Воспитанный смертью.

Её собственная лаборатория встретила её привычным полумраком — свет сюда почти не проникал, потому что единственное окно было плотно завешено тяжёлой чёрной тканью, и лишь четыре свечи, левитирующих над черно-гладком мрамором на невидимых нитях, разгоняли тьму дрожащими язычками оранжево-жёлтого пламени. Воздух здесь был густым и неподвижным, пропитанным запахами, которые было невозможно спутать ни с чем другим: вековым пергаментом, истлевшей до состояния трухи, горькой полынью, которую Морта использовала для некоторых зелий, резким металлическим привкусом — тем самым, что остаётся на языке после определенных заклинаний, — и ещё чем-то едва уловимым, похожим на запах перед бурей, хотя за стенами замка не было ни облачка. Этот запах въелся в её одежду, в волосы, и в кожу, но Морта давно перестала его замечать —, так же как перестают замечать собственное дыхание или биение сердца. Она не поднимала головы, когда дверь за её спиной со скрипом закрылась, отсекая коридорный шум и голоса домовиков, которые уже давно усвоили, что тревожить госпожу во время работы — себе дороже. Морта сделала шаг вперёд. Её изящная, но давно не чищеная обувь, бесшумно коснулась мраморного пола, усыпанного каким-то серым порошком — она сама не помнила, когда и зачем его рассыпала, но убирать было некогда, и она просто перешагнула через него, направляясь к огромному дубовому столу, занимавшему чуть меньше половины комнаты. На столе царил настоящий хаос, который только Морта могла назвать порядком. В центре громоздилась стопка книг, некоторые лежали раскрытыми, заложенные засохшими листьями или обрывками писем, другие были закрыты, но их корешки, выцветшие и потрескавшиеся, хранили заглавия, способные навлечь беду на любого, кто прочтет их вслух. Рядом с книгами стояли колбы — три прозрачных сосуда разного размера и формы, и в каждом из них медленно происходило что-то своё, почти живое. В самой большой колбе, пузатой и тяжёлой, булькала фиолетовая жидкость — пузырьки поднимались со дна с одним и тем же ритмом, будто внутри билось сердце, и Морта знала, что если этот ритм собьётся, всё зелье придётся выливать и начинать сначала. Во второй колбе, более изящной, с длинным горлышком, уже несколько дней зрело какое-то черное вещество — густой, маслянистый, похожий на дёготь. Морта то и дело поглядывала на него с надеждой, что содержимое наконец изменит цвет, но жидкость упрямо оставалась чёрной, как ночное небо без звёзд. А третья колба, самая маленькая, тонкая, как палец, хранила внутри себя искру, которая то ярко загоралась, то затухала полностью — и каждый раз, когда она затухала, Морта чувствовала, как в груди сжимается что-то, похожее на разочарование. Она взяла в руки эту третью колбу. Стекло оказалось тёплым — почти горячим, будто искра внутри была живой и сопротивлялась заточению. Морта поднесла её ближе к глазам, и на мгновение показалось, что искра дёрнулась, метнулась к стенке, словно пыталась коснуться её пальцев. Но Морта не отдернула руку — она привыкла, что смерть не боится прикосновений, и некромагия тем и отличается от обычной магии, что здесь нельзя показывать страха. Искра замерла, потом снова вспыхнула, и Морта, вздохнув, поставила колбу на стол — рядом с серебряным пером, на кончике которого засохли чернила. Перо она подняла почти механически, машинально провела пальцами по его оперению, перо было настоящим, из крыла феникса, купленным за баснословную цену у одного торговца на восточной границе России. Морта никогда не использовала его для писем, только для записей в рабочем дневнике, потому что следы, которые оно оставляло на бумаге, пахло ладаном и хранило магию дольше любых других. Она обмакнула его в чернильницу, где плавали небольшие крупинки серебра, и начала быстро записывать что-то на полях раскрытого дневника. Морта даже не глядела на страницу: нужные слова она знала наизусть и выводила их как обет, который нельзя нарушить. И вдруг — мир содрогнулся. Это не было похоже на землетрясение, стены не дрогнули, книги не упали с полок, свечи не погасли. Что-то глубоко внутри неё, в самой крови, в той древней крови, что текла в роду Певереллов, — вдруг что-то отозвалось. Отозвалось резко, горячо, почти больно, как кто-то невидимый провёл раскалённым стержнем по её позвоночнику, и при этом голос из ниоткуда прошептал в самом центре её сознания — не слова, а чувство, уверенность, знание: где-то в Британии, Лондоне что-то случилось с наследником Певереллов. Морта замерла. Перо выпало из её ослабевших пальцев и упало на стол, оставив на карте мира, которую она никогда не использовала, так как она предпочитала доверять собственным исследованиям, — огромную, чёрную кляксу, расползающуюся по очертаниям пролива между Англией и Францией. Морта не обратила на это внимания. Она медленно, с небольшим усилием, подняла голову, и её глаза, серые, почти белые, холодные, как лёд, впервые за долгие дни потеряли свою обычную сосредоточенность. Где-то в Британии, в роду Поттеров, боковой ветви её рода. Родился мальчик, с которым что-то произошло. И этот мальчик был ей нужен, Морта сама не знала, почему она решила что этот мальчик ей нужен, но зов проигнорировать она не могла, что-то не давало ей это сделать. Морта медленно перевела взгляд на раскрытый фолиант, который почти затерялся среди вороха бумаг, сухих трав и грязных колб. Фолиант что был раскрыт на странице, где говорилось о дарах смерти. Её пальцы дрогнули, и она подумала — не о браке, не о долге, а о другом: если этот мальчик действительно потомок Певереллов, и если его магия достаточно сильна, чтобы пробудить их наследие, то он может стать тем, кого она так долго искала — идеальным сосудом для её экспериментов. Или, возможно, эта мысль была новой, внезапной, почти пугающей, он мог бы стать её учеником. Наследником. Тем, кому можно передать все её знания, чтобы род Певереллов не оборвался и не исчез навсегда. Она поднялась с табурета, который жалобно скрипнул. Ей нужно было знать больше. Нужно было увидеть. И для этого у неё был ворон — старый, мудрый, связанный с ней древним заклятием, которое позволяло ей видеть глазами птицы. Морта подошла к полке, где ворон сидел нахохлившись, и прошептала одно слово на латинском. — Fuge.