Грифельные линии судьбы

      Бруклин, две тысячи двенадцатый год       Время не лечит.       Оно убивает воспоминаниями о давно ушедшем и уже никак не восполнимом прошлом.       С самого своего пробуждения Стив не может не вспоминать просто потому, что для него прошло не семьдесят лет, а всего лишь одно мгновение.       В каком-то смысле жизнь конечно изменилась и Стив не мог этого отрицать, но всё равно в его восприятии всё осталось прежнему.       Вроде всё тот же, такой как был когда-то — дышит, видит, слышит, но уже не чувствует ничего кроме глухой, опустошающей боли, пустоты, тоски.       Где-то там, глубоко внутри билось с сумасшедшей силой его сердце, разгоняя кровь по венам вместе с оглушающим адреналином, который закладывал уши.       Удар. Точный, резкий, прицельный, а висящая накрепко груша лишь издавала жалобный скрип, отскакивая то назад, то снова вперёд поддаваясь инерции.       Удар по груше.       Быстрый вдох в такт сердцу.       Максимум концентрации и чтобы обязательно помнить.       Против воли, в наказание, во спасение, механически или вполне осознанно.       С каждым новым ударом, глаза застилает солёная влага со смесью пота и совсем немного непрошеных слез на самых краешках пушистых длинных ресниц.       В голове будто фоновый шум.       Воспоминания сменяют друг друга с пугающей скоростью и Стив с парализующим сознание ощущением беспомощности не может ухватиться за них, словно фотографии пролистывая их в мозгу.       Война, штурм базы Шмидта зимой сорок четвёртого, скорбь от потери Баки, нескончаемая боль от того, что не уберёг её.       Её Кэп потерял немногим раньше, и это оказалось для него тем самым чувством, когда лишаешься ровно половины собственного тела, до того не было сил смириться, чтобы принять.       Да и возможно ли?       Их двоих связывало очень многое за то короткое время, что были вместе, но несмотря на все сомнения, противоречия возникающие между ними, Стив ни в коем случае не снимал с себя вины.       Глубина потери, что была соразмерна с бездонной дырой прямо в груди все разрасталась, грозя уничтожить буквально всё внутри причиняла почти физическую боль, но Стив по прежнему считал что это справедливо.       Он готов поклясться самому себе, что посреди воспоминаний отчётливо услышал голос друга, своего Баки.       И от этого в душе разорвалась последняя ниточка, удерживающая его от шага в пропасть с самого момента освобождения изо льда.       «Зачем ты это делаешь, Стив? Зачем предаёшь и издеваешься над её памятью?»       Голос Баки холодный, суховатый, отдающий укором, больно ранящий правдивостью.       Даже тогда Стив не отрицал что виноват, но никогда бы не предал её.       Выше его сил.       Мощный удар, от которого несчастная груша сорвалась с крючка на потолке, отлетая на довольно большое расстояние.       Тишину пустого спортзала разрезал шум удара резины о стену моментально приводя Стива в чувство.       Пытаясь отдышаться всматриваясь в темный угол где-то позади ринга, он вдруг понял природу того холодного укора в тоне Баки.       Всё таки они с Хелен всегда были на порядок ближе. Как бы это ни причиняло Стиву боль, но уровень эмоциональной близости между Джеймсом и Хелен был крепче, чем смог наладить сам Стив когда постепенно добивался её внимания.       Да, Баки всегда подчёркивал, что ничего кроме дружбы у него к ней нет, однако легче не становилось потому что Джеймс опекал её временами очень активно, и Стив честно убеждал себя, что это действительно по дружески.       Даже это он мог снести, но то что Баки слишком уж пренебрежительно обвинял его в мнимом предательстве выносить Стив не мог.       «Как ты можешь говорить так? Я тоже её потерял и скорблю даже больше твоего, потому что любил Хелен.»       «Тогда почему ты позволяешь британской агентессе крутится возле тебя?! Неужели ты не видишь, на что она надеется?»       «Ты не смеешь говорить мне такие вещи, Бак! Не тогда, когда сам пытался увести у меня Хелен своими «дружескими» отношениями! Ты думал я слепой?».       В тот день они оба погорячились наговорив друг другу много такого, о чем на самом деле даже не думали и о чём потом сожалели.       Оба были поглощены горем и скорбью, совершенно не владели собой, даже едва ни схлестнулись, благо рядом оказались их товарищи.       А затем через несколько дней Баки тоже погиб на их миссии в альпийских горах, и Стив уже не знал как ему остаться на плаву.       За такой короткий промежуток времени он потерял сразу двоих самых близких людей в жизни и единственное, ради чего он старался держаться, это месть.       Он дал себе слово, что только когда своими руками разгромит «Гидру», сможет обрести желанное избавление.       Оказалось, что жизнь может быть непредсказуемой.       Избавление он обрёл совершенно неожиданно, но так желанно что даже ни малейшего сожаления не пронеслось в мозгу.       Только выстраданный покой наедине с ледяным холодом, собственными мыслями во тьме и вечной тишиной.       Стив ещё раз глубоко вздохнул, пока дыхание вырывалось из лёгких, застревая в глотке и вылетая с губ громкими всхлипами.       Сердце приходило в норму, но грудная клетка всё ещё заходилась рваной амплитудой движения.       В голове теперь стало пусто, а пульсирующие костяшки рук призывали к продолжению тренировки. Поэтому Кэп не спеша подошёл, чтобы взять грушу и снова закрепить на потолочном крючке.       Посещать спортзал, довольно популярный в Бруклине во времена их с Баки юности, который теперь напоминал скорее самый бюджетный и старомодный по нынешним меркам в послеобеденное время несомненно было самым удачным вариантом.       Никто не мешал, не выгонял лимитируя вышедшим временем и не нервировал маячившим присутствием.       Как ни странно, только здесь Стив чувствовал что может ощущать себя относительно в своей тарелке.       Далеко от шумного мегаполиса, в котором он оказался против воли. Там, где был абсолютно чужим, инородным, противоестественным, но всё ещё по своему нужным для того, чтобы по новой беречь этот мир.       Так по крайней мере сказал ему тот странный директор организации «ЩИТ», по имени Ник Фьюри.       Стив вновь начал производить серию ударов по груше, однако на этот раз ему было о чем подумать в тишине своего одиночества.       Один на один с глубиной своей потери.