Вальпургиева ночь

      Они были знакомы с детства.       Несмотря на различия в происхождении, социальном статусе их родителей и в многих других факторах, что детям совершенно не важны, они довольно быстро сдружились.       Рыженькая и нелюдимая девочка всегда была не от мира сего – мало говорила, а если и говорила, то какие-то странные вещи, что обычной благородной девице не было свойственно. Ещё она была невероятно мила в своей неловкости и в своём энтузиазме, когда говорила об архитектуре и неведомых в их веке идеях для транспорта.       Эта милая лопоухая девочка определённо была умнее своих сверстниц, да и некоторых взрослых тоже. Да вот только об этом говорить ни с кем не удавалось... Ни с кем, кроме одного зеленоглазого мальчика из простого люда, что был рождён в Вальпургиеву ночь, что был таким же странным в чужих очах, что рос без отца и был таким же пытливым, что и она сама.       С усилием собирая пышные кудри в хвост перевязанный красивым голубым бантиком, она прихватывала с собой все книги, которые могла уместить в дорожную сумку и убегала через окно, уходя на целый день в далёкое поле, где возле крепкого дуба уже ожидал её верный друг с которым они днями напролёт читали книги и разговаривали о чём-то умном, о чём-то, что взрослые не поймут, не то потому что не захотят, не то потому что не будут готовы услышать детский лепет.       Так шли месяца и годы, пока мальчик не стал статным юношей, девочка – миловидной леди, а их чувства переросли из дружбы в безмолвные обещания и тихую, не озвученную верность. – Коллетт, – немного нервно начал говорить молодой человек, осторожно убрав непослушную рыжую прядь с лица девушки. – Я скоро уеду. – В университет, так ведь? – Да. – На сколько? – На пять лет. – Ясно.       Она с некой тоской смотрит вдаль, невольно сжимая в кулаке ткань нежного платья. – Ты обиделась? – Нет, нет, нет, упаси Боже! Чего ты? Я... Я правда рада за тебя... Честно, – голос Коллетт невольно дрогнул, а глубокий лазурный взгляд стал ещё печальнее. – Просто... Мне бы тоже хотелось, но ты и сам знаешь, что меня не впустят...       Он кивнул, ведь прекрасно понимал положение дорогой подруги и будь хоть трижды она гением, её никуда не впустят, потому что женщина.       Брала ли за это злость? Ещё как, но не срываться же на дорогого человека за несправедливость их общества... Так ведь? – Генрих... Ты же вернёшься? – Обязательно! – Обещаешь? – Обещаю. – Точно? – Я вернусь как минимум для того, чтобы сделать тебя счастливой и чтобы поделиться новыми знаниями.       Коллетт улыбнулась и мягко положила голову на чужое плечо. За тот вечер они больше не сказали ни слова, а просто безмолвно наблюдали за закатом.       По-началу, Генриха восхищал университет и возможности, что открывались перед ним, лишь благодаря светлому уму. Однако, с каждым годом становилось его душе всё тоскливее и тоскливее, от скудоумия что сокурсников, что учителей. Будто и не было ничего нового и интересного в его жизни, кроме редких и скромных писем Коллетт, которые юноша с особой нежностью хранил у себя и на которые он старался отвечать так скоро, как позволяли ему те мгновенья, что не были заняты экзаменами и собственными попытками познать ещё неизведанное в столь сложной науке как медицина.       Однако, в последний год своего мучения знаниями письма от драгоценнейшей подруги было всё меньше и меньше, что не могло не беспокоить молодого лекаря.       Томилась одинокая душа в сомнениях и беспокойствах, покуда не вышел срок учёбы и не нужно было ему возвратиться в край родной, как и обещал своей милой подруге.       Слыша в туманной мгле лишь цокот верного скакуна, целитель выискивал взглядом знакомую яркую макушку, что не могла так просто не прийти встречать старого и верного друга. – Прошу прощения, любезнейшая фрау Агнес, – внезапно и обеспокоенно спросил у одной из бывших соседок врачеватель. – Не знаете ли вы, где сейчас находится Коллетт? Я нигде её не лицезрел... – А, ведьма та, что ли? – Pardon?.. – Рыжая та девка ведьмой оказалась. Казнь то завтра, кострище мужики то готовят к утру.       Ведьма... Казнь... Кострище...       Все эти слова казались такими неправильными, грубыми и неестественными, что Генрих сначала отказывался в них верить – считал, что произошла какая-то ошибка. Ну не может быть такого, что люди до сих пор верят в такую глупость! – А на каких основаниях её ведьмой заклеймили, фрау? – лекарь изо всех сил старался сдерживать медленно вскипающую ярость внутри души, с лёгкой досадой кусая себя за внутреннюю часть щеки. – Так подыхали все, кто с ней общался! Да и слишком много выкабенивалась та девка, что-то да лезла со своими советами, то с травами чё-то колдовала и снадобья какие-то чертовские делала, по старинным гримуарам... Ну точно Дьявола слуга!       Дослушивать Генрих старую леди не стал и сдержанно поблагодарив, ушёл прочь, не в силах удерживать пылающее чувство несправедливости внутри себя.       Кажется, впервые чувства брали над ним вверх, да настолько сильно, что первая же мысль стала мгновенным решением.       Он вытащит её и они вместе отсюда уедут в другие земли, где будет поспокойнее.       Дождавшись ночи, Генрих тихо пробрался в подвал ратуши, где, по слухам, сейчас и обитала милая подруга.       Незаметно выкрав у спящей стражи ключи и прокравшись во внутрь, будто ему о то ли сам Бог благоволил, то ли Сатана; он изумрудным взглядом принялся искать знакомые черты во мраке... И он нашёл, пускай не сразу смог узнать.       Бледная, без знакомых ярких веснушек, исхудавшая, будто неделями не ела ничего, кроме мерзкой и не особо питательной похлёбки. Тело закованное в тяжёлые цепи мелко дрожало от холода, а губы нервно вздрагивали, будто пытаясь что-то сказать, но голос был настолько тих, что не слышен даже в оглушающем безмолвии. На некогда гладкой коже красовались глубокие раны на лице и остальных участках тела, что было прикрыто разодранными и ветхими остатками платья. Вероятно всё это – следы от попыток добиться "ведьменского признания".       "Мерзость." – единственная мысль, что возникала при попытках просто осознать, что именно с ней могли сотворить эти нелюди.       Максимально тихо отворив дверь, лекарь услышал тихий шелест смешанный с звоном кандалов – Коллетт инстинктивно сжалась, будто ожидая очередного удара. – Чшшшш... Это я, Летти, не бойся, – юноша медленно и осторожно приблизился к деве, стараясь говорить одновременно тихо и нежно, параллельно, с помощью ключа освобождая от гнёта цепей. – Скоро это всё закончится, держись, пожалуйста...       В ответ девушка попыталась что-то промычать, но на слова просто не хватало сил. Возможно, даже пыталась выдавить из себя подобие улыбки, но во тьме всякое могло померещиться и утверждать наверняка – ничего нельзя было...       Не раздумывая, врач снял с себя плащ и укутал ею Коллетт – даже без измерений было очевидно, что вся она была неестественно холодной и лишняя одежда ей уж точно не помешает.       Юноша мягко взял "ведьму" на руки, аккуратно погладил по забыто мягким волосам и осторожно поцеловал в ледяной лоб – не столько чтобы подтвердить гипотермию, сколько немного успокоить девушку, показать, что он рядом.       Несмотря на Коллетт в руках юного врачевателя, прошмыгнули сквозь блюстителей закона они довольно быстро и незаметно, юрко подобравшись к скакуну.       Усадив девушку на коня, Генрих остановился, будто чувствовал, что ещё не закончил и что он обязан поставить точку в этой истории – жирную и бесповоротную.       Его матушка умерла несколько месяцев назад и у Коллетт тоже не осталось никого, кто бы мог её защитить или уберечь... Так... Что им терять?       Рука сама потянулась к факелу, а затем – к хлипким домам места, что когда-то было домом, но сейчас вызывало лишь омерзение и брезгливую тошноту.       "Вы хотели чтобы сгорела ведьма? Ну что же... Вы получите желанное кострище... Горите в Аду, твари."       За ними – объятое пламенем небольшое поселение. Впереди – неизведанная и пугающая дорога.       Сожалеет ли Генрих о том, что совершил? Ни капли.       Больше он никому не позволит измываться над самым дорогим ему человеком. Больше никто не посмеет назвать Коллетт ведьмой, ведь истинное зло больше никогда не будет дремлить.       Ну а пока что – обработать раны, привести в норму и убедить, что больше никакая напасть её не коснётся, ведь у каждого великомученика должен быть свой яростный мститель.