Злоупотребление Полномочием

***

На Снежноград надвигалась буря. Зимний муссон задувал с центра континента на северный океан, осаждая поднятый на холмах город мощными волнами ледяных буранов. Метель билась о высокие стены дворца, кристальными пиками, возвышающимися над покровом угольной дымки дымоходов и трасс. Со звуком закрывающегося хрустального ларца, одна из плотных дверей захлопнулась, выдавливая пытающийся заползти внутрь вихрь. Мужчина, всем телом наложившийся на дверь, чтобы справиться с давлением, тяжело выдохнул, отстраняясь. Дорога к верхним районам не давалась ему легко, и даже меньший вес створок потайных входов не компенсировал его физической скудости против неумолимой силы мороза. Восстановив дыхание, он сбросил с плеч налетевший снег, обстучал об острый ковер подошвы сапог и поспешил вперед по светлому коридору. Доктор часто звал его к себе. Выспросив несколько занимательных историй от сослуживцев и местных наемных, он с уверенностью мог сказать, что его звали чаще, чем кого бы то ни было. Отчасти это делало ему чести. Подобная приближенность ко Второму подтасовывала расклад руки сама собой. Слов зачастую, он знал, оказывалось достаточно, чтобы уговорить человека. Большинство людей. Определенно, большая часть когда-либо живущих людей легко поддавалась внушению, некоторым идеям и мнениям. Чтобы разум начал воспринимать обрисовываемую картинку, достаточно было добавить немного звука, вкуса, запаха — и та начинала цвести в людском воображении буйным летним садом. Простая нейропсихология, основанная на методах базового убеждения. Лингвистика. Некоторые понятия пересекались нераздельно близко. Репутация Доктора была такова — чем страшнее он становился в глазах смотрящих, тем проще было ему работать. Им всем, кто умел этим пользоваться. Самым примечательным в этом всем было то, что Доктор это осознавал крайне четко и зрело, попуская эксплуатацию собственного имени без зазрения совести. И в этом крылась привилегия — использовать его имя могли лишь те, кого оно не страшило. Остановившись у металлической двери, отражающей свет красной круглой лампы у потолка, он трижды постучал, прежде чем войти. Его встретил простой кабинет, почти целиком выкрашенный в белый. Знакомое зрелище. Шкафы кольцевых папок по обе стороны от закрывшихся за ним магнитных затворок, закрытая на замок стальная тумбочка под окном, перекрытым плотными жалюзи. За длинным столом, разделенным на несколько секций пластиковыми ящиками, спиной к нему сидел мужчина в рубашке цвета персидского индиго. На спинке стула висел аккуратно разглаженный медицинский халат. — Феофан. Ты раньше на три минуты, — не отворачиваясь от стола, произнес мужчина, — тебе придется подождать. Это было знакомо. Педантичность, они говорят, делает гениального врача, однако для Доктора это качество было сродни переливающимся струям водопада. Он ловил их, когда считал нужным, менял направление под стать собственному ритму, выверенному не столько по стрелке часов, сколько по частоте пульса, и варьировал в свою угоду. Они не сходились в этом. Текучая точность прямой сходилась с передельным перфекционизмом и там образовывала угол в одну двадцатую градуса — каждые три знакомые минуты. По правую руку Доктора, за пустыми отделами стола, стояло еще три свободных стула. Феофан остался неподвижно стоять у порога, привычно рассматривая единственное украшение в комнате — нарисованный маслом натюрморт из пустых ваз. Очертания были неровными, а блики, отраженные на всех гранях рисованного стекла высвечивали объекты в слепящем свете. Время от времени ему становилось интересно, что стояло за идеей без силуэтного рисунка. С разных сторон она выглядела одинаково нелепо и изящно, будто написанная множеством разных рук одного и того же художника. В тех простых, пустых вазах время от времени было столько неуловимых ниточек, кусочков неизвестного ему пазла, что его голодный до финальной картинки, аналитический ум застревал на серых тонах, прилипал к примесям лазури. Тогда он позволял себе теряться под мерный стук всегда идеально настроенных часов и чириканье шариковой ручки. Словно кусочки золота ловить сетью на мелководье. — Как твое самочувствие на этой неделе? На двадцать три секунды раньше, чем обычно. Интересно. — Никаких изменений, сэр. Доктор отложил ручку и открыл левую верхнюю полку тумбочки. — В этом году сезон бурь начался раньше обычного. По нашим предыдущим наблюдениям, твоя иммунная система не выдерживает экстремальных температур. Резкое снижение воздушного давления в этом случае увеличивает риски стандартного вирусного заражения. — Мое тело стало устойчивее к внешним нагрузкам. Все благодаря щедрой заботе командира. Доктор поднимается со стула и разворачивается в его сторону. Феофан встречает пустой вид остроносой маски скользящим взглядом. Две верхние пуговицы синего воротника расстегнуты, мягкие рукава закатаны к бицепсам. Мужчина молча рассматривал его в затянувшемся мгновении. Или, он считал, что Доктор рассматривал его. Не было никакого способа увидеть по эту сторону литой плоскости, остроносой маски. — Твоя функция воспроизведения эпизодической памяти ухудшилась, Феофан? — Никак нет, командующий. — Тогда напряги свои чудесные гиппокамп и неокортекс для меня. Я знаю, что они развиты более прочих. Не стоит ли мне расценить твою небрежность как насмешку? Неторопливо, мужчина сделал несколько шагов к нему на встречу. Доктор не был выше него, — даже когда его тело было изломанным, измотанным голодом и побоями, увядшим, — он не был. И все же, радиация стылой силы, чистого превалирования мощи, откидывала длинную тень на любого, кто становился перед ним. Феофан не смел отводить глаз даже когда невымываемый запах спирта забрался достаточно глубоко, чтобы сдавить его лобную долю едкой болью. — Я оговорился. Прости, Зандик. Зандик протягивает руку к нему — спускает с головы широкий капюшон, отводит с лица растрепавшиеся на ветру кудри отросших черных волос, аккуратно достает, налипшие на дужки очков, завившиеся во влаге, пряди. Оголенные без перчаток пальцы в мозолях и кислотных ожогах. Они останавливаются слишком близко к его щеке —по онемевшей от холода коже тепло ошпаривает жестоко, — они остановились слишком надолго. Наконец мужчина убирает руку, разворачивается. Забирает со стула разглаженный белый халат. — Иди за мной. Тот повторяет это каждый раз, хотя настоящая необходимость отпала уже давно. Он запомнил большую часть планировки помещений несколько лет назад, когда впервые поднялся на ноги с койки в стационаре за правым углом. Он никогда не мог оставаться на одном месте слишком долго, ни когда это место было незнакомо ему, беззвучно, наполнено лишь неизвестным оборудованием и сотнями вопросов. Ни когда единственный человек, которого он там видел менялся в возрасте раз от раза, всегда носил стерильные перчатки и никогда не давал ему ответов. Поэтому он пошел искать нужные ему ответы сам, искать хоть что-то, что смогло бы занять его, жаждущий отвлечься от излишне очевидной конфронтации, мозг. Психологическая адаптация — довольно естественно и ожидаемо. Несмотря на то, что не совсем как у всех. Тогда он познакомился с понятием личностей Доктора. В его первый, плохо спланированный поход, молодой юноша в медицинской робе и очках поймал его за локоть и отвел обратно в палату. В следующий раз, он встретил очаровательного ребенка, который позволил ему осмотреть небольшую кухню, расположенную за стенкой приходного кабинета. Мальчик сделал им две кружки переслащенного какао и показал рисунки синих маленьких человечков в грибных шляпах. Некоторые из них держали скальпели и шприцы, другие лежали рядом с ними. Композиция показалась ему занимательной, а стиль штриховки удивительно скрупулезным, так что он попробовал расспросить мальчика об изображенных аранарах. В третий раз, Зандик встретил его у выхода из палаты. Тогда он побывал во всех остальных помещениях — лабораториях, операционных, хранилище и на крытых испытательных полигонах. Всех, кроме уже знакомого ему помещения для подопытных. И крыла, куда вход был открыт только Доктору. Они проходят через несколько одинаковых поворотов, приоткрытые двери технических помещений сверкают маленькими разноцветными огоньками в приглушенном освещении белых ламп. И, как и каждый раз до этого, они подходят к восьмому кабинету. Феофан замедляется, опускает глаза на лакированные туфли с железными носками, — невидимыми с такого ракурса, — и считает. Раз-два-три. Сейчас движения станут плавнее, шаг короче по интуитивной дистанции и… И Доктор продолжает идти, минуя дверь с полированной цифрой восемь над дощечкой с расписанием. Феофан замирает, неосознанно. — Место твоих обследований переносится в девятый кабинет на ближайшее обозримое будущее. Восемь решил, что должен работать в соответствующей ему обстановке. Интересный способ сказать, что мальчику важен уникальный отличительный символ его личности. Феофан быстро восстанавливает нарушенную половину интервала, догоняя. Он заметил это за Доктором. Им нравилось отличаться друг от друга внешностью, специальностью, предпочтениями. Если двадцать пять пил исключительно пустой черный кофе за ланчем, то ни у одного другого в кружке черного кофе оказаться не могло. Это не было случайной вариативностью, не смотря на то, что Зандик объяснял ему — генный код не контролирует предпочтения и вкусы. Различия были слишком явными, выставленными, выверенными намеренно для создания определенного заявления, неслышного любому, кроме них самих. Только Зандик не строил привычек, смешивал симпатии и этим ненавязчиво выделялся более всего. Так Феофан узнал, что Доктор любит кофе. Что какао тот предпочитает пить, когда на него находит вдохновение — при занятиях музыкой или живописью. Что они не переносят сок цитрусовых, хотя восемнадцать выпивает целый стакан каждый завтрак, а для воды у них есть определенный график — у каждого свой. Ключ в новом замке поворачивается с особенно громким скрежетом. Зандик не выглядит так, будто прилагает хоть какие-то усилия. Мужчина заходит, становится у высокого стола с умывальником, доставая знакомую папку, открывает страницу, не перелистывая. Феофан закрывает дверь в кабинет своими руками, замирает у смотровой кушетки, лениво осматривая стены. Новый кабинет почти в точности копирует старый, только решетчатое окно под потолком шире, делает комнату светлее. Делал бы, в ясный солнечный день. Но тяжелый снежный буран снаружи набирает обороты, густые скопления пуха пролетают мимо окна на невероятной скорости, вздымаются вверх сугробы, пока здесь, внутри, мертвую тишину нарушает лишь звук его дыхания. И скрип шариковой ручки. Зандик подходит к нему чтобы расстегнуть заклепки верхней накидки. Одна за другой, серебро трескается, открываются пуговицы, расползаются цепочки и перевязки. Феофан смотрит на то, как методично работают над ним длинные пальцы сквозь полуприкрытые ресницы. Как тот ловко выправляет спрятанные под плечами петли, отцепляет у пояса дополнительные для надежности крепления. Ненавязчиво разглаживает рукава, снимая плащ с его плеч. Кладет себе на локоть. — Раздевайся. Феофан послушно опускает руки к рубашке. — Последние изменения в привычках? Какие вещества принимал за сорок восемь часов? — возвращается Доктор к записям, оставив его плащ на вешалке — Никаких новых привычек, — тихо отвечает он, продолжая неторопливо работать над одеждой, — вчера вечером три бокала с министром ЖКХ. Обычные три сигареты. Температура оказалась на грани комфортной. Любое неосторожное движение посылало мурашки прохладного бриза вдоль его кожи. — Три сигареты вечером? Сколько ты в среднем теперь выкуриваешь? В последний раз было около шести. — Не больше одиннадцати в день. — Ты переходишь на двухзначные числа, Феофан. Так хочется узнать как ощущается злокачественная на бронхиальном эпителии? Я могу дать тебе прочувствовать эту боль и без риска лишиться жизни — с улыбкой добродушно предлагает Зандик, откладывает ручку. Натягивает белые перчатки, отпускает напряжение — хлопает латекс. Разворачивается. Молчит. Смотрит. — Я не думаю, что обследование сегодня включало андрологическую…часть, — пропускает слово, и смотрит долго, дольше чем следовало бы, чем нужно. Не туда, куда следовало бы Доктору. Смотрит туда, где обычно присутствующее черное, облегающее белье крайне явно отсутствовало. Интересно, — определенные жалобы? — почти быстро приходит в себя такого, каким бывает всегда. Безэмоционально, сухо. Почти незаинтересованно. — Никак нет, — ровным голосом, угодливо продолжает Феофан. Он скрещивает ноги на кушетке, больше из услужливости Доктору, но назад не откидывается. Он бы выглядел слишком властно, слишком взыскательно. Ему это не нужно, никак не с Зандиком, — командир. Доктор все еще смотрит на него, замерший в половине оборота. Даже не заметивший этого. Мужчина оставляет халат, за которым было тянулся, поворачивает носки своих лакированных туфель. Металлические, они сверкают в белом свете, двигаются, когда тот делает шаг навстречу. Раз-два-три. — Феофан, у тебя помутилось сознание? Нарушение целенаправленности действий, возможно, — шаг. Зандик смотрит на него: его ничем не прикрытые бедра, обнаженную грудь, непроизвольно напрягающиеся голени, — Возможно, мои ожидания от тебя были безосновательно утрированы, — шаг. Он оказывается близко — до него всего несколько сантиметров. Феофан не опускает глаз, пропускает неприкрытую угрозу его позиции, навыкам, жизни. Зандик не снимал маску, — никогда не снимает, — но он знает, что тот смотрит. Куда, как тот смотрит. Он всегда знает, никогда не ошибается. За исключением…никогда. — Я всего-лишь исполняю пожелания командира. Заранее, — стеснительно наклоняя голову, улыбается он, едва-едва подтягивая уголки губ, щуря глаза, — предусмотренные. Шаг. Так, что его колени касаются черных боковых шлёвок. — Думаешь, я хочу коитуса? Зандик подцепляет вьющуюся черную прядь у его челюсти, накручивает на отдающий стерильностью латекс. И слово-то какое своеобразное выбирает чтобы обозначить секс — интересно. — Ваш скромный подчиненный уловил такую, — он приоткрывает губы, тянется к пальцам. Те не уходят от прикосновения, но Феофан сам не доводит до конца, оставляет между ними намек на возможность, — идею. Улыбка сползает с лица Зандика так же быстро, как его рука опускается на бедро Феофана — не сжимая, придавливая легким весом. — Неверно уловил. Ложись, — говорит, а сам не отходит. Только сильнее вдавливает пальцы в подросшее бледное бедро. Не до боли, скорее, проверяя мясистость, как хорошо теперь тот питается, насколько лучше живет под его вниманием, заботой. Феофан послушно опускается на койку, но хватка, удерживающая ногу не дает разместиться как следует. Он полу-лежит на голубой клеенке, ступни свисают к низу, голени скользят по, холодящим до мелкой дрожи, брюкам. — Ваш подчиненный, — Доктор проводит рукой дальше, надавливая по квадрицепсам, косым, минуя тазобедренный сустав, кривой выделяющейся из-под тонкой кожи. — Феофан. — Ваш подчиненный, — слепо всматриваясь в яркий свет лампы над ним, продолжает, — осознал говорящие намеки. И только потому смеет возражать. Знающие пальцы надавливают на узел со спины, боль вместе с облегчением прокатывается по телу разом, заставляя сжать губы. На не совсем случайный случай. — Намеки? Ты, должно быть, грезишь, — звучит у его ног мутный голос. Не такой стойкий и уверенный как обычно, теряется чистота резкости — Доктор размышляет, воспроизводит. Он не осознавал? Как интересно. — В здравом уме и теле, сэр, — на конце воздух срывается не выверено, мимо, в свободное пространство, когда те пальцы находят еще одно перенапряженное место у копчика. Феофан вытягивается, разводит скрещенные лодыжки, пальцы упираются в бугорки на клеенке. И как он только подбирает нужный угол с противоположной стороны? — Не в теле, точно, — заверяет более внятно Доктор, вращаясь к брюшной полости. Движения становятся легкими как перышко, щекочут от не вырезанного аппендикса витиеватыми линиями до боков и середины ребер, так что стопы скручивает. — Не дразните, — почти просит он, подкрадываются к миндалинам, упрямо скрученные по звонкости, хрипы. Он никогда не просит. Только не с Зандиком. Доктор молчит, как делает рядом с ним часто. Присутствие его становится воздушным, эфемерным как тающий в моменте аромат — не уследишь, и вот уже упорхнул, — ни шанса поймать больше. Теряются между ними секунды. — На живот. Феофан подцепляет зубами нижнюю губу, набирает в легкие побольше воздуха и поднимается на локтях. Переносит вес на ноющие, вывернутые бедра, потом снова на руки, переворачиваясь как можно аккуратнее, элегантнее. Так, чтобы больше изгибов и меньше неловкости, даже если под ребрами сбивается болезненная спесь. Волосы падают со всех сторон, закрывают обзор. Он кладет лоб на скрещенные предплечья, чувствуя как спина прогибается сама собой, напрягается поясница, дрожат колени. — У тебя хороший позвоночник, — подмечает Доктор, потирая двенадцатый мягкими, круговыми движениями. Будоражащие искорки рассыпаются вдоль хребта до шеи и пальцев ног каждый раз, когда тот применяет недостаточно напора — специально вертит, крутит. Феофан вздыхает через раз, отчаянно пытаясь не вздрогнуть из-за мелочи. — Назначенная Вами разминка помогает поддерживать форму, сэр, — не сдержавшись, все же выгибается к руке, пряча глаза за кистями. Он не врет, никогда не с Зандиком. Время от времени приукрашивает, добавляет деталей и играет с формой, чтобы презентабельность соответствовала высоким стандартам его чувства прекрасного. Изменяет причинно-следственное, переставляет иногда ход событий на ленте времени. Ничего непоправимого, все сугубо благодатное. Зандик никогда и не спрашивает с него. Делает вид, что не замечает, хотя не заметить конечно не может — слишком дотошный ум, слишком чрезмерная натура. Только отводит глаза, спускает с рук, — как сейчас, — пока последствия до него не доходят. А они никогда не дойдут, Феофан об этом позаботиться. — Опусти лопатки. Зандик не давит на них, он вообще больше не прикасается. Только стоит за Феофаном, и произносит слова. Гладкие, ровные, окутывающие его воздушным бархатом. Они веют произвольной властью, а еще пряным шафраном. От Зандика часто наедине веет шафраном. Феофан слушается, расслабляет руки, спину, плечи, опускается ничком на клеенку, от того изгибается еще больше, поднимается невольно таз. — Спазмов в районе поясничного отдела не наблюдалось? — пальцы возвращаются, сжимая малоупругие мышцы у широкой фасции бедер. Феофана бросает в пот без его труда и желания. Капли формируются под сложенными лопатками, не катятся в ровных выемках, задерживаются. Совсем не холодят под натиском растущей температуры. — Никак нет, господин командующий, — тише прежнего шепчет, мало доверяя голосу. Обычно он не потеет. Обычно его сердце не бросается вскачь диким галопом, вместо натренированной, выдрессированной рыси, не поджимается безвольно диафрагма, кружа голову, не тянутся руки, схватить края стола покрепче. Но вот он, не сдерживаясь, вцепляется в них, когда нагретый латекс перчатки оттягивает одну из его напряженных ягодиц. Зандик массирует большим пальцем успокаивающе, что мало помогает от охватывающего целиком стыда, открытости. Поза и до того выставляла его как музейный экспонат под софиты, а теперь он и вовсе чувствует себя разрезанным на две ровные половинки, с его мерзкими внутренностями наружу. — А ты все играешься, — теплеет с улыбкой чужой голос. Феофан застывает, напрягается без своей воли — брови сходятся вместе, так близко, что у переносицы семя пускает пульсирующая боль. Чужое тепло не успокаивает его ни разу, скорее работая как залитый в огонь дизельный бензин. Прикосновения скользят дальше, становятся влажными, — смазка, а ведь тот не отходил ни на секунду, — и снова переходят к ненавязчивым поддразниваниям. Зандик размазывает влагу без давления, методично, почти заученно и так неосторожно опытно, что он чувствует себя манекеном для примера на практике. — Подними колено на стол, — другая рука помогает ему двигаться, раздвигает тугие связки, подхватывает под бедренный мыщелок и поднимает весь вес за него, на край стола и дальше, выше двигает, пока у Феофана суставы не начинают скрипеть. Так его член зажат аккурат между неровно опускающимся прессом и чертовой зернистой пленкой, — вот так, позволь нижней части туловища стать новой точкой опоры. Он слушается беспрекословно — как всегда, — и мучительной волной последствие прокатывается по телу. Зандик за его спиной такой же надежный как и всегда, и руки у него не менее обычного ловкие. Пальцы раскрывают мышцы, не идут глубоко, работают на поверхности. Зандик оттягивает одну стенку от другой, крепко держа за крестец, останавливается, когда Феофан утыкается макушкой в стол под собой, захлопывая глаза, — раз-два-три, — ждет, пока филламенты подстроятся и только потом отпускает. Меняет сторону окружности, вводит глубже и снова оттягивает, повторяет. Феофан старается дышать ровнее, раскрывает губы, чтобы ухватить спертого воздуха в закрытом пространстве черного шелка. — Не напрягай мышцы, — слышит остужающее, когда возбуждение со всех сторон превосходит выдержку и поясница тянется вверх сама по себе. Контраст горячих прикосновений с апатичным тоном отрезвляет его, позволяет опуститься обратно к мокрой из-за него клеенке. Та стала скользкой, липкой. Феофан двигаться почти не может, как мотылек пришпиленный к доске за четыре крыла. Движения сзади становятся немного быстрее, удовольствие горьким осадком медленно собирается под желудком. Так мучительно постепенно, крохотными дозами, больше из-за эндорфина и эпинефрина нежели настоящей стимуляции. Зандик действует как предпочитает действовать всегда — неторопливо, с доскональной подготовкой, вдумчиво выжимая все возможные реакции из доступного ему образца. Феофан знает — тому нравится наблюдать. Гораздо больше, чем вмешиваться, на самом деле. Он выучил это, постепенно. Зандик любит вид борьбы против чувственных побуждений человеческим разумом, когда естественная слабость уступает превозмогающей силе мышления, сознания, сконцентрированного духом и волей. Зандик упивается господством интеллекта, находит в этом ключ своего познания — своеобразную истину, основу личности, частично, неосознанно. Он совьет из этой бессознательности веревку, по которой пройдет через бездну его гения, если не погибнет на этом столе от, филигранно выверенного чужими руками, перевозбуждения. Под ним мокро, от оглушительных чавкающих звуков не сбежать, даже переломав собственную шею. Пальцы в нем двигаются совсем свободно, играючи, будто с диковинным музыкальным инструментом — так искусно перебирая все самые чувствительные и неловкие места. Феофан кусает губы, стирает лоб о клеенку — Зандик крепкой рукой держит его туловище в одном положении так долго, что онемение щекочет затылок. Раз-два-три. Раз-два-три. Словно в паршивой пародии на вальс. И ведь нигде больше не касается. — Командир, — голос содранный о высохшие губы, язык во рту тяжелый и едва двигается. Феофан ловит зубами вылетающие сами по себе всхлипы, сжимает кулаки над головой крепче. — Феофан, — настаивает мужчина, разводящий отборный вид грязи между его ног. Член под его весом трется о выпуклости клеенки, вспышки нервных импульсов встряхивают напряженные конечности. Искусственно вылепленный слой магмы из ощущений и чувств, покрывает его от макушки до пят, даже темя горит ярким пламенем и никуда от него не скрыться, не двинуться. Феофан жмется ниже, выше — все одно, мучительная агония, сладкая как домашнее сливовое варенье. Он знает чего ждет Зандик, но так же знает чего тот хочет. И, что поделать, это две вещи друг другу противоположные. Потому он возлагает на себя этот крест из шипов и сливок, позволяет себе потеряться в топящем насильно удовольствии, принимая вызов как делает это всегда — и не просит. Не просит, когда судорогой пробивает все тело, не просит, когда под закрытыми веками звезды начинают спускаться с небес и вся комната переливается цветами северного сияния — мятная лазурь. Не просит, когда от пробивающего белого жара крики застревают в глотке, а пальцы в нем продолжают двигаться, вырывая первые слезы. А потом они изгибаются, давят сильнее в одно и то же место, и Феофан, задыхаясь, кончает. Сперма заливает накапавшую до того лужу, но он не успевает измазаться в собственных жидкостях. Его, потерявшее всю силу, тело ловит крепкая рука, одним движением переворачивает на спину. От этого кожу обжигает трением — все еще разбитый в тумане оргазма, он стонет, промаргиваясь сквозь набежавшую влагу. Зандик над ним больше не в маске, его обманчиво тонкие бицепсы открыты под закатанными рукавами, а с латексных перчаток на дрожащем бедре стекает смазка. Зандик чувствует поднимающееся к горлу что-то. Не то ярость, не то голод, совсем каплю похоже на патоку и еще меньше на трепет. "Дофамин," — говорит он себе. "Влияние окситоцина на кортикотропин," — говорит он себе. Но Феофан под ним совсем обмякший и беззащитный, грудь поднимается быстро, но мерно. Щеки припорошенные розовой пудрой, и уголки глаз выкрасились в прелестный красный. Как чудно лоснятся от влаги длинные ресницы, как славно облегают тонкие скулы змеи угольных локонов. Зандик смотрит на приоткрытые губы, опухшие от жестокой хватки, — от его хватки, — и хочет опуститься к этим губам, успокоить их, изнежить, а потом терзать дальше, пока с них не польются колкие мольбы. Никогда не медовые просьбы — Феофан не просит, не его. И от этого его голова кружится, зубы чешутся, он падает к тонкому прессу, мокро целует над печенью, прокусывает кожу у толстой кишки. Как бы он хотел надавить сильнее, разорвать больше — чтобы кровь залила его туфли, и он мог выесть все, что может предложить это порочное тело. Но он не может позволить Феофану перестать дышать — издавать эти прекрасные вздохи, не допустит криков боли, не позволит сиянию лиловых глаз потухнуть. Не когда они смотрят на него как на последний якорь в этом обреченном мире, только не с ним. Потому он целует и у прямой кишки, мажет языком у мошенки, позволяя бледным пальцам путать и дергать свои уложенные волосы. Пусть. Феофан таким обворожительней всего — не потерянным, но отпустившим, отдающимся чувствам не с горячкой, но с извращенным расчетом, в котором лишь он сам видит выгодный итог. Такой Феофан затягивает его в ощущения, в жизнь, в то, что значит быть человеком. Только Феофан. Зандик расписывает в метки его плечи, вылизывает ключицы, второпях звеня пряжкой тяжелого ремня. Феофан краснеет от звука пуще прежнего, совсем не от стеснения, разводит шире ноги то-ли осознанно, то-ли случайно. Он ловит низкий шепот в свое алеющее ухо, жмется к горячему телу, весь извивается к и от. — Не торопись, — тянет Зандик исключительно спокойно, а у самого рука трясется — не та, что держит Феофана. Та твердая, крепкая, отводит бедро выше, помогая справиться с нагрузкой. Он входит медленно, неторопливо, так, как растягивал до этого, в память срисовывая каждый надломленный изгиб аккуратных бровей, каждый сдержанный, тихий стон. Кусает нижнюю челюсть, дышит через раз в хрупкую шею, пока между ними не останется и сантиметра. Феофан мокрый и горячий, сжимается внутри и снаружи так ласково, что он не сдерживает произвольное движение бедер. Дрожь проходит сквозь них обоих — начала и конца не разобрать. — Командир, — скулит Феофан совсем не жалостливо, но влажно, откидывает голову назад, целиком вытягиваясь под отзывчивым весом. Зандик хочет своим ртом выдрать его шатающийся под кутисом кадык, хочет прокусить артерию под ухом и измазать кровью со слюной висок. Он хочет утопить его, забрать его дыхание, сердцебиение, его изумительный мозг и дивный язык. Он хочет Феофана себе целиком настолько сильно, что желание жжется в уголках глаз и разноситься оглушающим током под черепом. Поэтому он двигается — выходит и входит, легко и просто по скользящим, размятым мышцам, двигается потеряв темп, цепляясь за одну только точность. Зандик вдыхает милую сирень, отравленную напалмом, и даже ноты этого ядовитого смрада сейчас нужны ему больше, чем собственная жизнь. — Какой же ты, — прячет тихо в разносящихся райских криках, в несобранном ритме, шатающемся теле. Феофан на столе изгибается так, будто из него сейчас душа вылезет — выломает ребра, разорвет хрупкую физическую оболочку и улетит к тучным облакам. Его бьет током, его истязает жаром, ему так неописуемо хорошо, что его изворотливый язык в кои-то веки свободно лелеет постыдные слова. — Приятно, — слишком уязвимо плачет он, и благодать, что Зандик закрывает ему рот поцелуем. Они продолжают столько, сколько могут — мягко, жестко, быстро и медленно. Рукава синей рубашки падают, мешаясь, кожа становится слишком влажной, скользит, теряя в сцеплении. Щеки слишком красные, и дыхание слишком быстрое. Все изящество и грация теряются в спелом, сочном желании, охватившим их разрушительной манией. Они двигаются против друг друга, едва-ли складно, ловя все, что только получится урвать в загребущие руки — тянуть, давить, царапать, гладить. Феофан хватается на особо глубоком движении за помятый воротник, тот скользит, открывая прямые плечи, сковывает руки. Зандик не обращает внимания, вдавливает латекс перчаток в стертые красные следы, придавливает к низу сильнее, специально надавливая на совсем заброшенный чужой член. Хищно улыбается текучим всхлипам, но сам держится едва-едва. Его один взгляд на водянистые розы зрачков толкает к краю обрыва самосвалом. Феофан теплый, Феофан податливый, Феофан такой душевный, радушный и согласный, что его отравленное, стальное сердце этого вытерпеть не может и испрашивает, требует разложить его, такого потрясающего на молекулы, испить каждый атом. — Ко-ман-дир, — по слогам, вырывается из его красного от ласк рта, — Зандик, — струится блаженно лилейными звуками, и мир схлопывается в вакуум, черную дыру и сингулярность. Зандик наблюдает как белая вспышка закрывает прекрасно сломленное лицо перед ним, чувствует как пламя проноситься сквозь чужие вены, переходит в его, и они вместе сгорают в его чистом сиянии. "Внутрь," — почти предает себя Феофан. Однако Зандик подхватывает его вновь, выходит быстро и аккуратно, когда второй оргазм уже вымалывает его в пепел и осколки стекла, опаленные острыми искрами. Ни капли не попадает на его вымученные ягодицы, все льется вниз, под стол — и одна мысль о том, как сейчас не-выглядят те лакированные туфли с металлическими носками, не дав отойти, посылает по его позвоночнику повторные волны удовольствия. Зандик над ним исключительно спокоен, ненормально собран для того, кто кончил впервые за последние несколько месяцев. Они слишком давно не виделись, вот Феофан и не сдержался, начал эту маленькую, плохо выстроенную пьесу. Он слишком любит смотреть как туманно сверкают в редком умиротворении карминовые глаза, пока его тело все еще свежо помнит их связь. Как убаюкивают его встревоженные нервы эти сильные, нежные руки под обожающим взглядом. Уникально эстетично, нужно заметить. В его вкусе. — Я назначу новую дату для обследования, восемнадцать передаст тебе следующим утром, — выпрямляется Доктор, отходит к умывальнику, пока Феофан восстанавливает ритм дыхания. Сначала, хотя бы, дыхание. — Ах, все же этого было недостаточно. Как я просчитался, — неровно шутит, то и дело глотая согласные, чтобы загнать в легкие побольше кислорода. Зандик не оценивает, отрывает побольше бумажных платков от мотка, смотрит строго, вытирая с трясущегося живота чужую сперму. — Я не понимаю твоего нигилизма, — плоско признает, выкидывая липкий комок в корзину у стены. С хлопком стягивает все еще влажные перчатки. Поправляет растрепавшиеся волосы. Открывает шкафчик под ничем не занятой частью стойки. — Ты лицемер. Феофан поднимает глаза к шару холодного света над собой. Лампа висит, не качаясь, создавая недвижимые тени по углам. Слепит. Зандик не отрицает. Проворно обрабатывает укусы и опрелости на его теле, накладывает охлаждающую мазь на сфинктер, проводит карандашом бальзама по треснувшим губам. Его тело едва дергается от выведенной в пик чувствительности, но усталость берет свое. Феофан чувствует себя вымотано, перегружено, а еще сонливо и очень легко — удовлетворенно. — Феофан, — привлекает его уплывающее внимание Доктор. Тот разбирает что-то у ящиков, поправляет собственную одежду. Звучит строго, но не приказом — тебе запрещено называть меня командиром наедине, — не оборачиваясь. — Я знаю, — покладистая улыбка расцветает на его лице сама собой, щурятся уголки глаз, — ты запрещал мне это уже восемь раз, — смеется, едва слышно. — Моя гипотеза предполагает, что секс на медицинском столе тебе нравится больше секса на кровати. — Возможно, твоя гипотеза верна, — уже громче забавляется Феофан, наконец поднимаясь на локтях. Зандик смотрит на него со стороны умывальника с незаинтересованностью, каплей раздражения и морем любви. — Возможно, тебе стоит поставить такой в моей спальне, — говорит как всегда безэмоционально, подходя с его водолазкой и брюками в руках, помогая натянуть по длинным ногам нижнее белье, не запутаться в узком вороте. Пуговка за пуговкой закрепляет темные брюки, идеально подпоясывает ремень. — Возможно, я поставлю. В одежде становится теплее и от того еще более сонливо. Зандик проводит пальцем под его нижним веком — там где засохший след соли раздражает деликатную кожу, целует макушку спутанных прядей. — До спального крыла далеко. Отдохни в приватной комнате, — отходит обратно к столу. Шуршит пластик папок. Доктор поднимает халат со спинки стула, по рукаву натягивает на ровные плечи. — Ты ко мне не присоединишься? Маска застывает в сантиметре от лица. — После того как закончу биохимический анализ крови от доноров стволовых клеток, — сверкающий клюв ложиться плотно на ювелирный нос, закрывает глаза. Феофан на пробу спускает ноги, осторожно поднимается. Позвоночник все еще кажется слишком тяжелым для его изможденных мышц, колени мягкими и нетвердыми. Тело требует больше времени на восстановление, несмотря на молодые годы — он никогда не был физически устойчивым. Однако первые несколько шагов даются ему привычно уверенно, у выхода Доктор протягивает аккуратно сложенный плащ. — Восемь скоро вернется из теплиц. Если захочешь чего-то выпить, подожди его на кухне. За плоской маской красные глаза сияют оттенками теплого пламени. За ней не видно, но Феофану никогда не нужно было видеть, чтобы знать. Доктор кладет руку в высокий четырехугольный карман, и расправляет опущенные плечи. Он снова улыбается, искренне. — Мы сделаем какао, — говорит небольшим обещанием, кратко кивая на, обещающее быть недолгим, прощание. Беззвучно за ним закрывается дверь. Только едва различимый в мертвой тишине цокот его сапог рассеивает стелющуюся по этим коридорам морозную летаргию. За его спиной в тусклом свете блестит цифра девять.

***