Соседи в паутине

Хёнджин жил довольно мирно по меркам паука из его леса. Тогда, когда остальные его собратья умирали от голода, погибали в схватках с конкурентами и становились добычей хищников, ему посчастливилось найти себе тихое жилище, в свежем дупле у болота, где всегда было полным-полно мух и комаров. Хёнджин был простым пауком, хотя не сказать, что совсем обычным. Его вид, не похожий ни на кого известного, мог показаться странным и нелепым для остальных насекомых. Конечности были длинные, состояли из делений. Пушистые и мохнатые, их было всего по две пары, а на передних двух располагалось по пятерне. головогрудь была в половину меньше брюшка, с четырьмя чёрными глазами, к ним на голове добавлялись челюсти, с мощными и устрашающими хелицерами, как и полагается хищникам паучьего рода. Хитиновая корка облегала нежные и уязвимые места на теле, как броня, а мягкий мех облегал тело не давая ему замёрзнуть. Он был типичным для своего племени тоннелеплётом, если не считать его немного маленьких размеров по сравнению с остальными в семье. В то время, как его сёстры и братья своими габаритами отпугивали пухолапых жуков с мягкими круглыми рогами на голове и волокущимися за брюхом длинными паутинными бородавками, ему в свою очередь приходилось от них убегать, поскольку с его небольшим тельцем и худенькими ножками легко принимали за добычу. Хёнджин не раз пытался найти друзей. Среди взрослых пауков понятие «друзья» было сродни чепухе и никем не воспринималось всерьёз. Ценнее было найти полового партнёра, продолжить род и пожертвовать себя потомкам. Хёнджин же, не успевший испытать на себе всех тягот самостоятельной жизни надеялся на то, что кто-нибудь, пускай даже самец другого вида, сможет скрасить его одинокие дни и будет оказывать помощь в трудную минуту. Самки никогда не интересовались им, считая его через чур слабым и неказистым. Хёнджин и сам был не против не иметь с ними ничего общего, ведь он боялся их до смерти. Хватило в детстве единожды увидел, как соседская тётка пожирала своего мужа и все мысли о совместной семейной жизни с таким чудовищем в ближайшем будущем стали ассоциироваться у паука с кошмаром наяву. Братья же изредка проявляли к Хёнджин нездоровый интерес: лапали его за брюхо, обнюхивали очень близко, пару раз даже пытались насесть, но Хёнджин вовремя давал дёру. По этим причинам среди своих Хёнджин больше не искал компании. Он при первой же возможности стал жить вдали от тоннелеплётного общества, считая его небезопасным. Другое дело было, когда речь заходила о соседних паучьих племенах и народах. Были толстоноги, крупные по размерам, чёрные, с блестящими мускулистыми лапищами, крупными головами и мощными хелицерами — устрашающие, но довольно милосердные. Один из толстоногов однажды снизошёл до проявления доброты, позволив голодающему Хёнджину полакомиться своей пойманной добычей. Хёнджин не мог не попытаться отплатить ему тем же, но когда он вернулся на паутину этого толстоногого, того там уже не было. Ещё Хёнджин успел сблизиться с одним опадником. Опадниками среди паучьих племён называли то племя, особи которого были крупными, длинноногими и мохнатыми. Они бывали разных окрасов, в основном бурые, иногда рыжие, реже - серые. Опадники проживали чаще в сухих скрученных листьях, ткали в них себе удобные жилища и было сложно потом их найти. Тот, кого Хёнджин повстречал был уже взрослым самцом, немного задирчивым и горделивым, но с Хёнджином, на удивление, вёл себя более снисходительно и терпеливо. Другие бы опадники давно бы попытались его сожрать или отпугнули бы со своей територии, но этот показался Хёнджину очень добрым, хоть и сложным в коммуникации. Хёнджин, первое время после попадания на незнакомое болото, не мог найти себе места и всяко попадался в паутины других пауков. Так он попал в ловушку опадника, но, слава хёнджиновому хилому виду и паучьим феромонам покорности, он остался целым и невредимым. Этот опадник был тем, кто показал Хёнджину округу и нашёл для него свободное дупло в старом пне. Хёнджин уже давно не видел этого большого паука. На прежнем месте, в куче сухих листьев, которые опадник ранее оккупировал, больше никого не было. Прошло уже больше тридцати солнцеворотов с последней встречи и, наверное, Хёнджин уже больше никогда его не увидит. С другим пауком, или, может быть, другом, Хёнджин познакомился случайно. То был совсем юнец, из народа спрыгов. Смешному названию предшествовала привычка этих пауков спрыгивать с паутины, если на них нападали. Обычно спрыги вели себя со всеми агрессивно и не водились с чужаками, но тот маленький спрыг, который упал Хёнджину прямо на голову в одну из прогулок по округе, оказался, хоть и малость хамливым, но очень прилипчивым. Хёнджин много времени проводил в его компании, показывая младшему свои способы плетения нор, а тот в свою очередь удивлял старшего умением плести паутину зигзагами. Увы, наступил сезон охоты. Хёнджин не успел ничего предпринять, когда маленького паучёнка у него на глазах клюнула перьекрылая и проглотила. Хёнджин бежал тогда в своё укрытие со всех ног, а когда оказался в норке впервые почувствовал настоящую скорбь. Он не знал, что за вода полилась из его глаз. Эта вода была солёной и никак не хотела кончаться. Хёнджин никогда раньше не видел её у других пауков. Таким Хёнджина через какое-то время застал в его же норке незнакомый паук. Он был из племени матроедов. Этот паучий народ был смешным снаружи, но наедине с таким всегда нужно было быть начеку, ибо действия у таких всегда не предсказуемые. Тот матроед, жёлтый щетинистый самец, забавлял Хёнджина своими нелепыми танцами. То споткнётся, то упадёт. Зашипит и опять пустится в пляс. Правда, смеялся Хёнджин не долго. Всё-таки матроеды — опасный вид, и не просто так их прозвали «поедателями матерей». Тот самый матроед, сблизившись с Хёнджином и получив свободный вход в его укрытие попытался напасть на тоннелеплёта одной ночью. В панике Хёнджин проснулся и укусил того первым, обездвижив, а через некоторое время в его норе лежал холодный и обездвиженный труп, которого у Хёнджина не хватило выдержки съесть. Целый десяток солнцеоборотов Хёнджин боялся возвращаться в свою норку, а когда всё-таки вернулся - нора была вспорота, матроеда в ней больше не было, а в воздухе воняло чем-то похожим на запах тех больших волосатых длиннохвостых жуков. Норку пришлось перестраивать заново. А ещё Хёнджин знал одного из представителей пёстробрюхих. То был мелкий паук, но очень самоуверенный и смышлёный. Хёнджин не нападал на него, а наоборот, даже немного опасался, что и позволяло его новому знакомому распускать лапки: преследовать Хёнджина из чистой шалости или заводить в узкие и тесные места, куда такой крупный паук, как Хёнджин попросту не мог мог пролезть. И хоть пёстробрюхий и задирался, но с ним было весело. Но и этого смельчака жизнь не пощадила. Хёнджин был совсем глупым, раз не понимал почему все пауки вокруг него так хотели жениться. Он лицезрел, как тот знакомый пёстробрюхий самоотверженно преподнёс себя на растерзание жены, позволяя ей полакомиться своей тушкой. Понимая, что больше никогда не хочет так расстраиваться от очередной потери близкого друга, Хёнджин зарёкся и вовсе больше никогда не водиться с пауками. А где-то там, на другом конце земли, куда клюворотые улетали каждый холодный сезон, жили другие не менее интересные паучьи племена. Там, среди пауков-пчелоловов, жил маленький паучонок, так жестрадающий без любви и тепла. Феликс был весёлым и резвым малым, пока не сбежал из собственной стаи. Теперь он жил в вечной борьбе с окружающей средой. Его то преследовали большие хищники, то какие-нибудь наглые или глупые ухажёры. Феликс не понимал, почему его воспринимали за самку, ведь он был не многим крупнее его братьев, испускал неприятные феромоны и, единственное, что могло хоть как-то напоминать другим в нём самку, это чистый белый цвет его тела. Обычно другие самцы были бурыми, рыжими и неприметными, а он — белым, как самка, что привлекало внимание других самцов, а самок, наоборот - отвращало. Паук мог чувствовать себя чужим и покинутым, но он не успевал тревожиться об этих проблемах, ведь ему из часа в час приходилось сталкиваться с суровостью жизни. Феликс научился подражать охотничьей тактике самок-пчелоловов: имитировать цветок, привлекать мух и резко хватать их за головы. На их цветочной поляне было сложно найти идеальное укрыти, потому что здесь то и дело, проходили животные, то приземлялись птицы, невозможно было спрятаться от дождя и ветра, но зато здесь было полным полно мошкары и мелких жуков, на которых было можно охотиться. Феликс особенно обожал бабочек, они имели сладковатый вкус и были очень сытными. Правда поймать хоть одну удавалось с большим трудом. Маленькому Феликсу всегда было сложно обхватить огромную тушу большекрылого насекомого, поэтому многие легко вырывались и улетали. Хотя бы мух было хоть отбавляй. Однажды, жарким днём, пауки на их поляне начали бить тревогу. По ветру расползались вести, что в их местности рыскает мясоед — мохнатый гигант с длинными лапами, который не боялся рискнуть завалить даже пухолапого. О таких Феликс только слышал, но в один день, ему пришлось столкнуться с этим чудищем лицом к лицу. Мясоед был и вправду огромен. Рядом с ним Феликс почувствовал себя неимоверно маленьким и слабым. Мясоед его, вроде, и не заметил вначале, но запах учуял. Большие глаза мясоеда опасно расширились и хелицеры грозно зашевелились. Феликс в тот же момент понял, что нужно бежать и рванул, что есть мочи к ближайшей тростинке. Мясоед, видимо заметил, но бежать за пчелоловом не торопился, то ли решил, что для обеда он слишком маленький и бестолковый, то ли был уже сыт и хотел только поиграться. Когда Феликс думал, что залез достаточно высоко, внезапно он почувствовал сильный поток ветра. Из огня да в полымя, Феликс успел увидеть только взмах чужих крыльев. Перьекрылый собирался его склевать прямо с травой. Однако Феликс зря боялся, ведь настоящей добычей для клюворотого стал некто покрупнее. Мясоед дёрнулся и перевёл на себя всё внимание застывших в ужасе насекомых. Завязалась бойня между двумя монстрами. В этом хаосе Феликс успел забраться на чужую паутинку, чтобы перелезть по ней на следующую тростинку, как вдруг его вместе с паутиной сбивает крылом гаркающий перьекрылый и Феликс прилипает к нему. В момент, когда всё успокоилось и хищник перестал биться, Феликс позволил себе увидеть то, что осталось от когда-то страшного мясоеда — две длинные сломанные напополам лапы. Феликс не успел икнуть от страха, как вместе с победителем схватки взлетел в воздух. Никогда прежде маленькому паучку не удавалось забраться выше собственной поляны, но в этот раз, увидев, каким маленьким всё было с перьекрылой высоты — Феликс не мог понять, что чувствует. Восхищение, ужас или тоску? Он хотел спрыгнуть обратно на землю, но внезапно из зелёного поля повзлетали такие же громко гаркающие перьекрылые, ещё больше испугав паучка, и все вместе они стали лететь дальше за горизонт. Перьекрылые, как известно Феликсу, имеют тенденцию путешествовать на другие земли. Феликс никогда не бывал нигде дальше своей поляны, но иногда успевал помечтать, как это было бы здорово — странствовать по неведомым землям. Однако сейчас, от появившейся возможности не испытывал ничего, кроме оцепенения. Всё чего сейчас хотелось - веднуться на родную землю и спрятаться в цветке. Они вылетели на странную территорию, где не было ничего, кроме тёмно-синего поля. Ни цветов, ни животных, только какие-то белые пятна, то собирались, то растворялись на бескрайней тёмной поверхности и громко шипели. Феликс вжался сильнее в огромное перо клювоносого. Было страшно не видеть привычной травы и камней. Не встречать больше никого из сестёр и братьев и слышать только гарканье и шум этого грозного тёмно-синего поля. Абсолютно страшно. Полёт длился где-то пять солнцеворотов. Было то холодно, то душно. Феликс голодал, питаясь одними только блохами на теле перьекрылого. А когда в далеке показался зелёный пейзаж - паучок чуть не свалился от радости. Как только стая коснулась земли, Феликс спрыгнул и сбежал в ближайший куст. В новых краях было жутко. То тут, то там встречались новые звери, какие-то гигантские волосатые насекомые с тонкими длинными ногами и большими рогами. Где-то пролетали страшные перьекрылые и то мерзко кричали, то ух-ухали. За первые десять солнцеворотов в этом новом лесу, в котором поселился Феликс он ни разу не встретил никого из своих, пчелоловов. От осознания, что он навсегда потерял с ними связь становилось душно и страшно. Хотелось вновь увидеть, как взрослые супружеские пары пчелоловов, то переругиваются друг с другом, то не могут отлипнуть от любви друг к другу. Как братья и сёстры, хоть и грубые и наглые, но такие родные, проходя мимо, задерживаются, чтобы рассмотреть, обнюхать и вспомнить. Феликс соскучился по запаху пыльцы. Здесь он был другим, менее сладким и ярким. Здешние бабочки попадались реже и чаще встречались новые народы местных пауков. Феликс ещё не успел ни с кем познакомиться, поскольку ему лучше было первым делом найти себе убежище. Его выгоняли отовсюду. С цветов, с листьев, с веток и камней. Везде кто-то жил и никто не был с ним дружелюбен. В какой-то момент Феликс смирился с тем, что умрёт прежде, чем сможет дожить до тридцатого солнцеворота в этих дебрях. Но за попытками выжить и освоиться, он и не заметил, как мимо пронёсся уже сто пятидесятый солнцеворот с его попадания на чужую землю. Это были времена, когда листья на деревьях внезапно начинали желтеть, скручиваться и опадать. Никогда прежде Феликс такого не видел. Но страшнее было ощутить на себе местные морозы. Пчелолов к такому не привык. Бывало, что в его родных краях наступало похолодание, но его можно было петерпеть и дичь никуда не девалась, но здесь, прятались все, от маленьких до больших. Феликсу везло, если он успевал найти место ночлега под каким-нибудь булыжником или в траве, но везде находились конкуренты, прогонявшие его с удобных мест. Бывало, что Феликс оставался на открытом холоде, тогда его тело бросало в такую дрожь, что Феликс боятся, что он развалится на кусочки. Но он не сдавался и продолжал мигрировать с места на место в поисках доступного жилья. Паучок очень хотел дожить до момента, когда холода закончатся, мир снова покроется пёстрыми цветами и ему снова посчастливится понежиться на солнце. Пауку даётся три шанса на продление своего рода, три раза по триста солнцеворотов, прежде чем он умрёт от болезни или старости. Хёнджин думал о том, что никогда не сможет увидеть своих детей —либо он просто не осмелится приблизиться ни к одной самке, либо она убьют раньше, чем он увидит выводок. Хёнджин понял, что не против умереть один. Существование казалось ему неимоверно тяжёлым. Смотреть на то, как умирали его знакомые, было ещё тяжелее. Но мысли эти были недолгими, ведь вскоре молодому тоннелеплёту пришлось готовиться к зиме и запасаться жирами к безвылазным дням. Это будет его первая и, наверное, последняя тройная сотня солнцеворотов, как решил Хёнджин. Дни тянулись всё медленнее и тяжелее. Дичи становилось всё меньше, а мороз — всё сильнее. Всё до одного момента казалось тоннелеплёту одинаковым и утомительным. До момента, пока в его норку одним дождливым вечером не заглянул непрошенный гость. Хёнджин сначала не понял, кто это. Маленький, белый, с паучьими чертами, но такими не свойственными здешним народам. Гость, наверное, не знал, что это дупло уже было занято. В эту дождливую погоду, всё чего хотелось, это просто найти укрытие и переждать, поэтому Хёнджин дал гостю такую возможность, но не позволил ему пройти глубже. Гость услышал хозяина норы и остался на самом краю чужого тоннеля из паутины. Этот маленький паук казался Хёнджину каким-то инородным и чужим, но также этой инаковостью сильно притягивал. Они не трогали друг друга и оставались в бездействии пока вдруг, нору не начало заливать водой. Ливень в этот день был ужасный. Хёнджин смог взобраться повыше по паутине, но гость, который оставался на краю, кажется начинал тонуть и захлёбываться. Хёнджин испугался то ли за свою психику, то ли за гостя и, поймав того, притянул к себе глубже в нору. Гость долго откашливался и отмывался от прилипшей грязи, но, когда понял, что оказался совсем рядом с большим пауком, оцепенел. Хёнджин увидел его ужас, отразившийся в глазах и не стал трогать. Даже, если бы гость и захотел, он не смог бы сбежать — выход полностью затопило, оставалось только дождаться утра, когда лужа более-менее подсохнет и позволит паукам выбраться наружу. Совместный сон прошёл на удивление мирно. Обычно, другие пауки, никогда не позволяют другим находиться рядом, когда находятся в состоянии уязвимости, но никто из них двоих, ни Хёнджин, ни гость не давали другому повода для агрессии и оставались в относительном спокойствии. Пока был шанс на ближайшее изучение соседа, оба паука нерешительно подглядывали друг за другом, подчёркивая во втором некие особенности и идентифицирующие черты. Хёнджин смотрел на маленького гостя и удивлялся его необычным формам и окрасу. Какие необычные брови! А эти пятнышки! На нём же нет почти ни одной волосинки, кожа такая гладка, что переливается на свету! Хёнджину захотелось прикоснуться к нему, но он не посмел даже пошевелиться, чтобы не вызвать негативный эффект со стороны соседа. Чтобы не тревожить гостя более своим обильным вниманием, Хёнджин позволил себе снова отпуститься в дрёму. Очнулся он уже только на рассвете, когда лучи уже начали пробиваться в нору и неспокойная вода в уменьшившейся луже мутно отражала то показывающееся, то скрывающееся солнце. Только спустя мгновение Хёнджин понял, что был в норе один. Гость сбежал. Хёнджин почувствовал, как от этого осознания немного кольнуло в брюхе. Хёнджин обиженно вздохнул, отряхнулся и стал заниматься своей рутинным утренним умыванием с напущенным увлечением, когда вдруг, без предупреждения, гость снова явил себя в проходе. В лапках обездвиженный мотылёк, а в глазах искринки. Хёнджин сразу же остановил свой ритуал и непонимающе уставился на гостя. Тот прошёл ближе, больше не проявляя прежней трусливость, больше — аккуратность, словно не хотел спугнуть. А затем, гость положил добычу к ногам Хёнджина и отошёл на пару шагов. Что-то в Хёнджину заговорило голосом весны, когда просыпается то ощущение праздника и бодрости, словно начало новой жизни. Хёнджин принял подарок и благодарно посмотрел на соседа. Тот вёл себя непринуждённо — сам же начал умываться. Они также провели вместе всё время до следующего восхода луны. А потом так было ещё раз и ещё. Охотились вместе и делили добычу — как совсем не было принято в паучьем обществе, но почему-то очень хотелось им самим. Гость по какой-то причине не торопился уходить, но Хёнджин и не настаивал. Каждый раз, оставаясь после насыщенного обеда в норке на пару с друг с другом, появлялось, не совсем правильное для пауков, чувство близости и уюта. Феликс тоже был поражён тем, как быстро он успел привыкнуть к такому стилю жизни. Он не отрицал, что с самого начала немного побаивался крупного паука. Он был не таким, как его сородичи-пчелоловы, совсем не таким. Его глаза были большие, лапы — длинные, чёрные и блестящие, а ещё большая часть тела была покрыта мягким мехом — однажды, случайно столкнувшись с хозяином норы в темноте, Феликсу удалось попробовать его на ощупь и потрогать его невероятно шёлковую шерсть — этот паук вообще не был похож ни на кого, с кем Феликсу приходилось встречаться раньше. Феликс обычно считал пауков, что были больше его размера, опасными, но этот, казалось, вначале боялся Феликса больше, чем он его. Феромоны говорят многое о хозяине — когда паук спокоен они безвкусны, когда злится — острят и отталкивают, когда боится — возбуждают и появляется сладкий привкус. Феликс не совсем понимал, почему феромоны этого чёрного паука были такими приятными. Обычно так пахли самки в брачный сезон, а иногда и он сам, что создавало ему кучу проблем с другими самцами. Но в этот раз он впервые за пребывание на новых землях услышал такой знакомый и успокаивающий запах и дал себе слабость увлечься. И Феликс мог бы и дальше рассуждать о природе своих физиологических реакций, пока не начались настоящие морозы. До этого времени Феликс и представить не мог, что может быть настолько холодно. Он совсем перестал выходить из норы и продолжал судорожно жаться к паутине стенах, пока у чёрного паука ели как получалось поймать хоть какую-то дичь. Хёнджину тоже было не просто. С холодами он сталкивался впервые, и хоть и был к ним более подготовленным, также, как и его сосед, изнемогал от постоянной изнемождённости и мерзлявости. Когда пошёл первый мокрый снег Хёнджин оплёл нору вторым слоем паутины и прикрыл выход наружу, чтобы метель не пробралась внутрь. Феликс не переносил здешней стужи, и понял, что если так и продолжится, он просто замёрзнет насмерть. Он продолжал мелко подрагивать и даже не заметил, когда совсем рядом с ним опустилось крупное тело другого паука. Хёнджин чувствовал в соседе страх и дискомфорт, стены паутины сотрясались от его дрожи, поэтому, чтобы хоть как-то ослабить чужие муки, он окутал того своими лапами и прижал к брюху, как это обычно делают мамы со своими коконами с яйцами. Феликс вздрогнул и Хёнджин прижался к нему плотнее. Было очень тревожно, но также, до невозможности, необходимо, почувствовать рядом другое существо и безопасность рядом с ним. В ответ Феликс обхватил паука за брюхо своими маленькими лапками, потрогал биение сердца на чужой спине и довольно уткнулся в грудь своими острыми хелицерами. Чужие педипальпы проехались в опасной близости с эпигиной, и Хёнджин дёрнулся, но чужая крепкая хватка не дала ему уйти от объятий. Им обоим было непривычно находиться в подобной близости с другим живым существом, но выбора не было. И всё же, какой была странной их компания! От чего-то Хёнджин не мог позволить его новому соседу умереть от морозов, а Феликс в свою очередь хотел и дальше делить обеды с новым знакомым. Они первый, ни второй не хотели отказываться от друг друга в разгар бури и мороза. Но увы, эти объятия не возымели сильного эффекта и уже спустя пару мгновений маленького паука стало так сильно знобить, что Хёнджин начал трястись вместе с ним. Какой ужас! Хёнджин пребывал в панике. Снова новоприобретённый друг умирает у него на глазах, а он не может ничего с этим поделать. Тоннелеплёты не отличались эмпатией, но Хёнджин по какой-то причине вырос голодным до общения и взаимопонимания. Он был через чур чувствительным для своего вида, оттого никогда не приживался среди своих. Ну если не среди своих, то хотя бы среди чужих! Хёнджину очень нужен был кто-то рядом. Желательно близко и непрерывно. Поэтому он решился на отчаянный шаг лишь бы спасти соседа - вылез из тёплой норы в холодную ночь с маленьким пауком в передних лапах и отправился на поиски более тёплого укрытия. Нора, ставшая уже родной, осталась позади, дорога к ней была отрезана сильным ветром и сыростью - Хёнджин уже точно не сможет туда вернуться даже если постарается. Феликс не чувствовал конечностей. Они попросту отмёрзли и, кажется, отнялись. Это было страшно. Однако, страшнее этого было чувстовать непреодолимый холод, сковывавший со всех сторон. От него было просто не спрятаться, и Феликс, не выдерживая боли и ужаса начал терять сознание. На переферии сознания он всё ещё видел своего соседа, который нёс его в неизвестном направлении, и, почему-то, от этого осознания, что ты не один и кто-то хочет тебя спасти, стало менее страшно. Феликс не мог улыбаться - у пауков не было губ, но у них были педипалы - поэтому он попытался озвучить то чувство их движением. Его педипалы коротко вздрогнули и приковали к себе взгляд испуганного соседа. Тот не останавливался и со всех лап бежал и бежал. Хёнджин почувствовал, как обмякло тело в хватке и чуть ли не упал от кошмара. Лапки меньшего паука, тонкие и почти прозрачные перестали дрожать и, кажется, стали складываться в предсмертной позе. Хёнджин не мог наблюдать за этим, поэтому уставился вперёд, на дорогу, усыпанную сухими листьями и окружённую гигантскими лужами. И именно в этот, где-то там, совсем недалеко, показалась нора. Хёнджин ринулся к ней, прижимая к себе холодное тельце, и не обращая внимания на то, что наполовину утопает в воде, спотыкается о грязь и путается в листьях. В нору. "В нору, чтобы спасти его" - так говорило засыпающее сознание. И хотя было уже ясно, что поздно. Хёнджин даже не знал, что значит "чудо" или "вера", но отчаянно надеялся увидеть, как снова проснётся его маленький друг. Единственный, и, наверное, последний. Тоннелеплёт добежал до норы, потом бежал в её глуби, где была непроглядная темень, не боясь, что может наткнуться в любой момент на мохнатого жука-великана, который съест его или раздавит. Не испугался и когда добежал до гнезда такого чудовища. Огромного и рокочущего, так что аж земля сотрязалась под лапами. Это нора была занята, но в ней был единственный источник тепла. Хёнджин не мог его лишиться сейчас. Не мог. Поэтому он доковылял до гигантского существа - он не видел его, а чувствовал через тепловое излучениие и вибрацию - затем остановился, чтобы прислушаться к его дыханию, ощутил вес друга в своих лапах и облокотился о горячую медленно дышащую стену. Только тогда тоннелеплёт ощутил то насколько сильно он выбился из сил. Хёнджин рухнул, прижавшись к жару от великана поближе и попытался разжать хватку на теле своего мёртвого друга. Руки не слушались до конца, и паук только поднёс второго ближе к жуку, как будто это могло что-то исправить, и провалился в глубокую дрёму, где не было зимы, не было смерти, а были все его друзья, которых он успел встретить в своей жизни и тепло. А потом он проснулся от того, что кто трогал. Трогал маленькими холодными лапками и тёрся о брбшко. Хёнджин мгновенно взбодрился, и в приступе непонятного воссторга и испуга, на поводу у инстинктов резко схватил существо рядом, окольцевав конечностями, как добычу во время поимки, чтобы не сбежала. Только не выпускал яда. Потому что не хотел навредить, ведь в копкане его лап сидел живой сосед. Хёнджин узнал его сразу же по запаху феромонов. Перепуганный и слабый. Хёнджин прислушивался к нему. Это же его друг, да? Он же не перепутал? И друг ведь теперь никуда не исчезнет? Сосед в его лапах зашевелился и Хёнджин расслабился, теперь прижимая друга не из страха, а из того сильного чувства, которое не давало теперь отлипнуть от вернувшегося к жизни паука. Хёнджин устроился поудобнее, прижавшись теснее к шерсти жука и так и не отпуская друга из объятий. А тот и не пытался убежать. Ему, кажется, тоже было комфортно. Хёнджин окунулся в дрёму снова, но теперь менее глубокую. Он проснулся в следующий раз, когда почувствовал, что за спиной что-то неторопливо задрожало. Хёнджин быстро проснуся и отпрыгнул от бока жука, прикрывая соседа собой. Однако обошлось. Никто не нападал. Великан поёрзал и задышал дальше размеренно. Феликс прижимался к другу и с опаской вынюхивая спящее существо. По исходящему теплу паук определил насколько существо было огромным, настолько, что хотелось сбежать обратно на мороз. Большой паук отмер и коснулся Феликса на головогруди, щекодно провёл пальцами по коже. Пчелолов принюхался и заметил, каким вымотанным и сонным пах его друг - нездоровым и нервным, изредка вздрагивал и резко замирал, словно в засаде, а потом обмякал и наваливался на пчелолова всем телом. Феликс машинально двинул лапами, пытаясь изобразить состояние сна, но, потом вспомнил, что его не видят и не понял, как ему спросить о состоянии соседа. Раз мохнатый гигант всё ещё не проснулся, значит, они всё ещё находились в безопасноти и можно было отдохнуть. Феликс подтолкнул друга обратно к тёплому боку, однако тот пошатнувшись, встал - не расцепляясь с Феликсом - и медленно и осторожно побрёл вдоль тёплого бока жука, похрустывая сухими листьями под лапами и спотыкаясь о разбросанные по земле ветки. Они вышли на прохладную стену, пахнущую корнями и почвой. Пройдя дальше вдоль прохладной стене норы, пройдя мимо встречающихся на пути валунов и кочек, друг внезапно остановился и отцепился от Феликса. Феликс недоумённо прислушался. Он услышал звук выделения паутины и почувствовал запах новых выделяющихс ниток из чужой железы - пчелолов давно заметил, что у его соседа запах паутины был мягким и приятным, не таким давящим, как у других пауков, поэтому спать в его домике было комфортно. Паутиной друга запахло с большей силой и Феликс понял, что тот вьёт для них укрытие. не прекращал своё занятие, прилепляя паутину к земле и камню, и пчелолову не оставалось ничего другого, кроме как следить за ситуацией. Спустя время, Феликса снова осторожно коснулись. Друг прислонился к пчелолову своим боком и повёл за собой. В какой-то момент Феликс почувствовал под передней лапой шёлковое покрытие и пришёл к осознанию, что его другу нужно укрытие, чтобы почувствовать себя окончательно вне опасности. Феликс, ощупал строение, найдя воронку и изучив глубину, однако оно не было закончено. Пчелолов захотел помочь другу, как тот помог ему самому. Феликс мог подсобить с паутиной, она у него была крепкая и гибкая, и он всегда ей гордился, правда на то, чтобы её выделять у него уходило немеренно сил, поэтому выделять её много паук избегал. Феликс прислушался. Не было похоже, что в этой норе обитало достаточно других насекомых, и он боялся потратить оставшуюся энергию зря, и потом, в невозможности пополнить силы пищей, не быть в состоянии защитить друга. Но от совсем небольшой порции паутины ведь сильно хуже не станет?... Фелиекс поровнялся с большим пауком, он взял того за лапу и поднёс её к своим паутинным бородавкам и выделил маленький отрезок паутины из своей железы. Другой паук замер, и кажется прекратил все процессы жизнедеятельности, потому что Феликс даже перестал ощущать его вибрации. Феликс аккуратно прицепил нить одним концом к пальцу друга, и коснулся того хелицерами, чтобы исследовать его реакцию. Сосед какое-то время продолжал бездействовать, а потом вздрогнул и зашевелил своими хелицерами в ответ, посылая сигналы благодарности. Феликса снова протянулся к железе, чтобы выделить ещё один отрезок. В воздухе начал витать запах его собственной паутины, смешивающийся с чужой, и Феликс почувствовал, как какое-то горячее чувство распирает его изнутри. И это была совсем не та простая гордость. Друг продолжил плести убежище, и делал это быстрее, чем Феликс, но паутина его была тоньше и хрупче, легко рвалась, и пауку часто приходилось переплетать её по новой. Феликс выделил ещё чуть чуть паутины и прилепил её где-то между разрывами, чтобы поддержать это приятное ощущение собственной полезности. А потом ещё чуть чуть. И к пятому отрезку голова резко закружилась. У пчелолова подкосились лапы, и он спешно присел. Друг, почувствовав чужое состояние, оказался рядом тут как тут. Он завибрировал своими хелицерами, издавая звук раздражения, и больше не позволял Феликсу приблежаться к паутине, пока сам не закончил её плетение. К концу его занятия, Феликс лежал рядом, привалившис к валуну в стене, без сил и сознания. Хёнджин проверил тоннель на прочность, залез внутрь и вылез, чтобы поднять тело своего друга и занести его в глубину воронки. Там ему должно было полегчать, как был уверен тоннелеплёт, однако, сколько бы времени не проходило, как бы Хёнджин не прижимал к себе чужое тело, сосед так и не просыпался. Паук испугался. Неужели опять? Хёнджин был готов уснуть сам с минуты на минуту, но не позвалял себе клевать носом, пока не был уверен в безопасности друга. Что же с тем происходит? Почему тот так долго не приходит в себя? перестарался с паутиной? Постратил много сил? Значит, наверное, голоден? Нужно было найти пропитание. Хёнджин поканул убежище и стал изучать нору. Кромешная тьма мешала полностью анализировать местность, но зато запахи и температура давли ориентир. Хёнджин следовал по запаху сухих листьев, шелестел ими, копался в настиле жука, пытаясь выследить хоть один намёк на мелкое насекомое. И что-то нашлось. Оно стрекотало и, услышав Хёнджина, бросилось в сторону. Хёнджин рванул за добычей. Хёнджину было непривычно ловить добычу вне сети, поэтому за жуком пришлось несильно побегать, но в конце-концов, придавив масивными лапами, паук обездвижил насекомое и вцепился хелицерами, прокусывая хитиновый панцирь и впрыскивая яд. Через мгновение, жук под пауком стал затихать, но Хёнджин не стал дожидаться его окончательной смерти и сразу же потащил жука обратно к укрытию. Сосед лежал также, как и до ухода тоннелеплёта. Хёнджин, держа в одной лапе всё ещё сопротивляющегося жука, потрепал пару раз друга за лапы, пока тот не очнулся. Между ими обоими, кажется, за это время проведённое в темноте, выработалась привычка тактильного общения. Хёнджин касался друга педипальпами, буквально смакуя на вкус чужую кожу, и шекотал своими хелицерами, чтобы вызвать внимание. Сосед поднялся, не разрывая касания, даже начал касатья в ответ своими педипальпами, хотя Хёнджин был уверен, что ему это не понравится, а затем раздалось голодное урчание. Хёнжэин придвинул добычу к чужой пасти и стал дожидаться звука поедания пищи. У Феликса разыгрался голод не на шутку. Он впился челюстями в тушку жука и стал незамедлительно выделять пищеварительные соки. Добыча больше не дёргалась, а друг, находившийся рядом, не мешал. Но Феликс в этот момент даже не мог подумать, чтобы разделить с ним трапезу - он был чрезмерно голоден и, казалось, начни сосед хоть как-то проявлять интерес к его еде, Феликс мог бы даже напасть. Друг не торопил, и вообще не трогал. Феликс сквозь свое жевание только и слышал, что чужую слабую вибрацию, словно тот угасает. Пчелолов опомнился, когда от жука в лапах оставалась лишь одна голова в кислой каше. Феликс подвинулся к соседу и ощупал его свободной лапкой. Сосед спал? Феликс не стал будить того, и доев остатки пищи, провалился в сон сам. Почти половина их жизна прошла здесь, в этой пещере спящего гиганта, в общих объятиях, с разделёнными на двоих обедами и в дрёме. Большой паук спал больше и глубже из них двоих. Изредка Феликс мог проснуться и долгое время на него не находил сон, а, когда понимал, что замерзал, шёл к боку мохнатого великана, чтобы согреться и быстро возвращался обратно в паутину, после чего сосед, чувствуя на Феликсе оставшееся тепло, жался к нему во сне теснее. Иногда большой паук пытался проверить, что там снаружи, покидал нору и долго не возвращался. Тогда Феликс начинал переживать и порывался броситься вслед, однако, после пережитых холодов, разминая суставы, пчелолов начал ощущать острые боли в задних лапах и стал слегка прихрамывать. Друг чувствовал это и не давл Феликсу покидать нору самостоятельно даже во время охоты. Только, когда снаружи начали появляться первые зелёные краски, силы здоровье начало восстанавливаться, и пауки почувствовали прилив сил и возвращение к жизни. Хёнджин помогал другу передвигаться, мог даже носить его на спине или в лапах, но со временем сосед перестал в этом нуждаться, к тому вернулась активность, и маленький паук впервые вышел полюбоваться лесом. Конечно, погода оставалась всё ещё прохладной, но не так смертельно, как раньше, ощущение приближающихся тёплых дней давали силы на восстановление после пережитого сезона морозов. С каждым днём насекомых снаружи становилось всё больше и больше, и маленький друг Хёнджина стал вылезать из норы всё чаще и чаще, вызывая беспокойство. Тоннелеплёт всякий раз опасался за соседа и силился провожать того куда последует, но иногда тот мог выскользнуть неожиданно и пропасть сишком быстро, чтобы Хёнджин успел уловить его следы. Тогда паук закрывался обратно в своей воронке и ожидал возвращения, полностью понимая, что если возвращения не будет, то он просто не сможет продолжать бороться за жизнь сам. Феликс начал приносить в нору крылатых. Убитых бабочек, мотыльков и даже пчёл. Сосед всегда относился к такой добыче с осторожностью, пугаясь непривычного сладкого вкуса и хруста длинных крыльев. А когда на улице стали ежесолнцеворотно раздаваться пение и звуки больших махнатых жуков внезапно проснулся великан в их норе. Это произошло посреди обеда, когда Феликс с соседом переваривали на двоих крупного старого жука. Земля под лапами затряслась, посыпались мелкие камни со стен и потолка норы, падая на паутину и пробивая в ней дыры. Феликс и большой паук жались друг к другу от страха, прячась в самой глубине воронки, где их не достанут. А потом великан ушёл, оставив от их укрытия одну разруху. Когда пауки понадеялись, что всё закончилось. Великан вернулся обратно и на этот раз не один. В норе стало слишком тесно и жаро, громкие звуки, которые издавали великаны пугали и раздражали, а когда они начинали шариться по углам и вынюхивать паутину Феликса и его друга, оставаться здесь дыльше становилось кране опасно. Пчелолов с соседом сбежали при первой же возможности. Вылезли наружу и побежали в заросли. Чтобы не разделиться, они всё время держались за передние лапы и оглядывали друг друга. Остановились лишь у большой кочки широкого дерева. Там было полно мелких жуков и мух, которые стали сытным обедом и где-то в большой трещине между корнями друг Феликса решить свить новое убежище. Хёнджин заметил, что в последнее время был чрезмерно возбуждён. Он мог потратить на охоту весь день и не выдохнуться, а когда они с соседом спали близко или в обнимку, что-то внутри начинало будоражиться и не давало спать. Ещё он начал замечать странное поведение маленького паука, как тот вился вокруг отдыхающего после обеда Хёнджина и то подпрыгивал на месте, то начинал крутиться и изображать странные и забавные движения. Хёнджин, знал, что некоторые насекомые танцуют, но среди его народа никто этим не занимался. Хотя, чесно, Хёнджину хотелось попробовать. Его интриговало то, как весело становилось Феликсы во время исполнения загадочных движений, и то, как завораживающе он выглядел со стороны. Словно тот пугливый маленький паучонок вдруг сам стал бабочкой и теперь пытался отрастить крылья и взлететь. Но внезапно на Хёнджина снизошло осмысление. Кажется, близился сезон случки, которого тоннелеплёт боялся чуть ли не меньше смерти. Танцы хоть и интересовали, но ен могли перекрыть тех переживаний и ужаса, который он успел увидеть в прошлый раз. Хёнджин сжимался, когда друг рядом начинал бесоваться и прятался глубоко в паутиновое укрытие, чтобы переждать там пока пройдут неприятные ощущения в брюшке. Затем случилось это: ближе к позднему вечеру, когда Хёнджин только проснулся и сонно наблюдал из воронки за танцами своего сытого друга, внезапно послышался шорох и округу заполнил запах опасности. Такая вонь, которая сразу кричала тоннелеплёту: рядом ходит самка. Хёнджин оцепенел, конечности его похолодели, а в мыслях не осталось ничего, кроме смешанного сигнала возбуждения и опасности. Он резко кинулся к другу, чтобы защитить. Самка была близко, и если она сейчас их заметит, может убить их обоих. Хёнджинов руководил инстинкт самозащиты, а слабое желание сближения с самкой стёрлось в одно мгновение картиной перед глазами: тот самый спрыг в пасти у своей жены. Хёнджин потащил друга в укрытие и спрятался очень вовремя, потому что уже в следуещий момнт из-за корней дерева показалась крупная тоннелеплётчиха. Она была крупнее Хёнджина в два раза, и паук надеялся, что если они с другом заберутся достаточно глубоко в воронку в корневой ращелине, она не сможет до них дотянуться. Хёнджин и сосед забились в угол и затихли, ожидая приближения хищника. Друг в лапах встревоженно вибрировал и притаился. Хёнджин ждал отсчитывая чужие шаги, и всё надеялся на то, что обойдётся. Укрытие резко накрыла тень и в створки расщелены не пролезши заглянула огромная голова паучихи. Её глаза блестели и непрерывно смотрели вглубь воронки. Она знала, что там кто-то есть. Хёнджин вздрогнул, когда тень резко пропала. Он наверняка привлёк самку выпущенными в страхе феромонами, но, к счастью, она потеряла к ним интерес и ушла. Хёнджин задвигался и приблизился к выходу, чтобы проверить наружу, как внезапно в воронку буквально влтела толстая волосатая лапа и острыми когтями. Хёнджин не успел уклониться, цептие пальцы достали до его передней лапы, сцепились на ней и потащили на выход. И пока тоннелеплёт метался в страхе, пытаясь зацепиться за паутину, друг молниеносно сориентировался и укусил лапу прежде, чем та вытащила Хёнджина полостью наружу. Лапа пропала, а вместе с ней и громкие шипения паучихи. Теперь она точно ушла. Хёнджин забился в ужасе в самую глубину воронки, сжался и побоялся двигаться даже после того, как друг вылез наружу и вернулся обратно, чтобы убедить, что опасность прошла. Лапы дрожали и брюшко горело от нахлынувшего возбуждения. Хёнджин чувствовал, как сходило оцепенение и по телу начали проходить странные импульсы, с чувством незавершённости чего-то жизненноважного. Друг смирно сидел перед тоннелеплётом и есдва касался своими педипальпами, вытаясь успокоить. Хёнджину от этих тактильных ощущений становилось вдруг очень приятно, но он снова начинал вспоминать пережитое и запрещал себе расслабляться, словно та паучиха могла вернуться. В таком состоянии пауки дождались ночи. Обычно Феликс и его сосед не пересекались во время охоты - Феликс охотился днём, пока его второй спал, а ночью, - наооборот. Так они могли меньше мешать друг другу. Однако же в этот раз Феликс решил не ложиться спать сразу и отсидеть с другом, пока тому не станет лучше. Видя его слабое состояние после стычки с той паучихой создавалось ощущение, что в нём сломалось. Феликс ошибался, когда называл соседа большим, потому что после того, что он увидел вчера, пчелолов понял, что на самом деле его друг такой же мелкий и уязвимый. Феликс оставался сидеть рядом с зажавшимся пауком, ласково поглаживая его своими лапами и педипальпами по спине и издавая низкую монотонную вибрацию хелицерами в попытке расслабить. Феликс, видя, что друг не может успокоиться, попробовол вольности, постучал пару раз лапами по дну паутины, подавая сигнал с просьбой внимания и прилёг рядом и попытался пробраться ближе к брюху друга, чтобы установить более крепкий контакт - Феликс, ещё дома, иногда наблюдал такое у старших пчелоловов, когда взрослые пчелоловы пытались задобрить жену. Феликс надеялся, что сосед не сочтёт это за агрессию и не оттолкнёт - отчего-то Феликс был уверен, что тот его не ранит, даже, если почувствует опасность. Хёнджин дёрнулся, когда почувствовал касание рядом со своим брюхо и попытался уйти от него, но сосед настоял на том, чтобы Хёнджин остался на месте, мягко удерживая за передние лапы. Что-то снова начало разогреваться внутри, как раз там, где начал трогать друг, и Хёнджина снова видимо пробрало, но больше вырваться он не пытался. Друг просто прясел между задними конечностями Хёнджина и обцепил его своими конечностями, словно клещ. Хёнджин повёл своими хелицерами, словно пробуя на вкус новое ощущение и, наконец-то, расслибился. Потом Хёнджин вспомнил, что уже ночь и надо бы выбираться на охоту, но меньший паук так удобно устроился на брюхе тоннелеплёта, что вставать попрост уне захотелось. Хёнджин звонко завибрировал в ответ на приятные ощущения и разбудил этим задремавшего паука. Они неспешно расцепились. И прежде, чем выйти наружу, Хёнджин обернулся на своего соседа, спящего на паутине, и подумал, что это, наверное, то, ради чего он вылупился на свет. Прошло ещё пару солнцеворотов. Большие паучихи снова заглядывали в их район, но эти вели себя менее свирепо и обходили стороной убежище тоннелеплёта, видимо, не видя в нём интереса. Правда, не обошлось без новых поползновений, но уже со стороны самца. Как-то зашёл днём один тоннелеплёт, когда сосед охотился, а Хёнджин отдыхал после ночной активности. Услышав шум, вначале Хёнджин решил, что вернулся его меньший друг, но затем послышались острые нотки агрессии и Хёнджин втрепенулся и встал на дыбы. У воронки начал крутиться самец, и судя по всему, он хотел разобраться с Хёнджином, прячущимся внутри и раздражающим своим присутствием. Хёнджин не умел драться, он умел лишь убегать, но в этот раз путей к отступлению не было, к тому же другой тоннелеплёт, хоть и был крупнее Хёнджина, но меньше той самки, и смог пролезть внутрь, чтобы разобраться с конкурентом. Но Хёнджин не был конкурентом. Он же боялся даже смотреть на самок, не то, что приближаться к ним. Увы, он не мог объяснить это другому. Тот тоннелеплёт вскинул хелицеры и стал стучать по паутине, раздражая и пугая Хёнджина ещё больше. Тогда Хёнджин был просто вынужден защищаться в ответ: зашелестел своими хелицерами, создавая протяжное шипение и приготовился прыгать, если прийдётся. Однако вторженец вдруг отвлёкся на что-то снаружи и быстро выполз, опасаясь, что Хёнджин воспользуется его заминкой, чтобы напасть. Хёнджин же просто продолжал сжиматься на месте и ожидать новых нападок. Он видел, как самец скрылся, а потом пропал и его резкий запах, но не мог убедить самого себя, что опасность миновала. Словно, кошмар прошлых событий снова сковал его и не позволял расслабляться ни на мгновение. Снаружи снова раздались шаги, но на этот раз не было резких вторжений или вони а всю округу, лишь осторожно показалась голова друга и он междленно зашёл внутрь. Хёнджин не позволил себе расслабиться, хотя и знал, что с другом безопасно. Сосед опасливо приблизился и снова коснулся своими нежными и прохладными пальцами, вызывая желание отдаться комфорту. Хёнджин смог снять напряжение и перестал щетиниться зажавшись в углу, давая другу волю снова его трогать. Больше в убежище никто не заглядывал, но Хёнджин перестал спать спокойно днём, вздрагивал от каждого мелкого звука, по долгу не мог расслабиться и заснуть, или видел кошмары, в которых кто-нибудь за ним гнался, или пытался убить. Дошло до того, что Хёнджину приходилось теснить друга ночами вместо того, чтобы охотиться, потому что он не досыпал днём. Это заставло первого страдать от голода, а второго - нервничать. Феликс переживал, что сосед слишком слаб и может не дожить до следующего восхода солнца. Пчелолов не представлял, что ему следует сделать в этом случае, чтобы помочь другу, поэтому сатл носить ему дичь в убежище и ложился рядом и гладил по лапам и спине, когда чувствовал, что сосед слишком напряжён. А затем начался период, когда тело Феликса просто ни с того начинало переполняться энергией и просыпалось безудержное желание обтанцевать обессиленного друга. Особенно сильным было желание забраться к нему на брюхо. Феликс не пониманил природы своих желаний, но что-то подсказывало ему, что это как-то связано с тем, как начали вести себя окружающие существа - бегать друг за другом, громко пахнуть, виться парами и наращивать брюха. Феликс старался не думать об этом и продолжать делать вид, что его не беспокоит это поведение окружающих, но как бы он ни старался, он просто не мог держать себя в лапах рядом с соседом. Одним днём, когда у соседа уже сбился режим и он поменял свой период активности на светлое время, Феликс зажал его в углу воронки после общего обеда. Друг не реагировал на Феликса агрессивно и словно доверялся, что возбуждало Феликса с большей силой. Пчелолов старался сдерживать феромоны, но организм не слушался и уже спустя мгновение весь воздух в воронке заполнился его собственным запахом готовности к чему-то очень влекущему. Кажется, Фелик сстал догадываться, что это было за желание, но как-то поздно, потому что обнаружил себя беспрепятственно прижимающимся к брюху друга своим собственным. Педипальпы Феликса жили своей жизнью и так и нащупывали на брюхе соседа то самое особое место. Но как бы пчелолов не пытался найти его, не находили лишь мохнатая хитина и дрожащие дыхала. А друг над Феликсом не сопротивлялся и доверчиво подставлялся, давая исследовать себя. Феликс буквально дрожал от силы испытуемых эмоций. Он продолжал мягко водить своими педипальпами по сосоеду и заметил, как задрожали в ответ чужие. Педипальпы друга были крупнее и приятнее на ощупь, полные, мягкие и мохнатые - Феликс не отказал себе в том, чтобы коснуться их своими и погладить. Сосед снова вздрогнул, и на этот раз от него раздались сладкий запах и гулкая вибрация из брюха, которыми паук говорил о том, как ему сейчас приятно. Феликс был меньше на голову и, чтобы было удобнее, поднялся на уровень чужих глаз и застыл на мгновение, встретившись с ними. Было очень необычно и чарующе, смотреть в чужие чёрные зрачки, поблёскивающие от света, пробивающегося из входа в укрытие. Фелик даже в какой-то момент забыл, чем был занят, пока друг не повёл своими педипальпами по его собственному брюху и не взбудоражил всё тело. Хотелось сделать что-то, что, чего Феликс просто не мог. Почему-то ему казалось, что он должен был нащупать у друга какое-то место, в которое нужно запустить концы педипальп, чтобы выпустить напряжённость, но никаких отверстий, кроме дыхал не было и каждый раз Феликс проваливался обратно в непрекращающее щекотное предвкушение. Тело не получающее развязки начало ныть от перенапряжения и Феликсу потребовалась передышка. Они завалились на поверхность паутины и, не разжимая объятия, задремали. Это странное, но приятное занятие повторилось и ночью, когда Феликс думал, что друг уйдёт на охоту, а тот вдруг снова свернулся на пчелолове, словно ожидал, что тот не откажет. И Феликс не отказал. они понладили друг друга ещё, потрогали друг друга у дыхал и поцеплялись коончиками педипальп, вызавая друг у друга дрожь. Потом по паутине резко раздалось волнение и друг выбежал из убежища, чтобы схватить попавшую в сети добычу. Затем он вернулся внутрь и стал есть, а ближе к утру Феликс освободил ему лежак и ушёл на охоту сам. Пчелолов тем днём, пока доедал свой пойманный обед в укромном месте, встретил родственников друга. Чёрные, с шёлковистой шерстью, там между камнями в паутинной воронке сидели жена и муж. Самец был маленьким и всяко нервно ежился, когда самка вдруг двигалась в гнежде. А потом они начали ложиться друг на друга, как делали это Феликс с соседом прошлым днём. И только Феликс подумал, что жена сейчас набросится и поймает мужа, чтобы съесть, как это делали самки в его племени, всё решилось по-другому: закончив с делом, жена расцепилась с партнёром и забралась к себе в глубь норы, а муж покинул гнездо на негнущихся лапах, а затем скорорпостижно упал на спину и больше не двинулся. Что это? Он умер? Но жена его не кусала. Феликс ощутил, как его пробрало вибрацией ужаса от головы до кончиков лап, и убежал не доев добычу. Он спешил к своему гнезду, где сидел его друг, и отчаянно надеялся, чтобы соседа не нашла никакая самка, и чтобы сосед сам никого не искал. Феликс хотел, чтобы они с соседом успели пожить вместе ещё, может пережить другие сезоны, если они будут, может дожить до момента, когда их тела сами начнут разваливаться от старости, как у паучих, переживших несколько браков. Феликс просто хотел, чтобы они с соседом оставались вместе, как можно дольше, и никто не ел их, и никто не заставлял их испускать последний дух после разделения ложа, и пусть не будет яиц, и которых полезут новые паучки. Феликсу это не важно, важнее то, что когда он сейчас прибежит домой, там, в глубине тоннеля будет сидеть и дремать его мохнатый чёрный сосед, и пчелолов снова сможет обнять его своими лапами и послать ему сигналы радости, чтобы показать, что он счастлив с ним вместе. Он готов защищать друга от любой опасности лишь бы продлить эти мгновения. Ему большего не надо. Хёнджин проснётся от шума снаружи, приготовится к атаке и увидит друга, который несётся, словно убегает от погони, а затем запрыгивает на тоннелеплёта и трясётся в страхе. Хёнджин прижмёт друга кремче, погладит своими лапками и снова впадёт в дневную дрёму. Этот день подойдёт к концу, а в трещине между корней большого дерева слипнутся в комок два маленьких паука, которым компания друг друга стала дороже инстинктов.