб и неприступность, и этот квартал больше напоминал футуристическую цитадель, чем жилой массив. Я жил на четырнадцатом этаже одного из таких бетонных исполинов. И по соображениям параноидальной безопасности я занимал этот огромный уровень абсолютно один. Весь этаж, рассчитанный на десяток просторных квартир, был переоборудован под мои нужды, а пустующие помещения заблокированы и превращены в буферные зоны. Никаких соседей за стеной, никаких шагов над головой. Только глухая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением центральной системы вентиляции. Континентальный Совет исключал даже теоретическую возможность того, что кто-то сможет подобраться ко мне через коммуникации или смежную стену. Я посмотрел вниз, на широкие проспекты Правительственного квартала. С высоты четырнадцатого этажа они казались черными артериями, по которым бесшумно лавировали массивные бронированные внедорожники чиновников и военная техника. Анатомия этого мира ломала любую привычную картину прошлого. Огромные полярные волки в строгих суконных пальто, пошитых явно на заказ с учетом нестандартных пропорций плеч и хвостов; поджарые, дерганые койоты в кожаных куртках-бомберах; массивные, вальяжные тигры и леопарды. Фурри. Новая вершина эволюции, поднявшаяся на костях человечества так быстро и уверенно, словно они только и ждали, пока мы освободим сцену. И среди них — ни одного травоядного. Никаких овец, зайцев, коров или благородных оленей. Природа, или тот безумный, слепой архитектор, что устроил катаклизм, выжег старый мир под корень, оставив на замену человеку исключительно хищников. Жестоких, сильных, обладающих врожденным, зашитым на уровне подкорки охотничьим инстинктом, но умудрившихся каким-то чудом обуздать свою кровь, не сожрать друг друга в первые же годы и построить функционирующую цивилизацию на наших руинах. Они переняли наши законы, наши технологии, даже наши вредные привычки, но привнесли в них свою, звериную иерархию, где сила и происхождение клана по-прежнему значили очень много. Как я, двадцатипятилетний парень из Восточной Германии, оказался здесь, среди этого пушистого и клыкастого великолепия? Этот вопрос я задавал себе каждое утро, глядя на то, как сизый пар поднимается от черной глади кофе. Все произошло из-за контракта. Самый конец девяностых, время, когда будущее казалось смутным, как туман над Эльбой. Помню серую, стерильную лабораторию где-то на глухой окраине Лейпцига. Никаких опознавательных знаков, глухие бетонные стены, тяжелый, въевшийся в легкие запах антисептиков, формалина и жидкого азота. И группу ученых, чьи лица казались бледными, испитыми масками под мигающими люминесцентными лампами. Они предлагали участие в экспериментальной программе криозаморозки. Финансировалось это дело то ли выжившими из ума генералами бывшей Штази, пытавшимися сохранить «золотой генофонд» для гипотетического реванша, то ли закрытым международным консорциумом, который по своим каналам почуял, что планете скоро придет конец. Когда меня спрашивают — а новые хозяева жизни, эти высокопоставленные пушистые политики из Континентального Совета, спрашивали меня об этом на каждом допросе, который они вежливо именовали «интервью» — почему я, будучи молодым и здоровым, подписал те бумаги, я всегда отвечаю одно и то же: «Я не знаю». И это не было попыткой что-то скрыть. Это была чистая, незамутненная правда. В двадцать пять лет у меня не было семьи, моя страна исчезла с политической карты мира, растворившись в сытой и чужой объединенной Германии, а навыки, которыми я владел, становились слишком опасными и ненужными для мирного времени. Мне некуда было идти и нечего терять. Возможно, во мне тогда сыграла глупая юношеская безысходность, возможно — шпионские игры уходящей эпохи, в которые меня втянули постаревшие наставники, а возможно — просто слепая, дурная случайность. Мне предложили исчезнуть на время, и я согласился. Я лег в эту капсулу, как ложатся в окоп после трехдневного изнурительного марш-броска, когда тебе уже плевать, прилетит в тебя снаряд или нет. Металлическая крышка с глухим шипением захлопнулась, отсекая звуки внешнего мира, по трубам побежал ледяной хладагент, и мир для меня погас на долгие десятилетия. А пока я спал, снаружи разверзлась агония. Я не видел ее своими глазами, но позже, когда меня откопали и привели в чувство, я часами сидел в архивных центрах нового Берлина, изучая уцелевшие цифровые сводки. На Земле случилась не просто катастрофа, а массовая, тотальная бойня. Это не была классическая ядерная война с грибами взрывов до небес, и не банальный вирус из голливудских фильмов. Это было нечто более жуткое, системное — тектонический и биологический сдвиг, вызвавший у людей вспышку первобытной, ничем не сдерживаемой ярости на фоне массового, мучительного мора. Люди сходили с ума группами и целыми городами, рвали друг друга голыми руками, жгли собственные дома, пока земля разверзалась под ногами от бесконечных землетрясений. Восемь миллиардов человек сгинули в страшных судорогах всего за несколько месяцев. Планета буквально захлебнулась в собственной крови, очищая место для кого-то другого. Выжили считанные единицы. Если убрать сухую математику и перевести это на понятный язык — около десяти человек на всю планету. Десять мужчин, чьи криокапсулы оказались достаточно глубоко под землей, в автономных бункерах, выдержавших и тектонические удары, и отключение внешнего питания. Когда планета утихомирилась, а пепел улегся, из лесов, из мутировавших биоценозов вышли они. Фурри-хищники. И они не были первобытными дикарями — их эволюционный скачок произошел мгновенно, словно кто-то высший щелкнул тумблером в генетическом коде планеты, передавая им права на владение Землей. Они заняли наши опустевшие, но еще крепкие города, научились запускать наши заводы, освоили оставшиеся технологии и, ведомые своими стайными инстинктами, удивительно быстро создали глобальную систему управления. И когда их инженерные и поисковые отряды начали раскапывать старые военные объекты в поисках цветного металла и уцелевшей техники, они наткнулись на нас. Десять герметичных коконов. Десять живых реликтов ушедшей эпохи. Географию выживших новые власти разделили с хирургической, почти пугающей точностью. Ни один континент не должен был чувствовать себя обделенным или ущемленным в правах на «наследие». Этот раздел выглядел так: • Евразия — 2 человека (я и еще один парень, с которым нам теперь приходилось делить этот колоссальный кусок суши от Атлантики до Тихого океана); • Африка — 2 человека; • Северная Америка — 2 человека; • Южная Америка — 2 человека; • Океания — 2 человека. Из обычного парня, мелкой и легко заменяемой шестеренки в механизме ушедшего века, я в один миг превратился в «Достояние». Так нас официально именовали в сводках законов нового Континентального Совета. Каждое выжившее человеческое существо рассматривалось как прародитель, как уникальный генетический архив и живой исторический памятник, ценность которого невозможно было измерить никакими деньгами. В Евразии, где власть теперь удерживал конгломерат крупнейших хищных кланов, вокруг нас возвели настоящий юридический культ. Закон защищал людей с фанатичной, доходящей до абсурда строгостью. Любое проявление агрессии или даже неуважения в сторону человека со стороны фурри — будь то угрожающий рык, оскаленные клыки, прижатые уши или просто поднятая лапа — каралось такими астрономическими штрафами, что виновный хищник буквально в тот же день лишался всего имущества, а его семья вылетала с обжитых территорий. В особо тяжелых случаях виновного ждали урановые рудники. Фурри знали это и при встрече со мной старались вообще не дышать в мою сторону. Но у этой золотой, инкрустированной алмазами клетки была и обратная сторона, имя которой — тотальная безопасность. Континентальный Совет панически, до дрожи в хвостах боялся, что с таким редким и хрупким «ресурсом», как человек, что-то случится. Несчастный случай, банальный аппендицит, шальная пуля от недобитых сибирских повстанцев или внезапный приступ безумия у какого-нибудь молодого, необузданного волка-радикала — и Евразия потеряет половину своего живого наследия, уступив первенство Америке или Африке. Поэтому за каждым моим шагом следили круглые сутки. Одиночество на четырнадцатом этаже монолита было лишь иллюзией свободы. Стоило мне просто подойти к лифтовому холлу, как на моем коммуникаторе загорался зеленый сигнал: это означало, что внизу, у бронированных дверей подъезда, меня уже ждет специально сформированный, вооруженный до зубов отряд полиции. Вооруженный не для того, чтобы держать меня под арестом, а для того, чтобы мгновенно, без предупреждения и следствия, размазать по асфальту любого хищника, который посмеет нарушить установленный законом трехметровый радиус безопасности. Я сделал последний глоток кофе, чувствуя, как горькая жидкость окончательно разгоняет остатки утренней вялости. На часах было ровно полвосьмого. Сегодня был тяжелый и долгий день — Континентальный Совет Евразии собирал экстренное, закрытое заседание по вопросам перераспределения сырьевых и охотничьих зон в сибирских регионах, где дикие кланы никак не могли поделить старые нефтепромыслы. Я, как официально трудоустроенный советник при правительстве континентов, обязан был там присутствовать. Работа на это новое, пахнущее шерстью и порохом правительство была единственным способом для меня не сойти с ума и не превратиться в чучело в музее. Они остро нуждались в нашей логике, в нашем холодном, не затуманенном инстинктами анализе, в знании старой инфраструктуры, которую наши предки когда-то строили на века. Мы помогали им решать вопросы, которые их охотничий, порой слишком прямолинейный и эмоциональный мозг просто не мог переварить. Мы были их судьями, их архитекторами и их главной тайной. Я повернулся к шкафу, достал тяжелое серое пальто из плотной шерсти, которое сшили специально для меня по старым лекалам офицерских регланов Национальной народной армии ГДР, и зашнуровал массивные кожаные ботинки. Нажав кнопку вызова лифта, я услышал, как глубоко в шахте цитадели глухо загудели мощные магниты. Пришло время спускаться вниз, в этот странный, хищный мир. Там, за пределами моего пустого этажа, меня уже ждал персональный конвой. Мои новые, приставленные законом тени, с которыми мне предстоит познакомиться поближе. Скоростной лифт падал вниз со свистом, от которого слегка закладывало уши. На панели над дверью стремительно сменялись матовые цифры: 14, 11, 7, 3... Кабину качало на мощных магнитных подушках — новая власть ценила плавность и надежность, особенно когда дело касалось транспортировки их главного евразийского ресурса. Я поправил воротник своего серого пальто. В кармане лежал служебный планшет — тяжелая пластина из углепластика, куда правительственная канцелярия уже сбросила повестку сегодняшнего дня. На первом этаже лифт глухо выдохнул, и массивные створки разошлись в стороны. Просторный вестибюль здания напоминал нечто среднее между штурмовым бункером и операционным залом швейцарского банка. Стены из шлифованного гранита, бронированные панорусные окна, выходящие на стерильный периметр, и тяжелые стальные стойки охраны. Но мое внимание сразу привлекли двое, стоявшие чуть поодаль от дежурной смены медведей-гвардейцев. Они были огромными. Даже по меркам новой, сильной расы хищников эти волки выделялись своей статью. Рослые, широкоплечие, закованные в матово-черную тактическую броню спецподразделения полиции, которая сидела на них как влитая. На их разгрузочных жилетах тускло поблескивали тяжелые пистолеты и укороченные автоматические карабины калибра, способного остановить взбесившегося буйвола. Окрас у обоих был редкий, пугающе безупречный — глубокий, угольно-черный, без единого светлого пятна. Словно две ожившие тени, сотканные из берлинской ночи. Когда я шагнул на мраморный пол холла, оба хищника синхронно выпрямились. Их уши повернулись в мою сторону, а янтарные глаза сфокусировались на мне с абсолютной, профессиональной концентрацией. Никакого панибратства, никакого страха — только предельная собранность. — Господин Вольф, — сделав шаг вперед, ровным, глубоким баритоном произнес крупный волк. Его хвост оставался неподвижным, опущенным в строгом соответствии с воинским уставом. — Я старший инспектор Саймон. Это инспектор Найра. С сегодняшнего дня наш отряд полностью переходит под ваше личное распоряжение. Мы — ваша постоянная группа сопровождения класса «Альфа». Волчица, стоявшая чуть левее, коротко и четко кивнула. Ее морда была чуть более изящной, но во взгляде сквозила точно такая же холодная, опасная уверенность. От них обоих пахло оружейным маслом, дорогой кожей и едва уловимым, острым естественным ароматом лесного озона — специфическим запахом крупных псовых. — Вольф, — просто ответил я, делая два шага вперед, чтобы сократить уставные три метра, и протягивая руку для рукопожатия. Для них это был древний ритуал ушедшей расы, но правила этикета Континентального Совета обязывали охрану подстраиваться под привычки человека, временно игнорируя дистанцию ради приветствия. Саймон на секунду замер, словно оценивая жест, затем снял тяжелую штурмовую перчатку, обнажив массивную лапу с жесткими черными подушечками и аккуратно подстриженными когтями, и, стараясь соизмерять свою чудовищную силу, пожал мою ладонь. Его хватка была сухой и горячей. Следом за ним этот жест повторила Найра. — Ваши документы, — я протянул руку к планшету. Мне нужно ознакомиться с личными делами тех, кто будет дышать мне в затылок ближайшие месяцы. — Разумеется, господин советник, — Саймон коснулся сенсора на своем запястье, пересылая зашифрованный пакет данных на мое устройство. — Все контракты верифицированы Континентальным Советом. Наша миссия — ваша абсолютная безопасность. Правительство оплачивает наши услуги по высшему тарифу государственной важности. Я отошел к тяжелому кожаному дивану в углу холла и сел, положив планшет на колени. Волки бесшумно перестроились: Саймон занял позицию у входных бронедверей, сканируя взглядом улицу через стекло, а Найра встала в трех метрах от меня, прикрывая слепую зону со стороны лифтов. Идеальная парная тактика. Работают без слов, на одних инстинктах и знаках. Я активировал экран и углубился в чтение документов. Цифры, стоявшие в графе «Оклад и государственное обеспечение», заставили меня мысленно присвистнуть. Континентальный Совет действительно не жалел средств на охрану своего «Достояния». Сумма, которую получал каждый из них за месяц моей охраны, равнялась годовому бюджету небольшого провинциального городка где-нибудь на окраине Евразии. Плюс пожизненная страховка, элитное жилье в закрытом секторе и высшие медицинские льготы. Для любого фурри контракт на охрану человека был билетом в высшую лигу, пределом мечтаний. Но и ответственность была соответствующей: в случае малейшей царапины на моей коже их ждал военный трибунал. Я лениво пролистывал послужные списки — блестящая карьера, участие в ликвидации диких банд на восточных границах, награды за верность Совету... пока мой взгляд не зацепился за юридические графы в самом конце личных дел. Графа «Место проживания»: Берлин, Сектор А-1, улица Розы Люксембург, дом 12, квартира 4. Адрес у обоих совпадал до единого символа. Я перелистнул страницу дальше, открывая вкладку социальных связей и семейного положения. Субъект 1: Саймон, старший инспектор тактической полиции. Статус: Состоит в браке. Супруга — Найра, инспектор тактической полиции. Субъект 2: Найра, инспектор тактической полиции. Статус: Состоит в браке. Супруг — Саймон, старший инспектор тактической полиции. Я поднял глаза от экрана и внимательно посмотрел на волков. Они стояли на своих постах, внешне абсолютно безучастные ко всему, кроме выполнения задачи. Но теперь, зная этот факт, я начал замечать детали, которые ускользнули от меня в первые минуты. То, как Саймон едва заметно повел ухом, уловив глубокий вздох Найры. То, как их хвосты — пушистые, тяжелые — изредка совершали едва приметные, синхронные движения. Они были супружеской парой. Самец и самка, муж и жена, работающие в одном штурмовом звене. В моем старом мире, в армии ГДР или спецслужбах, семейственность в одном боевом расчете категорически запрещалась — считалось, что в критический момент один бросится спасать другого, наплевав на приказ и задачу. Но у хищников, похоже, логика была иной. Стайный инстинкт, помноженный на брачные узы, делал их единым целым. Они защищали не просто объект — они защищали свое благополучие, свою семью и свой невероятный, фантастический контракт, который обеспечивал их род на поколения вперед. Я заблокировал планшет и поднялся с дивана. Оружие на их поясах тихо звякнуло, когда они одновременно повернули головы ко мне. — Саймон, Найра, — позвал я, застегивая среднюю пуговицу пальто. — Слушаем, господин Вольф, — отозвался волк, сделав полшага назад, чтобы восстановить положенную трехметровую дистанцию. — Отличные послужные списки. И... поздравляю с удачным браком. Надеюсь, совместная работа по охране музейного экспоната вроде меня не испортит ваши семейные отношения. На долю секунды в холле повисла тишина. Я заметил, как уши Найры на мгновение прижались к голове — признак легкого замешательства или смущения, — но она тут же вернула контроль над собой. Саймон же едва заметно, одними уголками пасти, обозначил подобие вежливой улыбки, показав кончики массивных белых клыков. — Благодарю, господин советник, — ровно ответил Саймон. — Напротив. Этот контракт — величайшая честь для нашей семьи. Мы гарантируем, что наши личные отношения никак не скажутся на безопасности. Для нас вы — абсолютный приоритет. — Ну что ж, проверим это в деле, — я кивнул в сторону бронированных дверей, за которыми шумел Правительственный квартал. — Машина готова? Нам пора на Континентальный Совет. Чиновники не любят ждать, а я не люблю душные залы. Пойдемте, тени. Саймон приложил лапу к коммуникатору на груди, отдавая короткую команду во двор, а Найра сделала плавное, отработанное движение, открывая передо мной тяжелую стеклянную дверь. Мы вышли на крыльцо цитадели, и утренний берлинский воздух, пахнущий озоном и влажным асфальтом, ударил мне в лицо. Моя новая жизнь в качестве самого охраняемого существа на континенте продолжалась. У крыльца высотки нас уже ждал транспорт. Я невольно остановился на верхней ступени, разглядывая эту махину. Новые хозяева Земли не мелочились, когда дело касалось безопасности своего главного достояния. Нас ждал тяжелый бронеавтомобиль класса MRAP — колесный бронетранспортер с усиленной противоминной защитой, выкрашенный в тот же глубокий, матово-черный цвет, что и тактическая броня моих телохранителей. Угольно-черный монстр на огромных зубастых колесах казался инородным телом даже среди монументальной архитектуры Правительственного квартала. Его рубленые грани, скошенное V-образное днище для рассеивания взрывной волны и узкие бойницы бронестекол красноречиво говорили о том, что эта машина создавалась для прорыва через ад. На капоте тускло поблескивал хромированный герб Континентального Совета Евразии — стилизованный след медвежьей лапы, сжимающий земной шар. Саймон быстро спустился по ступеням, на ходу сканируя взглядом крыши противоположных зданий. Его уши чутко улавливали любой шорох, а лапа привычно покоилась на рукояти карабина. Найра шла на полшага позади меня, контролируя фланги. У задней двери MRAPа уже стоял боец-водитель — массивный, серый как гранит волк. При нашем приближении он вытянулся во фрунт и рванул на себя тяжелую, толщиной с хорошую плиту, бронированную дверь. — Прошу вас, господин Вольф, — Саймон жестом пригласил меня внутрь. Салон встретил меня запахом дорогой кожи, новой электроники и все тем же легким, едва уловимым ароматом озона. Здесь было просторно. Вместо жестких армейских лавок внутри были установлены глубокие, анатомические кресла из черной кожи. Для человека здесь было оборудовано отдельное место по центру — в самой защищенной точке капсулы жизнеобеспечения. Я сел, и тяжелая дверь за моей спиной захлопнулась с глухим, сочным металлическим стуком, полностью отрезав звуки внешнего мира. Саймон занял переднее пассажирское сиденье рядом с водителем, чтобы координировать движение кортежа по радиосвязи. Найра же устроилась в кресле напротив меня, в десантном отсеке. Бронеавтомобиль мягко, почти бесшумно для такой массы тронулся с места. Мощный гибридный двигатель выдавал лишь глухое, сытое урчание где-то под полом. — Маршрут чист, — доложил водитель через салонное переговорное устройство. — Движение по правительственной трассе «Альфа» перекрыто для гражданского транспорта на время следования кортежа. Я посмотрел в узкое бронестекло. Мы неслись по широкому, идеальному асфальту проспекта. Правительственный квартал Берлина выглядел впечатляюще и жутко. Огромные монолиты из темного стекла и бетона тянулись к серому небу. Я перевел взгляд на Найру. Волчица сидела неподвижно, но ее янтарные глаза то и дело сканировали приборы на тактической панели салона, а уши улавливали малейшие изменения в звуке двигателя. Ее угольно-черная шерсть на воротнике слегка пошевеливалась от потока воздуха из кондиционера. — Давно вы в центральном округе, инспектор? — спросил я, нарушая тишину. Мне хотелось немного сбить этот излишне официозный тон. В конце концов, эти «тени» теперь будут со мной постоянно. Найра слегка повернула голову ко мне, ее уши вежливо приподнялись. — Четыре года, господин Вольф. До этого мы с Саймоном служили в пограничных штурмовых отрядах на Урале. Там было... динамичнее. Но охрана Достояния — это совершенно иной уровень ответственности. — Понимаю. Спокойная жизнь в Берлине после диких банд — хорошая перемена, особенно для семейной пары, — я слегка улыбнулся. — Как вам вообще работается вместе? Жизнь и служба двадцать четыре на семь — не каждый человек бы такое выдержал. У нас в армии это, мягко говоря, не приветствовалось. Найра на секунду замолчала. На ее морде промелькнуло нечто, похожее на мягкую звериную иронию. Она чуть наклонила голову. — У людей были свои социальные механизмы, господин Вольф. У нас все немного иначе. Стайный инстинкт у псовых — это основа выживания. А брачные узы — его высшая форма. Саймон прикрывает мою спину, я — его. Мы чувствуем состояние друг друга по запаху и малейшему движению хвоста еще до того, как один из нас успеет отдать приказ в микрофон. Континентальный Совет знает, что семейная пара высших хищников в одном звене — это самый надежный замок для охраняемого объекта. Мы не отвлечемся. И мы не отступим, потому что если погибнет объект, наша семья потеряет все. — Прагматично, — заключил я, откинувшись на кожаную спинку. — Значит, я для вас — самый дорогой гарант семейного благополучия. — Вы — Достояние, господин Вольф, — серьезно ответила она, и ее янтарные глаза на мгновение сверкнули в полумраке салона. — Но и чисто по-человечески... или, скорее, по-нашему... мы понимаем, каково это — остаться последними. Хищники уважают силу и одиночество. Мы сделаем свою работу безупречно. Машина плавно затормозила, прерывая наш разговор. Мы прибыли к главному зданию Континентального Совета Евразии. Это было колоссальное полукруглое сооружение, напоминавшее римский Колизей, но перестроенное на современный, суровый лад — с массивными колоннами, бронированными галереями и огромной площадью, на которой сейчас были выстроены роты почетного караула. Дверь открылась, и Саймон первым вывалился наружу, мгновенно оценивая обстановку. Найра помогла мне выйти. Мы двинулись по широкой гранитной лестнице вверх, к главному входу. Вокруг нас тут же образовался живой коридор из гвардейцев. Хищники замирали по стойке «смирно», их глаза были устремлены строго перед собой — смотреть человеку прямо в лицо без разрешения считалось дурным тоном и проявлением скрытой агрессии. Внутри здание Совета поражало своими масштабами. Огромные потолки, мраморные полы, в которых отражались тяжелые люстры. Саймон и Найра вели меня через анфиладу залов к главному залу заседаний. У входа на трибуны я остановился. Там, на мягком кожаном диване, сидел второй человек Евразии. Его звали Ли Вэй. Парень примерно моего возраста, выходец из каких-то секретных подземных бункеров восточного Китая. Полная моя противоположность — тонкие черты лица, аккуратно уложенные черные волосы, дорогой, безупречно скроенный шелковый костюм вместо моего строгого армейского пальто. Он выглядел как изнеженный принц этой новой эпохи, полностью принявший свой статус «живого божества». — А, Вольф, — Ли Вэй поднял голову и вежливо улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — Как всегда, пунктуален, как старые немецкие часы. Твои новые тени выглядят внушительно. Он бросил скользящий взгляд на Саймона и Найру. Волки ответили ему коротким, регламентированным поклоном головы. Охрана Ли Вэя — два массивных уссурийских тигра в серых мундирах — стояла чуть поодаль, лениво поводя тяжелыми хвостами. — Здорово, Ли, — я коротко кивнул и присел на соседнее кресло. — Что на повестке? Опять сибирские нефтепромыслы? — Именно, — вздохнул китаец, поправляя манжеты. — Медвежьи кланы Севера опять перегрызлись с волчьими синдикатами Урала. Не могут поделить квоты на добычу. Председатель Совета хочет, чтобы мы выступили в качестве независимых арбитров. Наше слово для них — закон, ведь мы не принадлежим ни к одному клану. Мы для них — высший разум, лишенный звериных инстинктов. Очередной фарс. — Посмотрим, насколько глубоко они увязли, — буркнул я, проверяя повестку на планшете. — Не люблю душные залы. Двери в главный зал заседаний с глухим стуком распахнулись. Секретарь Совета — пожилой, седеющий лис в строгом фраке — громко объявил: — Достояния Евразии, советники Континентального Совета господин Вольф и господин Ли Вэй! В зале, где на амфитеатре сидели сотни высших чиновников, генералов и глав кланов со всего континента, мгновенно смолкли все разговоры. Повисла мертвая, звенящая тишина. Сотни хищников синхронно поднялись со своих мест. Мы с Ли Вэем двинулись по центральной дорожке к нашей персональной трибуне, возвышавшейся над общим залом. Саймон, Найра и два тигра-телохранителя шли следом, заняв позиции за нашими спинами, прямо у тяжелых дубовых кресел. Я сел на свое место, чувствуя на себе сотни выжидающих, благоговейных и в то же время напряженных взглядов. Начиналось очередное заседание, где нам, двум выжившим парням из ушедшего мира, предстояло решать судьбы новой цивилизации хищников. Дебаты между медвежьими генералами и волчьими промышленниками тянулись уже четвертый час. Огромные хищники рычали друг на друга из-за процентов налога и квот на сибирскую нефть, оперируя при этом сложными юридическими терминами старого человеческого права. Когда спор зашел в тупик, а один из медведей в ярости ударил тяжелой лапой по столу так, что затрещало дерево, Председатель Совета перевел взгляд на нашу трибуну. — Слово предоставляется советнику Вольфу, — объявил он. В зале снова воцарилась тишина. Я выпрямился, опершись руками о край трибуны, и обвел взглядом притихших генералов. — Вы спорите о границах участков на поверхности, — спокойно произнес я, и мой голос, усиленный микрофонами, разнесся по амфитеатру. — Но вы забываете, кто строил эти нефтепромыслы. В девяностых годах инженеры моего мира проложили единый подземный коллектор под всей Тюменской системой. Медвежьи кланы могут заблокировать наземные вышки на Севере, но волчьи синдикаты Урала через три недели просто откачают всю эту нефть через южные дренажные станции. Строить новые границы там, где под землей лежит неделимая советская инфраструктура — глупость. Вы либо делите прибыль пополам, завязав логистику на общие заводы, либо через месяц оба клана останутся у пустых скважин, которые затопят грунтовые воды. Армейский расчет, ничего личного. Генералы ошеломленно переглянулись. Медведь, только что собиравшийся рычать, медленно опустил лапу. Хищный, прямолинейный мозг, ведомый территориальным инстинктом, просто не учел скрытую архитектуру прошлого. Мой холодный анализ попал точно в цель. Мы с Ли Вэем поставили свои финальные подписи под арбитражным соглашением, зафиксировав компромисс, и на этом официальная часть наконец-то завершилась. Гул сотен голосов в зале заседаний начал стихать, сменяясь шорохом тяжелых мундиров и шагами уходящих делегатов. Ли Вэй со своими тиграми сразу направился к восточному крылу — у него по плану был закрытый обед с дипломатами из азиатских кланов. Я же просто хотел вернуться в свой пустой четырнадцатый этаж и побыть в тишине. Мы вышли в огромный, залитый мягким светом вестибюль Континентального Совета. Мраморный пол отражал высокие своды потолка, создавая ощущение гнетущей пустоты, несмотря на редкие патрули и задерживающихся чиновников. Обычно Саймон и Найра двигались синхронно, как две шестеренки одного механизма, держа меня в жестком охранном периметре. Но стоило нам миновать центральную арку, как я почувствовал, что их профессиональная хватка на мгновение ослабла. Ломаный ритм их шагов сразу бросился мне в глаза — для опытных штурмовиков это было из рук вон выходящее событие. Волки синхронно повернули головы в сторону массивных гранитных колонн у восточного выхода. Их уши одновременно приподнялись, совершив короткое, едва заметное движение, улавливая какой-то специфический звук или частоту. Саймон сделал глубокий вдох, шумно втянув носом воздух вестибюля, а хвост Найры на долю секунды дрогнул, едва заметно вильнув из стороны в сторону. Для стороннего наблюдателя они оставались все теми же каменными изваяниями в черной тактической броне, но я за время поездки в броневике уже немного научился считывать их микросигналы. Они что-то почувствовали. Точнее — кого-то унюхали в этой мешанине запахов полироли, чужого пота и дорогого парфюма. — Извините, господин Вольф, — негромко, но быстро произнес Саймон, не оборачиваясь ко мне, но слегка наклонив голову в мою сторону. В его голосе послышалось непривычное, тяжелое колебание. — Разрешите нам отступить от стандартного протокола дистанции на одну минуту? Объект в зоне видимости не представляет угрозы для вашей безопасности. Мы гарантируем полный контроль периметра. — Действуйте, — я с любопытством кивнул, останавливаясь у одной из колонн и демонстративно опираясь на нее плечом. Мне и самому было интересно, что могло заставить этих идеальных солдат потерять концентрацию. Волки быстрыми, бесшумными шагами направились к уединенному уголку вестибюля, где у огромного панорамного окна, выходящего на залитую серым светом площадь, стояла молодая волчица. Я прищурился, разглядывая ее силуэт на фоне светлого стекла. Она была заметно меньше Найры, более изящного, гибкого сложения, но ее окрас... Это был тот же безупречный, глубокий угольно-черный цвет шерсти, без единой светлой отметины или серого подшерстка. Родовая черта, не иначе. На ней было простое, но явно недешевое, хорошо скроенное серое пальто, открывающее лапы, и легкий шарф, небрежно намотанный на шею. В лапах она держала небольшую кожаную папку с эмблемой учебного заведения. Когда Саймон и Найра подошли к ней, вся их суровая служебная маска, которую они так тщательно выдерживали весь день, мгновенно осыпалась, обнажая чистые, первобытные стайные эмоции. Саймон по-отцовски, невероятно мягко положил тяжелую лапу ей на плечо, слегка прижимая к себе. Найра же полностью забыла про устав: она ткнулась носом в щеку молодой волчицы, тихо, едва слышно заскулив от радости. Этот звук, полный искренней семейной нежности и тепла, эхом разнесся по высокому, холодному залу, заставив пару проходящих мимо чиновников-лис удивленно обернуться. Молодая волчица в ответ прижалась к матери, ее хвост бешено запетлял из стороны в сторону, выбивая дробь по подолу собственного пальто и выдавая настоящий, детский восторг. Они обменялись несколькими быстрыми фразами на своем горловом, рычащем наречии, которое хищники использовали в узком кругу, когда не хотели, чтобы их понимали окружающие или записывающие устройства. Я не стал стоять в стороне, чувствуя себя глупо в роли одинокого наблюдателя, и медленно подошел ближе. Я шел не таясь, мягко стуча тяжелыми каблуками армейских ботинок по гладкому мрамору, чтобы не напугать их своим внезапным появлением и дать понять, что я приближаюсь. Заметив мое движение, молодая волчица мгновенно замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Ее хвост застыл, уши выпрямились, поймав направление, а янтарные глаза — точно такие же, как у Саймона, круглые и пронзительные — расширились от изумления, смешанного с легким, благоговейным испугом. Она испуганно отшатнулась назад. Саймон тут же подобрался, его тело привычно напряглось, застывая в секундном колебании между служебным долгом и инстинктом отца, защищающего своего щенка от непонятного существа. Но в его движениях не было угрозы — закон защищал меня, а не их. — Господин Вольф, — Найра сделала плавный шаг в сторону, освобождая пространство между мной и девушкой, и в ее обычно жестком голосе прозвучали непривычные, мягкие материнские нотки, которые она безуспешно пыталась скрыть. — Извините за эту заминку на маршруте. Позвольте представить вам... это наша дочь, Кира. Она учится здесь, в Берлине, в Центральной дипломатической академии Континентального Совета. — Кира, — повторил я, останавливаясь на положенной трехметровой дистанции и внимательно рассматривая девушку. Для нее, родившейся уже после катаклизма, в мире, где города заново отстраивались лапами хищников, живой человек был чем-то вроде мифического существа, полубога или реликтового чудовища, сошедшего со страниц старых учебников истории. Она смотрела на меня с такой дикой смесью благоговения, не укладывающегося в голове любопытства и легкого трепета, что я почувствовал себя по меньшей мере ожившим экспонатом Пергамского музея, который вдруг решил прогуляться по залам. Она сделала робкий, нерешительный шаг вперед, ее лапы слегка дрожали, а уши были вежливо наклонены вперед в знак глубочайшего уважения. По правилам нового строгого этикета, ей вообще не следовало приближаться к Достоянию без официального вызова или пропуска, но сейчас, под негласным прикрытием авторитета родителей, она сознательно нарушала этот закон. — Здравствуйте, господин Вольф, — тихо, почти шепотом произнесла она, словно боясь, что громкий звук ее голоса может растворить меня в воздухе. Ее голос был более высоким, чистым и звонким, чем у матери, без той хрипотцы, что появляется после долгих лет службы в штурмовых частях. — Для меня... для всей нашей семьи это огромная честь. Отец и мама писали мне в кампус, что получили этот контракт, но я... я даже представить не могла, что увижу вас так близко. Не через экран инфо-монитора. — Можно просто Вольф, Кира, — я сделал шаг вперед, нарушая дистанцию приветствия, и протянул ей руку открытой ладонью вверх. — Без этого «господина». Я слишком молод для таких титулов, да и в моем прошлом мире это было не принято среди нормальных людей. Я не люблю лишний пафос и дипломатические реверансы вне зала заседаний. Кира растерянно перевела взгляд на отца, словно ища у него одобрения или подсказки, можно ли прикасаться к существу высшего юридического порядка. Саймон стоял молча, но его ухо едва заметно дернулось, а подбородок опустился в коротком кивке, подтверждая, что в данный момент ритуал приветствия законен. Получив безмолвное разрешение, она аккуратно, словно ступая по тонкому льду, протянула свою изящную черную лапу и коснулась моей ладони. Ее подушечки были удивительно мягкими, теплыми, а шерсть — шелковистой, еще не огрубевшей от пороховой гари, чистки оружия и военных марш-бросков, как у ее матери. Она пожала мою руку с такой запредельной осторожностью, словно я был сделан из тончайшего, потрескавшегося от времени фарфора и мог рассыпаться в пыль от любого неосторожного усилия. — Вы... вы совсем не такой, как вас рисуют в официальных инфо-выпусках Комитета по культуре, — вдруг сорвалось с ее губ, и она тут же испуганно прижала уши к голове, сообразив, что нарушила все мыслимые правила субординации. Я коротко рассмеялся — искренне, громко, впервые за этот долгий, душный и серый день, наполненный графиками и процентами. Волки вокруг меня едва заметно расслабили плечи, уловив изменение моего настроения. — И какой же я в этих инфо-выпусках? — спросил я, слегка наклонив голову. — Мрачный, брутальный реликт ушедшей эпохи, который спит и видит, как бы отобрать у вас заводы, вернуть колючую проволоку и заставить всех ходить строем? — Ну... если честно, то очень похоже, — Кира робко улыбнулась, обнажив ровные, еще не сточенные клыки, и поняв, что карательные санкции за бестактность отменяются. — Там вас показывают очень суровым. Как будто вы постоянно недовольны всем, что мы построили на руинах. А вы... вы живой. И пахнете совершенно по-другому. Не так, как все хищники в академии. У вас... другой запах. Спокойный. Без примеси адреналина или агрессии. — Кира, — негромко, но отчетливо и предостерегающе рыкнул Саймон из-за моей спины. Его хвост напрягся. Обсуждать личные физиологические особенности Достояния, особенно его запах, в обществе хищников считалось верхом неприличия и могло быть истолковано как проявление охотничьего интереса. — Все в порядке, Саймон, не дергай девчонку, — я махнул рукой, осадив старшего инспектора. — Она права. Я действительно из другого теста, и глупо это отрицать. Дипломатическая академия, говоришь? Значит, скоро будешь сидеть в том душном зале и делить границы или нефтяные вышки вместе с теми старыми медведями, которые сегодня едва не перегрызли друг другу глотки? — Я учусь на третьем курсе отделения межконтинентальных отношений и макроэкономики, — с легкой, гордой грацией выпрямилась Кира, расправив плечи под серым пальто. — Я хочу помогать выстраивать новые логистические связи между Евразией и Океанией. Там сейчас очень сложные, затяжные переговоры по глубоководным морским границам и шельфам. Старые карты людей уже не актуальны из-за тектонических сдвигов катаклизма, а новые кланы не могут договориться по-хорошему. — Хорошее дело, — одобрил я, внимательно слушая ее четкую, поставленную речь. — Логика, холодный расчет и дипломатия — как раз то, чего вашему брату иногда сильно не хватает. У вас чуть что — сразу клыки наружу, шерсть дыбом и рык на весь квартал. Слишком много инстинктов, слишком много первобытного. Учись прилежно, Кира. Твои родители сейчас вкалывают на износ, охраняя мою скромную и очень дорогую для бюджета персону, чтобы ты могла спокойно жить в Секторе А-1 и учиться в лучшем заведении этого континента. Не подводи их стаю. Кира повернулась и посмотрела на Саймона и Найру с такой глубокой, искренней благодарностью и дочерней любовью, что у меня на мгновение защемило где-то в груди. Волки нового мира стояли рядом со мной, вернув лицам суровую непроницаемость, но в их янтарных глазах, обычно холодных, расчетливых и сканирующих пространство на предмет угроз, сейчас читалась абсолютная, безграничная гордость за своего единственного щенка. Этот фантастический контракт на мою охрану действительно выбивал для их дочери путевку в такие сферы новой жизни, куда обычным пограничным штурмовикам с Урала или Дальнего Востока путь был заказан на поколения вперед. Ради ее будущего они бы, не задумываясь, разорвали на части любого, кто встал бы на моем пути. — Спасибо вам, Вольф, — искренне, без капли прежнего страха сказала Кира. Она сделала аккуратный шаг назад, возвращаясь на положенную трехметровую дистанцию безопасности, и вежливо, с легким изящным поклоном прижала правую лапу к груди, прямо над сердцем. — Я не смею больше задерживать вас и отвлекать охрану. — Это наша работа, дочка. Иди на занятия, — мягко, едва уловимо для чужих ушей ответила Найра, проводив ее долгим взглядом. Кира еще раз посмотрела на меня — открыто, с улыбкой, словно пыталась как можно точнее зафиксировать в памяти каждую деталь: мою короткую армейскую стрижку, щетину и серый реглан, — после чего развернулась. Ее легкая, пружинящая походка выдавала молодость и силу. Она быстро скрылась за массивными дверями восточного выхода, растворившись в берлинском утреннем тумане. Я проводил ее глазами до самого конца, пока тяжелое стекло дверей не закрылось, а затем медленно повернулся к своим телохранителям. Они уже снова стояли по бокам от меня, как две монолитные черные скалы. Их плечи распрямились, лапы привычно легли на тактические пояса ближе к кобурам, а уши продолжали контролировать каждый шорох в вестибюле. Но атмосфера между нами неуловимо, бесповоротно изменилась. Исчезла та глухая, ледяная и давящая стена, которая обычно стоит между высокопоставленным чиновником-человеком и наемными исполнителями из числа коренных обитателей этого мира. — Ну что, тени, — я поправил тяжелый планшет под мышкой и глубже засунул руки в карманы пальто. — Семья — это святое, тут у нас с вами разногласий точно нет. Теперь я еще лучше понимаю, почему вы не допустите, чтобы со мной случилась хоть какая-то неприятность. Поехали к нашей черной машине. На сегодня с меня более чем достаточно большой политики и клановых разборок. Хочу тишины. — Слушаюсь, господин Вольф, — Саймон четко, по-военному приложил лапу к гарнитуре на шлеме, отдавая короткую команду водителю. — Наш транспорт подан к главному пандусу. Маршрут возвращения активирован. Мы двинулись к массивным дверям центрального выхода. Шагая по мрамору Совета между двумя огромными черными волками, я впервые поймал себя на странной, непривычной мысли: этот новый, хищный мир, построенный на руинах моей цивилизации, при всей его дикости, паранойе и жестких законах, постепенно переставал казаться мне чужим и враждебным. У него появились лица. Точнее — лица тех, кто готов был отдать за меня жизнь ради будущего своего собственного дома. Мы вышли на пандус, где под мелким, накрапывающим берлинским дождем тяжело и сыто урчал наш матово-черный MRAP. Тяжелая бронированная дверь распахнулась, и Найра привычным, отработанным движением прикрыла мой фланг, сканируя взглядом площадь и крыши соседних правительственных зданий. Саймон занял свое место впереди, рядом с водителем. Я поднялся в салон, и массивная стальная плита за моей спиной захлопнулась с глухим, сочным металлическим стуком, полностью отсекая влажную прохладу улицы и глухой шум мегаполиса. Бронеавтомобиль мягко тронулся с места, унося нас прочь от монументального Колизея Континентального Совета. Всю дорогу до Правительственного квартала мы ехали в молчании. Но это уже не было той тяжелой, ледяной тишиной, которая давила на плечи утром. В полумраке десантного отсека Найра по-прежнему внимательно следила за тактическими мониторами, но ее уши больше не были напряженно прижаты, а янтарные глаза смотрели спокойно и уверенно. Через полчаса идеальный асфальт правительственной трассы привел нас обратно к моему бетонному исполину. Кортеж бесшумно миновал двойной блокпост, и автоматические турели на въезде лениво проводили нас своими оптическими датчиками. Тени проводили меня до самого лифтового холла. Когда массивные створки скоростного лифта начали медленно сходиться, Саймон и Найра синхронно выпрямились и коротко, по-военному склонили головы в прощальном жесте. Магнитные подушки мягко увлекли кабину вверх, возвращая меня на мой пустой, изолированный четырнадцатый этаж. Перешагнув порог квартиры, я сбросил тяжелое серое пальто, прошел к панорамному окну во всю стену и посмотрел на раскинувшийся внизу Берлин. За окном окончательно стемнело, и Правительственный квартал зажегся миллионами строгих, холодных неоновых огней. Я налил себе простой воды, сел в кресло и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что параноидальная, осязаемая тишина этого огромного этажа больше меня не тяготит. Сегодня я получил свой главный ответ. Я — их Достояние, их золотая клетка и их самый дорогой контракт. Но пока у этих хищников есть то, ради чего они готовы зубами выгрызать безопасность этого мира, мое одиночество среди них имеет смысл.