Приключения, любовь и судьбы героев мира клинка

Вспышка энцефалита обрушилась на Японию как гром среди ясного неба, будто проблем на их веку и без того было недостаточно. Люди умирали один за другим, особенно в деревнях и посёлках, почти не имея возможности получить помощь. К ним либо не успевали, либо попросту не ехали доктора — об этом Шинобу говорила с грустью и заметной долей ярости, импульсивно желая бросить всё и всех и уехать в ближайшую деревню, чтобы помогать выхаживать больных. Канаэ тоже порывалась так поступить, но Санеми прямо и бескомпромиссно высказал всё, что думал по этому поводу: совершенно искренне, как всегда, не фильтруя ни одного произнесённого слова. Во всей этой суматохе отродья Кибуцуджи тоже стали наглее, яростнее и кровожаднее: отчаявшиеся и напуганные люди перестали думать об иной опасности, желая лишь поскорее найти помощь и лекарства от смертельной хвори. Тут-то их и поджидали демоны. Им даже не приходилось выслеживать добычу: та сама шла в руки — тёмными дворами, пустыми дорогами и лесными тропами. Потому работы у истребителей стало даже больше. Патрули, миссии, сражения с разного рода демонами — всё это не давало ни спокойно выдохнуть хотя бы на время, ни перевести внимание на более приятные вещи. А приятных «вещей» в жизни Санеми Шинадзугавы стало гораздо больше. — Ты почему не спишь? — громче и резче, чем рассчитывал, произнёс Санеми. В последнее время его жена, хашира цветка, вставала до рассвета. До пробуждения беспокойно ворочалась, а иногда и вовсе теряла сон. Шинадзугава знал — сам не спал и почти не смыкал глаз, когда видел, что Канаэ пытается скрыть от него своё бодрствование. И в последнее время она старалась делать это чаще, чем изрядно злила. Когда Санеми спрашивал причину её плохого сна, она улыбалась, отмахивалась и говорила дежурное «всё в порядке», а он и знать не знал, как помочь. — Уже выспалась, — с усталой улыбкой, в которую Санеми ни на секунду не поверил, ответила Канаэ. — Врёшь. Спала несколько часов, а вчера была на миссии, — с бессильной яростью прошипел сквозь зубы Шинадзугава. Канаэ пожала плечами и ничего не ответила, переводя затуманенный взгляд за окно. До восхода ещё было несколько часов, и даже девочки поместья в это время ещё спали, хоть и вставали раньше всех. Санеми устало провёл ладонью по лицу, сгоняя последние остатки сонливости. Ему некуда было спешить сегодня — впрочем, как и Канаэ, — однако он тоже поспешил подняться с футона, чтобы скорее заняться тренировкой и другими делами. Завалить себя занятиями, которые с лёгкостью мог бы и отложить. Но мысли не давали покоя. — Ты не спишь которую ночь, — раздражённо произнёс Санеми, впиваясь взглядом в спину жены, — чтоб не смела идти на миссии в таком состоянии. Да, возможно, он звучал грубо, но это были единственные доступные ему слова, с помощью которых он хотел до неё достучаться. Он знал, что Канаэ Кочо не так проста, как кажется на первый взгляд. Но то, как она порой может быть упряма, стало для него открытием. Он и упрямство её любил, что есть сил. Но иногда это заставляло его в бессилии сжимать кулаки. — Шинобу уже сделала мне настойку. Всё в порядке, — она обернулась к нему, улыбнувшись краешком губ, — буду принимать перед сном и спать, как младенец. Шинадзугава фыркнул. Будто настойки могут что-то по-настоящему решить. Нет, в талантах сестрицы Кочо он не сомневался: та и мёртвого на ноги поднимет своими лекарствами, однако причина, по которой Канаэ не спала и на глазах становилась собственной тенью, так и не была найдена. К слову, Шинобу это тоже беспокоило, и этот факт по крайней мере заставлял Санеми не чувствовать себя так одиноко и нелепо в своей панике. — Эта… болезнь, — начал он неуверенно, запустив пальцы в шевелюру, — слышал, что хворь заставляет терять сон. Он смотрел в одну точку, не желая пересекаться взглядами с Канаэ, ведь знал, что увидит на её лице. Попытку его успокоить, пустить пыль в глаза и не говорить главного: с ней что-то не то. И дело было не только в бессоннице. Всё началось раньше, и он это заметил. Она думала, что может скрыть от него плохой аппетит, слабость в теле или плохое настроение, но Санеми всё видел. Видел и ощущал, как раздражение вперемешку с диким, неконтролируемым беспокойством за неё занимает всё пространство у него в голове. Он услышал её приближающиеся шаги и то, как она старается сесть рядом, усталым движением гладя его по руке. В ином случае он бы разомлел от её прикосновения, желая здесь и сейчас сгрести её в свои объятья и не выпускать из комнаты до того, как всё поместье не проснётся. Но сейчас это рождало лишь большую тревогу. Потому что он кожей ощущал, что движения Канаэ тяжёлые, вымученные и усталые. Что она прикасается к нему для того, чтобы скрыть реальное положение вещей. — Дело в большом количестве демонов. Сейчас их стало ещё больше, и это заставило моё тело устать, — она нежно поцеловала его в щёку, — вот и всё. Всё пройдёт, как только я наберусь сил. Шинадзугава кивнул, не поверив ей ни на йоту. Спустя время они вышли к завтраку, который приготовила им Аой. Девочки всё ещё с некой настороженностью относились к «новому члену семьи» Кочо и избегали прямого взгляда Шинадзугавы за столом. Особенно самые младшие. Санеми даже выучил их имена, но те всё ещё убегали в страхе каждый раз, стоило ему появиться в поле зрения. Канаэ это казалось забавным и временным, но Санеми ощущал себя каким-то монстром. Вот и сейчас помощницы поместья быстро поели и спешили ретироваться из столовой, пока их госпожа с супругом только садятся завтракать. А ведь он хотел у них спросить кое-что. Ему ведь не показалось. Канаэ помимо сна потеряла всякий аппетит и, возможно, упрямо его обманывала всякий раз, когда говорила, что успела поесть и сейчас не голодна. Они сели за стол, и Санеми, стараясь действовать скрытно, сосредоточил всё своё периферическое зрение на Канаэ, которая, подтверждая его опасения, лишь ковыряла еду. — Невкусно? — спросил будто невзначай. И сам пытался не смотреть так явно. Ложь он умел улавливать и по тону голоса. — Вкусно, просто… — Канаэ явно подбирала слова, чтобы не вызвать подозрений, — видимо, из-за того, что плохо спала, и аппетита нет. Звучит реалистично, несмотря на то, что это чушь собачья. Беспокойство росло с каждой её брошенной фразой и постепенным увяданием. Шинадзугава больше всего боялся, что хворь доберётся и до поместья бабочки. Доберётся до его жены. Ведь, несмотря на то, что истребители были сильны и здоровы, они всё ещё оставались людьми. А человеческое тело уязвимо перед болезнями. Покончив с завтраком и бросив последний за это утро взгляд на Канаэ, Шинадзугава попрощался и собрал необходимое для рутинной тренировки с Томиокой. С тех пор как Столп воды закрутил с младшей Кочо, Санеми вынужден был проводить с ним больше времени, чем когда-либо рассчитывал. Признавать не хотелось, однако это времяпрепровождение было не таким уж и плохим, как казалось на первый взгляд. Они всё чаще проводили тренировочные сражения, не отказывались от парных миссий и даже… Санеми раздражённо вздохнул, вспоминая прошлые выходные. Даже ужинали вчетвером и ходили на что-то вроде… совместных прогулок. Шинадзугава никогда бы в этом не признался и даже пригрозил набить морду Узую, когда тот со смехом и гадкой улыбочкой предположил что-то про двойное свидание. Но сегодняшний день, а точнее — встреча с Томиокой, должна была быть полезна и с другой стороны. Он должен что-то знать. Наверняка эти голубки — Кочо-младшая и Водяной столп — обсуждают все новости и наблюдения. Состояние Канаэ Кочо не могло пройти стороной, и Гию наверняка что-то знал. Что-то, что от него, от Санеми, всячески скрывают. — Доброе, — бросил он на привычные приветственные слова Томиоки. Тот выглядел… как обычно. Шинадзугава бросил быстрый взгляд на товарища, с ужасом понимая, что и его состояние старается оценить. Ввиду обстоятельств так происходило, естественно, с Канаэ, с Кочо-младшей, с Аой Канзаки — хоть он в этом и не признается, — даже с малявками Киё, Нахо и Суми. А теперь к этому списку добавлялся и хашира Воды. Он точно размяк и превратился в болвана. — Начнём без лишней болтовни, — словно самому себе, бросил Шинадзугава, доставая тренировочную катану. — Начнём, — размяв плечи, сделал то же самое Томиока. Первый выпад Томиока отбил легко. Шинадзугава только раскачивался, вспоминая все их прошлые тренировки и то, как быстро соперник учился угадывать его движения. Шинадзугава нехотя уделил внимание его стойке и быстроте реакций — всё, как прежде, ничего не ухудшилось. Томиока не сбился, не дрогнул, не повёл плечом, не сделал ничего из того, за что Шинадзугава мог бы зацепиться взглядом и подумать, что большее количество миссий в последнее время отразилось не только на Канаэ, но и на других. Но нет. Лишь Канаэ объясняла своё болезненное состояние усталостью от навалившейся работы истребителя. Столп воды двигался до отвращения собранно. Санеми раздражённо выдохнул и ударил сильнее. Томиока принял удар, отступил на шаг и тут же вернул выпад. Сил у него не убавилось, реакция не просела. Дыхание ровное, взгляд пустой — как обычно, — движения такие же, как всегда. Он снова пошёл в атаку, будто мог выбить из Томиоки нужный ответ силой. Ведь тогда бы Санеми точно успокоился, наконец поверив во все заверения своей жены. Но этот водяной болван вообще, кажется, только сильнее врастал в землю всякий раз, когда его пытались сдвинуть с места. — Как там у вас? — бросил Санеми, сам не до конца понимая, зачем вообще открыл рот. Томиока отбил удар и моргнул. — У нас? — Ну да, — огрызнулся Шинадзугава, теряя терпение. — У вас. Томиока остановился, вперившись взглядом в лицо Шинадзугавы, на котором уже проявлялись первые признаки грядущего взрыва. — Ты хочешь узнать, как дела у нас с Шинобу? — спросил Томиока. Санеми на секунду замер. Глазное веко задёргалось, а зубы заскрипели от напряжения, с которым Шинадзугава их стиснул. — Да мне плевать, что там у вас с Шинобу! — рявкнул он. — Просто спросил. Из вежливости. Томиока посмотрел на него ещё внимательнее и, кажется, ещё сильнее удивился. — Из… вежливости? Шинадзугава с чувством ударил себя ладонью по лбу. — Всё. Завали. Он резко поднял катану и снова пошёл в наступление, не оставляя Томиоке ни шанса продолжить этот позорный разговор. Тот, к счастью, спорить не стал: просто снова перехватил оружие удобнее и принял бой, как будто ничего странного только что не произошло. Несколько минут они двигались молча. Дерево стучало о дерево, подошвы скользили по земле, дыхание становилось тяжелее, а внутренний вопрос сидел где-то под рёбрами и раздражал не хуже занозы. Шинобу должна была знать хоть что-то. Раздражало и то, что Томиока тоже мог знать, ведь снюхался с младшей. Эти голубки, чтоб их, теперь обсуждали между собой всё подряд. Он отбил очередной выпад слишком резко, почти выбив тренировочную катану из рук Томиоки. — Кочо что-нибудь говорила? — наконец спросил он грубо. Томиока снова посмотрел на него. Санеми скрипнул зубами. — Младшая, — раздражённо уточнил он, — про Канаэ. Она что-нибудь говорила? Замечала что-нибудь… странное? Тренировочный соперник остановился, потупив взгляд вниз. Что-то явно припоминая, доставая из закромов памяти недавние разговоры со своей возлюбленной. А может, наивно полагая, что попытается сохранить в секрете то, что Санеми Шинадзугава имел право знать. Имел. Право. Знать. Что происходит с его женой. — Шинобу немного беспокоится за сестру. Говорит, что та себя слишком сильно загнала, — Томиока вновь поднял тренировочную катану, готовясь к удару, — на этом всё. Санеми фыркнул, всеми силами пытаясь унять вспыхнувшую ярость внутри. В конце концов, этот болван не виноват в том, что ничего путного не знает. Вряд ли скрывает что-то — Шинадзугава бы сразу понял, — а вот скудная информация у него имелась. Только ничего это в сущности не меняло и на главный вопрос не отвечало. — Всё на сегодня, бывай, — раздражённо бросил Санеми, так и не продолжив внезапно закончившийся тренировочный бой. Настроения продолжать этот фарс не было. За неимением других дел — потому что совсем недавно сам вернулся с трудной многодневной миссии, — Шинадзугава поплёлся в поместье бабочки, перед этим желая заглянуть к почтенному главе. Цель одна — замолвить словечко за Канаэ и попросить не давать ей повода покидать дом надолго. А лучше вовсе лишить на какое-то время возможности рисковать собственной жизнью. Возможно, он многого просит и слишком сильно надеется на невозможное. Но бездействовать он не мог. Как и допустить ситуацию, где вновь оказывается перед лицом потери дорогого и любимого человека. Он вспомнил моменты, как дежурил у её спящего тела, пока рана на её боку рисковала высосать из Канаэ жизнь. Нет, такого он больше не хотел допускать. А потому нужно было что-то делать. Он уже практически дошёл до нужного места, когда заметил знакомый силуэт, разговаривающий с почтенным главой. Это была Канаэ. Санеми навострил весь свой слух, пытаясь разобрать их разговор, одновременно с этим внимательно наблюдая за своей женой. Он мог бы прочитать по губам то, о чём она говорит, но сам стоял слишком далеко. Его бесило то, что ничего не мог понять и услышать. Спрятавшись за деревом, он попытался не слишком злиться на громких птиц, шум ветра и привычные звуки окружающей природы, которые теперь, по ощущениям, были громче любого грохота. Он отступил на шаг назад, желая переместиться поудобнее, и наступил на ветку, хруст которой донёсся до ушей хаширы цветка. В ином случае он бы гордился её осторожностью и чутким слухом. — Кажется, у нас появился ещё один собеседник, — как всегда, с тёплой улыбкой заметил почтенный глава. Слепец, а всё туда же. — Санеми-сан, — Канаэ помахала ему рукой, но лицо выдало растерянность. Санеми со злостью подумал, что эта лиса попытается вновь обвести его вокруг пальца, делая вид, что «ни о чём таком и вовсе не говорила почтенному главе» — миссию, наверняка, обсуждала. Шинадзугава уверенно шагнул вперёд, желая послушать её версию событий. Но её не последовало. Канаэ тепло попрощалась с главой и, взяв за руку Санеми, направилась в сторону поместья бабочки. Сначала он опешил, теряя бдительность — ведь так происходило всякий раз, стоило Канаэ с нежностью к нему прикоснуться, — но затем, тряхнув головой, вспомнил то, зачем в принципе сюда пришёл. — И о чём вы говорили? — ровно спросил Санеми, сплетая их пальцы в привычном жесте. — Надеюсь, о том, что в ближайшее время никуда дальше рынка ты не пойдёшь? Канаэ засмеялась. И хоть её смех и улыбка растапливали сердце Шинадзугавы, заставляя забыть о том, что он вообще-то озабочен проблемами и зол на неё за скрытность, всё же он заметил, что бледность ещё не сошла с её лица. А взгляд всё такой же усталый, сонный и тяжёлый. — Откровенно говоря… да, попросила не ставить меня в патрули деревень какое-то время. Санеми выдохнул. Не идеальный, конечно, ответ. Ей бы вообще на долгое время забыть дело истребителя и хаширы, разобраться со здоровьем и встать на ноги. Хворь, распространяющаяся в Японии, охотно прицепится к ослабшему телу. Но больше всего его беспокоило, что Канаэ может уже заболела. А это было бы очень и очень плохо. Он уже успел повидать, что бывает с заражёнными. Головная боль, бессонница, спутанность сознания, тошнота и рвота. Судороги, лихорадка и смерть. Начинается всё, как правило, с усталости и утомляемости. Продолжается потерей сна и аппетита. Канаэ в последние несколько дней изрядно заставила его переживать. Успокаивало лишь то, что младшая сестрица Кочо — знаток медицины. И не проглядела бы хворь. А может, она и не проглядела, просто ему, как всегда, ни о чём не говорят. — Мне уже лучше, правда, — поспешила успокоить его супруга, пытаясь найти зрительный контакт, — сегодня проведём вечер вместе? Её искренняя радость и надежда заставили его на какое-то время забыть обиды и беспокойства. Он сильнее сжал её руку в своей ладони, желая показать, как сильно ему хотелось поскорее перенестись в этот вечер. Может быть, скорый отдых и правда немного сгладил усталость, но Канаэ стала выглядеть лучше — появился долгожданный румянец, блеск в глазах и желание что-то делать. И не просто «что-то», а проводить с ним время. Шинадзугава с предвкушением подумал о грядущем вечере. Они давно не оставались наедине… в привычном для супругов смысле. Миссии, демоны, непривычная активность последних выматывала и не допускала ситуаций, где супруги могли в полной мере наслаждаться друг другом. А когда это время возникло, Канаэ стало нехорошо. Потому Санеми уже изрядно истосковался по её прикосновениям и с явным желанием ожидал того времени, когда это случится. Они поужинали, и Санеми с радостью и облегчением заметил, что аппетит у Канаэ всё-таки появился. Когда вечер опустился на поместье, а в коридорах зажглись керосиновые лампы, Санеми в предвкушении уже ждал свою супругу в их общей спальне. Воспоминания подкидывали забавные картины: было время, когда проводить ночи в поместье бабочки было чем-то неприличным, ведь хозяйка поместья не сразу рассказала домочадцам, что их знакомый неотёсанный истребитель теперь не просто приходящий в гости напарник. Он со злорадной улыбкой вспоминал реакцию младшей Кочо на его постоянное присутствие. Всё бы отдал, чтобы пережить это вновь. Правда потом, после того как узнал, что они с Томиокой Гию будут почти роднёй, улыбка быстро сошла и с его лица. Канаэ бесшумно вошла внутрь, одетая в ночную юкату. Волосы струились вниз по её телу, а на лице всё так же виднелся лёгкий румянец, который в свете керосиновых ламп становился ещё теплее. Санеми подавил резкое желание подскочить и схватить её своими грубыми руками. Терпение — вот чему стоило поучиться. И выдержке. В конце концов, они уже были вместе много раз. И каждый из них был незабываемым для него. — Прости, что заставила волноваться… — Канаэ села рядом, проводя своей рукой по его плечу. — Шинобу вновь осмотрела меня. Это не похоже на ту болезнь. Всё-таки она тоже об этом думала и переживала. Санеми в бессилии сжал кулаки. — Что это тогда? — спросил он, беря в свои ладони её руку и поднося к губам. Канаэ грустно улыбнулась. — Я не знаю. Но, честно говоря, не стоит нам об этом переживать. Может, она и права. Может, действительно переутомилась, и никакая хворь не прошла сквозь отменное здоровье и натренированное тело. Шинадзугава почти ощутил, как внутренне ослабляется напряжённый узел. Он провёл губами по костяшкам её пальцев. Канаэ тихо выдохнула, зарываясь другой рукой ему в волосы. — «Не переживать», — беззлобно передразнил он, не отпуская её руки, — будто это вообще возможно. — Для тебя? — Канаэ мягко улыбнулась. — Наверное, нет. Санеми хотел возразить, но Канаэ коснулась его щеки, и слова потеряли всякий смысл. Сейчас его жена рядом с ним. Целая и невредимая. Относительно здоровая, и это главное. Он научился вовремя останавливаться и не цепляться к словам, уводя мысли в правильное, приемлемое русло. Первый поцелуй за этот вечер вышел осторожным. Канаэ прикасалась своими губами к его щеке, носу, губам, шее. Проводила поцелуями, оставляла обжигающее ощущение под прикосновением, словно извинялась за все пережитые тревоги последних дней. Санеми был готов простить ей всё на свете — лишь бы оставалась такой же живой, нежной, любящей и любимой им до одурения. Ему вдруг захотелось её помучить в отместку. Не отвечая на ласку сразу, как это делал всегда, всё время, что они были вместе. На какую-то жалкую долю мгновения ему даже хватило выдержки, чтобы не поддаться. Но затем он всё-таки притянул её ближе, прижимая к себе крепче, и поцеловал уже по-настоящему. Канаэ тихо рассмеялась ему в губы. — А тебе всё смешно, — ворчал он, но сам нисколько не злился. Санеми провёл ладонью по её спине, чувствуя под тонкой тканью ночной юкаты знакомое родное тепло. Всё лишнее медленно отступало: тревожные разговоры, вспышки болезни, деревни, демоны, недомолвки, проклятое ощущение, что от него снова что-то скрывают. Мир сузился лишь до его жены. До Канаэ. Санеми коснулся губами её щеки, задержался у виска. Он медленно спустился поцелуями ниже, к линии челюсти, к шее, где её кожа была особенно нежной. От его действий дыхание Канаэ становилось глубже и шумнее. Санеми на мгновение улыбнулся, не отрываясь от её шеи. Наконец-то. Наконец-то он мог думать только о ней. Как её пальцы сжимаются на его плечах, как она расслабляется и растворяется в его прикосновениях. Разум окончательно покинул его голову, и он уже почти полностью и сам растворился в их ласках, как почувствовал, что Канаэ вдруг напряглась. Её тело под его ладонями стало жёстче, он перестал слышать её глубокое дыхание, а пальцы, только что цеплявшиеся за его плечи, вдруг резко упёрлись ему в грудь. — Канаэ? — он тут же отстранился. На лице за один миг не осталось и следа прежнего румянца. Канаэ побледнела так резко, что Санеми ощутил, как внутри него всё обрывается. Она зажала рот рукой, широко распахнула глаза и, не успев даже ничего сказать, вскочила с места. — Канаэ! Но она уже бросилась к выходу. Он последовал за ней, ощущая в ногах знакомую свинцовую тяжесть. Вновь всё повторяется — даже не так, ухудшается. Санеми остановился за закрытыми сёдзи купальни. Туда Канаэ вбежала, вся бледная, зажимая рот рукой. Её очевидно тошнило, и случилось это так внезапно, что Шинадзугава сразу подумал самое страшное. Началось. Болезнь даёт о себе знать. Может, младшая сестрица Кочо и правда проглядела первые симптомы, списав всё на переутомляемость, но на самом деле Канаэ больна. Той самой хворью, что скосила немалое количество людей по всей Японии за последние дни. Дела обстояли очень плохо. Последующая суматоха даже не ощущалась. Он быстро позвал на помощь, Шинобу быстро определила Канаэ в больничную койку, запретив строго-настрого её посещать. Будто ему на это не плевать. — Говорю тебе, Шинадзугава, — Кочо-младшая стояла перед ним в марлевой маске и медицинском переднике, угрожающе сверкая глазищами, — если я увижу тебя рядом ещё раз, я вгоню в тебя конскую дозу успокоительного, и ты проспишь несколько дней мертвецким сном за закрытой дверью! Она не шутила. Даже если бы и сил не хватило с ним совладать, подмешала бы свой яд ему в еду или питьё. Знал он Кочо-младшую как облупленную. — Мне. Нужно. Её. Видеть, — отчеканил он, делая шаг вперёд, вырастая перед хрупкой фигурой огромной тенью. Совсем забывая, с кем имеет дело. — Сделаешь ещё шаг — лишишься пальца! — Госпожа Кочо! — малявки за её спиной беспокойно завизжали. — Вы все меня бесите!!! Санеми взвыл, как раненый медведь, и, развернувшись, тяжёлым шагом вышел за главные сёдзи поместья. Ему нужно было подышать свежим воздухом. Набраться мыслями и подумать, как обвести вокруг пальца заносчивую, мстительную стрекозу. И правда ведь палец отрежет, станется с неё. Так ничего и не вышло. Никаких скрытых путей, чтобы увидеть жену, он не нашёл, и так продолжалось несколько дней. Окна со стороны сада были задёрнуты. Дополнительные выходы в поместье закрыты. Шинобу постаралась, чтобы карантин соблюдали все, и теперь тревожная новость о том, что одна из Хашира заболела той самой болезнью, просочилась в умы всех причастных любого ранга. Другим хватало ума держаться от поместья подальше, а даже если и требовалась медицинская помощь, их клали совсем в противоположное крыло, закрыв дополнительные спальни и переоборудовав их в палаты. Минато, чёртов, Кочо даже имел право заходить к Канаэ в палату, а он, Санеми, — нет. Это заставляло его уж совсем слетать с катушек. — Он на кой хрен здесь забыл? — Шинадзугава небрежно указал большим пальцем за своё плечо, прислонившись к стене. — Попрошу. Я тут на правах медицинского работника, — ровным тоном ответил братец Кочо, натягивая марлю на лицо. Санеми ещё не забыл, как тот пытался прибрать поместье в свои ушлые ручонки. — Я на правах её мужа, — процедил Санеми, кивая в сторону закрытой палаты, — или это, по-твоему, ниже твоей тряпки на морде? — Шинадзугава-сан, — устало влезла Аой, — идите подышите воздухом в саду. Может, и стоило. Сейчас всё было особенно тревожно. В последние два дня Канаэ совсем потеряла аппетит. Судя по кратким пересказам Шинобу, которая тоже очень боялась за сестру, Канаэ чаще стало тошнить, и ко всему прочему добавилась головная боль. Всё, как и у других во время этой проклятой болезни. Санеми не мог найти себе места. И сегодня к ним должен был прийти лекарь. Более опытный и знающий, кто мог с точностью подтвердить или опровергнуть наличие той страшной хвори. Прошло невообразимое количество времени, прежде чем этот лекарь заявился, нацепил всё своё защитное шмотьё и пробрался туда, куда Шинадзугава не мог пройти мыслимыми и немыслимыми путями. Перед глазами представлялось её исхудалое, бледное лицо. Как же ему было невыносимо быть так далеко, без возможности быть рядом и помочь хоть как-то. Минуты превращались в невыносимо долгие часы. Хвалёный лекарь пробыл за закрытыми сёдзи невообразимое количество времени, за которое Санеми успел переругаться абсолютно со всеми жителями поместья бабочки, включая Томиоку, который притащился сюда сразу после миссии. Будто тут народу мало. Санеми уже был готов снова пытаться пройти мимо наблюдающих за ним помощниц, Аой и Томиоки, как из палаты Канаэ вышли лекарь и Шинобу. Их озадаченные и задумчивые лица почему-то его взбесили. Нужно говорить сразу и как есть. Если она… Если она умирает, он должен об этом знать здесь и сейчас. Чтобы в дальнейшем не терять ни минуты, ни секунды, — больше не терять ни одного мгновения врозь, — и украсть у оставшегося времени радость быть вместе. — Вы супруг? — спросил лекарь, обращаясь к нему. — Господин Аизава, позвольте я… — ДА ЧТО ТАМ ТАКОЕ! — Шинадзугава не удержался, протискиваясь внутрь палаты, совершенно не церемонясь и не переживая, что толкнул лекаря и не дослушал всё то, что ему хотели сказать. Наверняка что-то про то, что лучше не ходить к ней, иначе сам заразится. Пусть так. Ему и сдохнуть не жалко, если цена — вновь быть рядом с женой. Он ворвался внутрь и на мгновение замер на пороге палаты, анализируя увиденное. Канаэ сидела на футоне, прислонившись спиной к стене. Она действительно похудела — острые ключицы проступали сквозь ткань юкаты, лицо казалось бледным и осунувшимся, под глазами залегли тени. Санеми почувствовал, как горло сдавило спазмом, а к глазам подступила влага. Он медленно шагнул к ней, боясь услышать то, что разобьёт его мир вдребезги. Он уже представил всё. Как она скажет ему тихим, обессиленным голосом, что доктор подтвердил страшную болезнь. Как она попросит его быть сильным. Как скажет, что шанс есть, но он мал — слишком мал, судя по тому, как один за другим угасали люди в последние дни. Как она будет улыбаться ему напоследок, чтобы он запомнил её счастливой. Он сел на стул рядом с ней, сгрёб её руки в свои ладони и опустил голову, не в силах смотреть в глаза, где вот-вот увидит прощание. Канаэ мягко, как и всегда, провела ладонью по его растрёпанным волосам, и он вздрогнул от этой ласки. Когда она заговорила, её голос звучал ровно, совсем иначе, не так, как он представлял это в своём воображении. — Как странно, Санеми-сан. Я думала, подобное состояние окрыляет и делает женщину прекрасной и воздушной… но это оказалось совсем не так. Он поднял голову, найдя её взгляд, где не нашлось места для боли, которую Санеми ожидал видеть. Не было и страха, который испытывал в это же мгновение сам. Там плескалась глубокая, тёплая нежность. — Я ничего не понимаю, — выдохнул он хрипло. Канаэ улыбнулась и сжала его пальцы в ответ. — Я жду ребёнка, Санеми-сан. Мы ждём его. У нас будет дитя. Сердце Санеми замерло и следом забилось так, будто сейчас разобьёт все рёбра. Не смея верить, боясь, что это лишь очередной кошмар, он не нашёл ничего лучше, чем переспросить, глупо упираясь взглядом в её лицо. — Что? — его голос сорвался на шёпот. — Канаэ... ты… — У нас будет дитя, Санеми-сан, — размеренно, по слогам, чтобы даже он лучше понял, Канаэ повторила свои слова. Тьма, которую он носил в себе все эти дни, рассыпалась. На её месте вспыхнул свет — такой ослепительный, что у него закружилась голова. Он стиснул её пальцы в своих ладонях, чувствуя, как дрожат руки. Санеми ослабил хватку, боясь причинить ей боль, и в следующее мгновение забыл обо всём на свете. — Канаэ! — его голос окреп, сорвался на вопль, и он рванул её к себе, прижимая к груди так отчаянно, будто хотел вобрать её в себя целиком. В первую очередь он был счастлив, что все его страхи не оправдались. Что тот кошмар позади и никакая болезнь не собирается забирать у него его жену. Следующей мыслью было осознание того, что только что сказала Канаэ. Ребёнок. Страх с новой силой окутал его с ног до головы, но Санеми старался не подавать виду. Он обо всём подумает потом, тысячу раз браня себя заранее за то, что отец из него наверняка будет так себе. Всё это было сейчас неважно, ведь Шинадзугава был по-настоящему счастлив. — Шинадзугава! — сёдзи с жалобным скрипом распахнулись, и в проёме возникла разъярённая Шинобу, сверкая глазами из-под марлевой повязки. — ОСТАНОВИСЬ НЕМЕДЛЕННО! ТЫ ЕЁ РАЗДАВИШЬ! Она влетела в комнату, готовая силой оттащить его от сестры. Канаэ слабо рассмеялась, положив ладонь ему на грудь и попытавшись отстраниться, но он не отпускал её. — Прости, — выдохнул он, обращаясь к Шинобу, но даже в его голосе не было ни капли раскаяния. Он благоговейно ослабил хватку и перевёл взгляд на её живот, прикрытый тёплым одеялом. Кошмар остался позади. Дальше он почти ничего не слышал, как дурак, совершенно отрешённо смотря на самое прекрасное лицо на этом свете — лицо Канаэ Кочо. Вокруг хлопотала её сестра, позади старый лекарь проговаривал рекомендации и строго-настрого запретил выходить из поместья ввиду страшных обстоятельств во внешнем мире. Что-то ещё бубнил Минато Кочо, но Санеми ни до кого не было дела. Он был совершенно счастлив, и в ту секунду ему казалось, что большего счастья просто не существует. Что он дошёл до предела, за которым уже ничего не может быть. Однако он ошибся. Этот предел был преодолён в тот день, когда жена, обессиленная и уставшая, передала ему маленький свёрток с ребёнком, наконец успокоившимся после долгой истерики. Внутри свёртка была его дочь. Теперь сил, намерений и причин победить вселенское зло Кибуцуджи Мудзана у него стало намного больше.