Один из солнечных зайчиков

*** – А у Баку обрезанный? – спрашивает Сонджэ с прищуром. Пэкчану поворачивает голову к окну, и это его первое движение за последние несколько часов. Если вырвать из руки иглу капельницы и доползти до подоконника, этот разговор получится прекратить. Заодно немного проветрить: в палате накурено до тумана. – Или, может, у него там хитрый пирсинг какой-нибудь с шариками по всей длине? – продолжает Сонджэ, затягиваясь, – Просто всё никак не пойму, из-за чего весь сыр-бор. Не из-за халявной же курицы в панировке ты так убиваешься. Пэкчану всё никак не поймёт, из-за чего не срабатывает пожарная сигнализация. Сидя у койки, Сонджэ поднимает его безвольную руку (ту, что не в гипсе) за рукав больничной рубашки. Затем задирает его, оголяя пропитанные рыжим конфитюром сукровицы бинты на запястье. Там, под бинтами, теперь штрихкод из полосок разной длины и глубины, но кровь уже не сочится и не пачкает постель. Пятна на матрасе, под свежей простынёй, всё же остались. Ещё какие. – Ух ты. Как выразительно, – говорит Сонджэ, рассматривая бинты, – Хочешь сказать, теперь об тебя можно тушить окурки? Тебе ведь уже всё равно. Он опускает руку Пэкчану обратно на светлое покрывало. Сигарету – которую по счёту – всё же вдавливает не в Пэкчану, а в край тарелки на тумбочке с нетронутой едой. Пепел падает на желток остывшей яичницы и пластиковый поднос. – Я вот что скажу тебе об этом, На Пэкчин. Новая сигарета уже наготове, за правым ухом. За левым тоже. Сонджэ доверительно наклоняет голову, и они – сигареты за его ушами – синхронно тычут фильтрами в сторону Пэкчану (можно было сказать «в его душу», но планы поменялись). – Смертью много внимания не получить, – заявляет Сонджэ, – Максимум – два-три лайка. А вот рукоделием, например, вязанием там каким-нибудь – целых четыре. Можем создать блог. В шапке профиля строчка: «Вяжем вместе с Пэкчану» и сердечко. У тебя есть нитки? Пэкчану похож на безжизненный манекен из брошюры по оказанию первой помощи. Только рот не разинут. Пластиковый взгляд его кукольно-длинных глаз намекает, что уже какое-то время он не способен ни воспринимать вопросы, ни уж тем более реагировать на них. Но Сонджэ продолжает спрашивать, как если бы не видел причин не дождаться ответа. Более того – он по-актёрски делает вид, будто получает его. – Как нет ниток? – говорит он с достоверным изумлением. За последнее время Пэкчану сильно похудел (ещё сильнее, чем прежде), и щёки стали впалыми, а губы – бледными и сухими. Он совсем не облизывает их. Он не трогает тщательно укладываемые прежде, теперь ставшие растрёпанными волосы. Он не вздрагивает и не моргает, когда Сонджэ поворачивается в сторону двери и орёт: – Эй! Сестра! Нитки есть?! Сонджэ похлопывает ладонью по покрывалу рядом с бедром Пэкчану, поднимаясь. – Так, ты лежи, я пойду узнаю. Пэкчану лежит. Сонджэ выходит из палаты (ох, сколько серьёзности в его движениях) и спустя пару минут возвращается с пустыми руками и полным возмущения взглядом. – А чем они тогда печёнки штопают? Ладно, не расстраивайся. Из дома тебе принесу. Только цвет выбери. Сонджэ садится обратно на стул и разочарованно вздыхает, расправляя бардовые полы школьного пиджака. Он мог бы закинуть ноги в кедах на постель, но это оказалось не так уж удобно. Высота не та; пробовал уже. – То же мне, больница. Будто он не знал. Вообще-то местечко отличное – если под «отличным» подразумевать облупленный стационар на окраине города, в котором можно как следует заныкаться. На ближайшие несколько месяцев – точно. Не только Баку не найдёт, не найдут даже люди с властью пообширнее. Могут попытаться, конечно, но толку? Медицина вполне легальная (для малоимущих и конченных; вата для уколов желтоватая с примесями). Вот только днища шкафов на третьем этаже набиты списанными препаратами, которые обычно не получишь даже по рецепту с вереницей печатей. В нескольких операционных окна не занавешены, а закрашены, а пакеты с донорской кровью здесь по первому звонку. Скажи только, какую тебе. «Только цвет выбери». Блеск, а не сервис. Именно здесь Сонджэ ставил прививку, когда мелкий подонок Шиин воткнул ему в ногу душку очков. И именно сюда Сонджэ приволок едва живого (впрочем, как посмотреть) Пэкчану, которого подобрал после битвы Союза с зарвавшимися инчанцами. Приняли без вопросов. Ни одного официального документа. Липовое имя в карте пациента и самая дальняя палата в крыле (Сонджэ в тайне надеется, что Пэкчану она кажется уютной), прямо за складом перекошенных инвалидных кресел и каталок с вывихнутым колесом. Главное, что никто не беспокоит: портные (ну, врачи) – по-профессиональному слепые, персонал помельче – нелюбопытный и смотрит в пол. Все купленные. А значит, все свои. Вот ещё, что важно: имя Сонджэ здесь значит много. Настолько много, что кури – не хочу. Можно даже не отмечаться в журнале посещений (о-го-го!), однако это правило Сонджэ нетипично для себя соблюдает. Дело не в формальностях: ему просто доставляет удовольствие каждый раз вписывать слово «любовник» в строке для обозначения родства между посетителем и пациентом. Он бы не ленился уточнять, что «страстный», но строка слишком маленькая. Как взбесился бы Пэкчану, увидев это! Взглядом бы прожёг. Спросил бы, что ублюдок Сонджэ себе позволяет. Утырок, выродок, сказал бы Пэкчану. Такой-сякой. Но не этот Пэкчану. Прежний бы вспылил, но не нынешний. Нынешнему вообще поебать. Хоть мужем запишись. Сонджэ обещает себе подумать над этим. Он щёлкает зажигалкой (левое ухо лишилось сигареты) и говорит: – Возвращаясь к нашему разговору. В окне пролетает птица. Силуэт мелькает всего полсекунды, но Пэкчану следит за ним дольше, даже когда больше не видит. Сонджэ откашливается, тут же затягивается. Через секунду медленно выпускает изо рта белый дым (слегка, как обычно, манерничая). – Жаль, короче, что ты так тащишься по Баку. Досадно это, а ещё удивительно. Ты ведь люксовый парень, а волочишься за тем, у кого пальцы в жире. Мне кажется, тебе нужен кто-то, кто способен ценить твою породу. И кто моет руки перед тем, как к тебе прикоснуться. При слове «кто-то» Сонджэ понижает интонацию и выпрямляет спину. – Однако непонятнее того, что такого ты нашёл в Баку, знаешь, что? Что такого Баку, в свою очередь, нашёл в Шиине. Это только на секунду могло показаться, что Пэкчану напрягся. – Ну да, глазёнки у него дикие, меня это тоже позабавило. Не могу определить, что именно во мне вызывает их взгляд. Умиление, раздражение или возбуждение? Иногда легко спутать, – Сонджэ пожимает плечами, – Заводит, короче. У меня с Готаком раньше было что-то подобное, когда он ещё под меня ложился. Не скажу, что прошло: ни фига подобного. Сонджэ наблюдает за выражением лица Пэкчану сквозь дым, но оно не меняется, и он продолжает: – Но твои-то глаза куда как выразительнее. По-любому. А ещё у тебя ноги длиннее. Намного длиннее, чем у Шиина. Это ж надо: променять тебя – такого шикарного длинноногого тебя – на этого низкорослого отморозка! Просто потому, что он весь из себя гуманный и пацифичный. В башке не укладывается. Баку совсем остолоп, видимо. Он тебя не заслуживает. Пэкчану терпеливо ждёт, когда в окне пролетит другая птица. Или та же самая. Что угодно пусть пролетит там, за стеклом (лучше бы – Сонджэ): уж очень хочется отвлечься от этих слов. Сонджэ осматривает гипс (не тот гипс, который обхватывает всё плечо Пэкчану до локтя, а второй гипс, в который упакована нога) и смахивает на него пепел, стукнув указательным пальцем по сигарете пару раз. Затем небрежно кивает на раствор в капельнице. – Обезбол действует? Тут у них такие опиоиды, мама не горюй. Везёт тебе: щас таких уже нигде не достанешь. Пэкчану бы сказал, что да, какое-то время обезбол действовал. До того, как в палате прозвучало имя Баку. Так что Сонджэ, который продолжает свой трёп, сводит всё действие препаратов на нет. – В то же время, – говорит Сонджэ, – Хоть убей, ни за что не поверю, что Баку принял сторону Шиина исключительно по идеологическим соображениям. Сам подумай: ну не может же Баку носиться и жамкаться с ним только ради всей этой чуши вроде «всеобщего блага» и свержения Союза? Наверное, есть всё же что-то особенное в этом Шиине. Сонджэ затягивается и снова смотрит на Пэкчану с прищуром. Щас снова выдаст какую-нибудь похабщину, смотрите. – Может, он хорошо сосёт? Как думаешь? Ну точно. Пэкчану переводит взгляд с окна на стену перед собой и не моргает (а зачем), хотя от дыма слезятся глаза. Исключительно от дыма, ни от чего другого. От чего же ещё. Сонджэ вдруг смеётся, хлопая себя ладонью по колену и запрокидывая голову назад. – Я просёк! Вот из-за чего вся заварушка! Весь этот всесоюзный махач на зонтиках посреди грязи на самом деле из-за грустной сосалки без рвотного рефлекса. Всё очень просто. Сонджэ доволен своей остроумной догадкой. Он улыбается так, что торчат дёсны. Вообще он всегда так улыбается, но в этот раз дёсны почему-то выпячивают сильнее обычного. Он смотрит на Пэкчану сквозь оправу очков, скользит взглядом по его пересохшим губам и на секунду прикусывает свою нижнюю губу, тут же продолжая: – Не знаю, насколько глубоко Шиин глотает, пока не выяснил. Но я бы на месте Баку всё равно выбрал тебя. При любом раскладе. Он говорит со вздохом: – Жаль, что я не на его месте. Как же жаль. Пэкчану не вздыхает. Честно? Всё вот это – уже не впервые. «Разговор» протекал похожим образом и в прошлый визит Сонджэ. И в тот, что был до этого. Теперь все их разговоры так протекают – неизменно напичканные похабными предположениями, скабрёзными шуточками, риторическими вопросами и сальными, не обременёнными вуалью подкатами. Меняются только детали и степень откровенности, с которой Сонджэ фантазирует о происходящем между Шиином и Баку. Последний иногда отходит на второй план в сочинённых сюжетах. А иногда – когда Сонджэ пытается выковырить из Пэкчану хоть крупицу эмоций, – возвращается на первый. (Количество окурков примерно одинаковое всякий раз, но точно никто не считал). – Знаешь, что я сделал бы с Шиином? – мечтательно спрашивает Сонджэ в понедельник, – Повесил бы его к себе на ключи. Как брелок. Прикинь, если бы он был размером с палец? Вот же сучонок. Я держал бы его в кармане – голенького, – кормил ягодами с рук и гладил. Не часто, только иногда. Он бы мёрз, ему пришлось бы ждать внимания и ластиться к моей ладони. Вуф, у меня аж мурашки! Зря рассказал, теперь не успокоюсь. Ты ведь не против, если я подрочу? Во вторник Сонджэ сообщает: – Говорят, Шиин дождался пробуждения своего спящего принца. Помнишь коматозника того? Очнулся от спячки, взбодрился. Радости-то сколько. Он ничё такой. Думаешь, Баку уступит? Отдаст Шиина этому типу? Среда, и Сонджэ хмурит брови, глядя в потолок и прикидывая: – Или у них будет этот, как его, тройничок? Без твоего участия? В четверг Сонджэ облизывается, не обращая никакого внимания на медбрата, пришедшего менять бинты и катетеры: – Думаешь, если Шиин сядет на лицо, под его пышными ляжками можно задохнуться? Баку бы понравилась такая смерть? Это в его вкусе? В днях недели Пэкчану теперь не очень ориентируется. С некоторых пор. Так что, может быть, порядок этих историй немного другой. Но да, всё верно: Сонджэ приходит каждый день. И одно Пэкчану знает точно: он сел бы на лицо Сонджэ, если бы это заставило того заткнуться. Жаль, мешает гипс. К тому же, никто не гарантирует, что при таком повороте событий наступит долгожданная тишина. Скорее всего, Сонджэ продолжит нести всю эту чушь где-то у Пэкчану в глубине. Ну, чушь хотя бы станет менее разборчивой. – Остыло, конечно, но ты всё равно поешь, – говорит Сонджэ в пятницу, держа наготове ложку с кашей (той же рукой, что держит сигарету), – Ты что думаешь, Шиин такую задницу отрастил себе, голодая? Давай с тобой тоже такую отрастим. Там, глядишь, и Баку к тебе вернётся. В кашу нападал пепел. Но и без этого Пэкчану совсем не хочет есть. Он очень, очень хочет, чтобы Сонджэ свалил ко всем чертям. У него же бывают выходные? И всё же, когда тот уходит, до следующего дня оставляя Пэкчану наедине со своими мыслями, всё становится еще хуже. Хотя, казалось бы, куда уж. *** Церемония прощания прошла паршиво. Если, конечно, бывают прощальные церемонии, которые проходят на славу. В других культурах, кажется? Но не в этой. В этой – похоронный дом, траурный зал, чужие люди и симметричные, будто вырезанные ножиком для сыра многочисленные венки из белых и жёлтых цветов. Хризантемы и лилии: ажурные, упруго-свежие, а в самом центре – обрамлённая ими фотография. Глаза, смотрящие с неё – это слишком. Как никогда раскосые. Чарующие даже в такой обстановке. «Поганец», – подумал Баку, – «Будь ты проклят». Это он подумал уже после того, как его остановили. После того, как Готак отпустил. После того, как Шиин отошёл в сторону (но не убрал руку с плеча), и после того, как наскочивший маленькой отчаянной обезьянкой Джунтэ расцепил локти на шее и спрыгнул со спины. Смешные. Попросту нелепые. Он мог бы сбросить их с себя махом, всех троих. На что они рассчитывали? Запросто мог бы, и должен был. Вырваться, настоять на своём и доказать всем, как сильно они ошибаются. Да что в этом такого? Нужно было всего-то подойти ближе к траурной инсталляции (тупая, идиотская, бесючая бутафория! Кого хотели ей одурачить?). Сорвать дурацкие ленты с гроба, как бант с подарочной упаковки. Скинуть венки, поднять крышку и продемонстрировать присутствующим не примятые белоснежные подушки с кружевами по швам. Нету там Пэкчану. Нету, и всё – гляньте. Тут нечего обсуждать. Вы все обмануты, вы глупцы, вы собрались просто так. Вы зря отпросились с работы, зря прогуляли драгоценные уроки. Надо ж было так лохануться. Справедливости ради, запасной вариант всё же был. Баку был уверен, он необъяснимо чувствовал и готов был поклясться: либо в гробу пусто, либо стоящие за этим бессовестным надувательством сволочи подложили в него кого-то другого. Чужой труп – для достоверного веса и для отчётности. Бумажки, справки, всякая фигня – это ведь так важно. Эти ваши печати и подписи. Ни одна из них не смогла бы убедить Баку в том, что Пэкчану больше нет. Он не мог ни поверить в это, ни допустить этого. И он очень хотел, чтобы остальные воспринимали его веру всерьёз. Это как когда на свадьбе священник спрашивает: «Есть ли в зале кто-нибудь, кто против этого брака? Скажите сейчас или молчите вовек». Так вот, Баку не будет молчать. Он против. Против инсценированных похорон, против этого балагана. Он за то, чтобы розыгрышу пришёл конец. Уж извините. Как же Готак, Шиин и Джунтэ поняли, что он намеревается сделать? По выражению лица? Что, оно было настолько безумным? В любом случае – облепили, навалились, повисли. «Друзья» называются. Речь не о сериале. Шиин назвал по имени несколько раз (тщетно), а потом сказал тихо-тихо: – Не надо. Его мама здесь. – И что? – спросил Баку хрипом, а не голосом, – Пусть тоже узнает, что всё это – долбаный спектакль. Джунтэ стиснул локти сильнее в этот момент (он наверняка зажмурился от усилия). Готак ещё крепче впился пальцами в ворот пиджака. – Баку, – сказал кто-то из них, – Не делай этого. А потом Баку увидел женщину. Её чёрное платье, её очки и висящий на шее крест. Крест сверкнул, и – да ладно! Это же она угощала жареными пельменями в детстве, когда Баку заглядывал в гости к Пэкчану после школы. А ещё испекала маленькие рыбки пуноппан с шоколадом, когда – уже в подростковом возрасте – Баку и Пэкчану запирались вдвоём в его комнате. Она ведь тогда не подозревала (понятия не имела, представить не могла), что происходит за дверью. Баку тогда было совсем не до рыбок, хоть и пахли те вкусно. Просто Пэкчану пах вкуснее. «Здравствуйте, Госпожа. Давно не виделись». Он и без того чувствовал себя виноватым. Но Госпожа долго смотрела на Баку, прижимая платок к губам и не опуская взгляда, и что-то внутри него сломалось. А говорил вроде, что никогда не плачет. И вот, пожалуйста. Глаза поплыли, и всем стало понятно, что удерживать Баку больше нет необходимости. Как же, как же Баку потом напился. Макколи – это такой напиток, похожий цветом на молоко, только крепкий. Его любит отец. Его наливали в соседнем зале (так принято), и, кажется, после девятой чашки Баку решил: ладно. Ладно. Он всё-таки не будет портить момент. Раз уж всем так хочется горевать, заливаться слезами, упиваться скорбью – да пожалуйста. А он будет стоять на своём. Молча, без всяких демонстраций. Шиин сидел рядом, не прикасаясь к алкоголю, только передавая чашки Готаку одну за другой. Он сказал, что нужно прожить это. Как он высказался: «всё это». Нужно принять, а потом прочувствовать, а потом отпустить. Мелкий; нашастался к своим психологам, понахватался цитаток. Что он может знать? К тому же, легко ему говорить. Этот его Сухо. Этот его парень. Он просто взял и вернулся к Шиину. Взял – и вернулся! Очнулся, восстал из мёртвых (спящих). И только дураку не понятно, что на похоронах Шиин прилагает неимоверные усилия, чтобы не улыбаться, мыслями уходя к Сухо. Чтобы не проверять телефон. Чтобы не сорваться с места в больницу, где его ждут. Баку не дурак. Неважно, что там говорят IQ-тесты. И он рад за Шиина. Правда, искренне рад, и он совсем его не винит. Если честно, на это совсем нет времени. – Ты в порядке? – сочувственно шепнул Джунтэ, обнимаемый пьяным Готаком. – В полном, – ответил Баку. Ещё бы, ведь он твёрдо намерен отыскать Пэкчану. Живого, разыгравшего свою смерть, подлого, хитрого, наиживёхонького Пэкчану. Баку отыщет его, и, скорее всего, тут же набьет ему морду. Где бы тот ни был. Даже если для этого придётся отправиться на тот свет. Баку этого лживого проходимца из-под земли достанет.