Так начинался день

Я смотрела, как она спит. Грудь мерно вздымалась под тонкой простыней, а на губах застыла пьяная, безмятежная улыбка. Диана. Моё вечное бедствие, закрытое в четырёх стенах общажной комнаты с облезшими от сырости обоями в мелкий цветочек. За окном падали хлопья снега, мороз рисовал на стекле волшебные узоры, а мне было жарко от собственного стыда. На глаза накатывала пелена слёз, а я, как обиженная девочка, пыталась сдержать всхлипы, лишь бы она ничего не заметила. В голове крутились кадры прошедшего вечера, с каждым оборотом пугая всё больше и больше. Костик потащил нас на квартиру к какому-то пареньку, как заявлялось, — перспективному клавишнику. А у паренька, чьё имя я даже не запомнила, был разгар «творческого» вечера. Кто-то уже спал, кто-то пытался спорить на тему политики, а мы только пришли. Диана, как обычно, хотела напиться, да побыстрее, лишь бы сравняться с предложенным контингентом. Я же, наоборот, как будто чувствовала во всём этом подвох. Сидела на подоконнике с пластиковым стаканчиком вина, наблюдая за камерной фиестой. Диана пропала из поля зрения где-то в двенадцатом часу. Я уже подумала, что решила свалить, и её пьяный мозг просто забыл обо мне. Лучше бы было так. Я пошла в ванную и застала её, сидящую на бортике чугуна с тем самым «перспективным» клавишником рядом. Они жадно, смазано целовались, а его руки вульгарно пытались найти край свитера, чтобы проскользнуть внутрь. Дианины руки путались в его волосах, притягивая ближе, а причмокивания были настолько наигранно пошлыми, что меня замутило. Меня тогда будто ледяной водой окатили, а потом взорвали изнутри. Я не помню, как влетела в комнату. Помню только своё злое, шипящее: «Собралась! Быстро!», помню ошалевшие глаза клавишника, который сразу стал трезвее, помню, как вцепилась ей в плечо — грубо, до синяков наверняка — и буквально за шкирку выволокла в коридор, а потом и на лестницу. Она что-то мычала, спотыкалась, пыталась вырвать руку, но я тащила её, как буксир тащит тонущий корабль, через всю ночную Петроградку обратно в наше общажное «гнёздышко». Только там я позволила себе сорваться. Первым делом с размаху влепила ей звонкую пощёчину, что Диана отлетела на полшага в сторону, хватаясь за горящую щёку. Я орала. Честное слово, соседи за стенкой, наверное, думали, что тут убийство. Я кричала, что она бессовестная, безответственная, что она плюёт на всё, что между нами, что я ей не мамочка и не спасательный круг, чтобы вытаскивать её из всех передряг, в которые она ныряет с головой, не думая о последствиях. Что она играет с огнём, играет с моими чувствами, как с надоевшей игрушкой. Она стояла, покачиваясь, и смотрела на меня своими огромными глазищами, в которых плескалось пьяное упрямство и маленькая, почти невидимая капелька стыда с раскаянием. Следующие тридцать секунд мы стояли друг напротив друга, и по моим щекам текли злые слёзы. Я было хотела развернуться и выйти, но она пошла в наступление. Не знаю, как это произошло и что движело ею, но через секунду я уже лежала на кровати, и Диана терзала мои губы, как в последний раз. На меня снова накатило. Она ведь так же целовала того урода! Хотелось попросить остановиться и уйти спать на пол, но в районе шеи уже прозвучало: «Прости. Я ведь только тебя одну люблю». И всё. Я сдалась. Сложно не сдаться, она редко бывает такой нежной. Это было так неожиданно после того кошмара, после той грубости и крика, что у меня до сих пор щемит в сердце. Она ласково целовала мои солёные от слёз щёки, прижималась к солнечному сплетению лбом, тихо шептала: «Прости» и «Люблю». Мы занимались любовью с какой-то молчаливой яростью и в то же время невероятной нежностью, запоминая друг друга. И я простила. Конечно, простила. Ведь это же Диана. Ей всегда всё можно. Ей нужны эти дикие эмоции, эти безрассудные поступки, чтобы чувствовать себя живой. Я действовала на автомате, будто в трансе. Аккуратно, стараясь не потревожить пружины старой кровати, поднялась. На улице начинал сереть рассвет, люди спешили на работу, машины ездили с предельной аккуратностью, а мальчишки гоготали, кидаясь друг в друга снежками, сбросив школьные рюкзаки. Опоздают ведь. А во мне разрасталась чёрная, выжигающая внутренности пустота. Я корила себя. За то, что снова дала слабину. За то, что мой гнев, мой праведный гнев, растворился в её пьяных ласках. Ведь это повторяется из раза в раз. Замкнутый круг ада, в который я шагнула добровольно. Её косяки — моя вспышка ярости — её «прости» в виде секса, стихов, безумного признания — и моё принятие. Занавес. Мы крутились на этой карусели уже почти третий год, и моей памяти не хватит, чтобы запомнить каждый её косяк. Недавно она пропала на три дня, и я места себе не находила, пока мне не сказали, что Диана гостит у какой-то сорокалетней дамы на Невском и «ловит музу». Месяц назад она нахамила моей мамуле за то, что та заподозрила её в гуляниях и неверности. Мне пришлось отпустить эту неуравновешенную домой и весь вечер выпрашивать у мамы прощения за неё, умоляя дать ей уже двадцать второй шанс. Я тысячу раз оправдывала её. Она же творческая, не от мира сего. Ей нужны эмоции, потрясения, страдания, чтобы писать гениальные тексты. Она не может жить спокойно и слаженно, она задыхается в этом покое, как рыба на берегу. А я? Я — её берег. Её тихая гавань. Её персональный бог прощения. И я ненавидела себя за эту роль. Я снова перевела взгляд на детей. Один из них, самый маленький, ещё садичного возраста, вечно поскальзывался и падал, а тот, что постарше, — подбегал и ставил на ноги. Так и мы с ней. Она вечно убегает на какие-то немыслимые расстояния, а я, как по приказу матери, обязана бегать сзади и следить, хоть бы нигде не споткнулась, не потеряла ничего. Я никогда не уйду от неё. Никогда. Сколь бы чудовищно она себя ни вела, как бы глубоко ни втаптывала моё сердце в грязь, я буду здесь. Рядом. Потому что люблю. Это была простая, как приговор, констатация факта. Нас разлучит только смерть. Я растворяюсь в ней, как сахар в крепком чае, стоит ей спеть или с улыбкой крикнуть: «Светка, смотри что написала!». Моё существование как субъекта на этой планете больше нет. Я стала оболочкой, которая проросла в неё с корнем, без возможности разделения. «Меня» нет. Есть «Мы». Как сиамские близнецы с отдельными конечностями, но одним сердцем. Мысль — как порыв. Я резко понимаю, что без разделения на две самостоятельные половины мы не выживем. И я готова пожертвовать собой, лишь бы она приспособилась к самостоятельной жизни без личного спасателя. Пускай это фиктивное сердце достанется ей. Всё. Я это решила. Смотреть на этих спешащих людей, таких далёких от моей трагедии, было невыносимо. Я чувствовала себя призраком, который смотрит на мир живых. Мне здесь больше нет места. Я осторожно берусь за ручку окна. Деревянные рамы рассохлись и поддаются с отвратительным, предательским скрипом. Морозный воздух клином врывается в комнату. Сознание плывёт вязкой патокой, но где-то в самом его конце я вдруг осознаю, что нужно оставить ей что-нибудь. Вещь, знак, да хоть прядь волос. Я смотрю на свои руки и тут же примечаю два серебряных кольца на среднем пальце. Они опухли от слёз и выпитого алкоголя, так что украшение плохо поддаётся, но с горем пополам я справляюсь. Аккуратно, на цыпочках пробираюсь обратно к постели, но, только взяв Дианину ладонь в свои руки, осознаю, насколько сильно они дрожат. Её правая рука с этими тонкими, изящными пальцами безвольно лежит в моей. Я начинаю аккуратно надевать первое кольцо на указательный палец, но оно предательски соскальзывает и закатывается куда-то под кровать. Она открывает глаза от звона и моего отчаянного всхлипа. Сначала её взгляд сонный, расфокусированный. Она смотрит на меня, стоящую над кроватью с заплаканным, бледным лицом, трясущуюся от холода и страха. Потом её взгляд переходит на второе кольцо, с кольца — на открытое окно. Я вижу, как её выражение из недоумения резко переходят в ужас. Глаза распахиваются до размера блюдец, а сон с похмельем сходит моментально. Диана снова переводит взгляд на меня, и ужас сменяется волной жгучего, чёрного стыда, что приходится зажмуриться. Потом — боль. Дикая, смешанная с тревогой и осознанием. И всё это за одно мгновение. Я не успеваю ничего сказать, даже пошевелиться не успеваю. Я просто плачу, беззвучно, одними глазами. Её рука, тёплая со сна, накрывает мою. Пальцы, которыми она только что касалась меня, нежно, но настойчиво сжимают мои. Она смотрит на свою руку. На кольцо в моей. И очень медленно, едва двигаясь, она забирает его у меня. Потом надевает на безымянный палец с такой бережностью, что процесс можно сравнить с венчанием. Она не только вернула мне одно из колец, но и придала ему новый статус. Дина садится на кровати и тянет меня на себя, укладывая мою голову на подушку. Я падаю покорно, как марионетка без кукловода. Мне физически плохо от того, что я чуть не сделала. Хотя, вру. Не хватило бы смелости. Диана встаёт. Я слышу скрип половиц — она идёт к окну. Две створки с глухим стуком закрываются одна за другой, погружая комнату в благоговейную тишину. Такая у нас происходит только в двух случаях. Либо секс, либо обида после ссоры. Сейчас открылся ещё один возможный случай, который, надеюсь, никогда больше не повторится. Думать тяжело. Но я с глубокой ясностью осознаю, что она тоже всегда рядом. Правда, её «Не оставлю» охватывает лишь период моих недугов. Диана возвращается ко мне. Ложится рядом, забирается под одеяло, которым я так и не укрылась. Обнимает меня крепко, прижимает к себе всем телом, и от неё исходит сухое, горячее, почти лихорадочное тепло. Она гладит меня по волосам, по спине, целует в лоб. Когда я успокаиваюсь, немного отстраняется, дабы взглянуть в глаза. — Ты с ума сошла? — спрашивает Дина с натянутой улыбкой. Видя мою серьёзность, она расслабляет лицо и продолжает, не дожидаясь ответа: — Я буду хорошей. Правда, буду. Я только всхлипываю, уткнувшись ей в плечо, моё тело всё ещё трясёт. Не получается связать и двух слов, они застревают в горле, я мотаю головой в разные стороны, размазывая по её плечу слёзы, сопли и пот. Вместо крика со скандалом она берёт мои пальцы и целует каждый, шепча извинения. Я высвобождаюсь и глажу её щёку большим пальцем, вымученно улыбаясь. — Я же люблю тебя. Я так сильно тебя люблю... Ласками, шутками, уговорами она пытается утешить меня окончательно. То рассказывает про злых одногруппников, то про сосульки, то про белые ночи... В её голосе слышится такой страх за меня, что становится стыдно втройне. Она ведь тоже любит меня. Просто по-своему, более резко, наотмашь. Мы связаны чем-то намного большим, намного более абстрактным, чем небо, в которое я пыталась так безответственно шагнуть. Она снова укутывает меня в одеяло, желая уберечь нагую кожу от сквозняков. Я прижимаюсь плотнее к тёплому телу, утыкаюсь лицом в изгиб её шеи и чувствую, как лихорадочно бьётся жилка в районе горла. Её руки гладят меня по голове и по спине, она укачивает меня, как младенца. За все годы я ни разу не чувствовала от неё такой нежности. Неужели ласку нужно заслужить? Неужели я должна страдать, чтобы она просто подошла и сказала, что всё будет хорошо? Думать об этом не хочется. Она до сих пор шепчет глупости, а собственные веки наливаются свинцом. Я верю ей в этот момент. Я верю в это хрупкое, невозможное «мы». Засыпая в последний раз за эту бесконечную ночь, чувствуя на своих губах солёный вкус её кожи и собственных слёз, смешавшийся в раствор абсолютного счастья. За окном окончательно рассвело. Новый день робко стучится в окно. И мы снова ждём его. Вместе. Под одним одеялом.