Палата 307.

Запах был первым, что ударило в лицо. Не тот резкий, больничный, который я ожидала — хлорка и спирт, — а что-то другое. Тягучее, сладковатое, с привкусом старой бумаги и сырого дерева. Будто кто-то заварил чай из плесени и добавил туда каплю мёда. Я остановилась на пороге, пересчитывая кирпичи в стене. 1, 2, 3… 57. 58. Стена казалась ровной, но стоило задержать взгляд — она начинала плыть. Я моргнула и пересчитала заново. 57. Я сжала ручку сумки, чувствуя, как костяшки белеют под кожей. Холодный пластик впивался в ладонь. Всё в порядке. Я здесь, чтобы работать. Чтобы понять. Чтобы не сойти с ума, как она. — Эй, ты новенькая? Голос раздался слева, и я дёрнулась — слишком резко, слишком заметно. Повернула голову. Девушка, стоящая у ворот, держала в руках сигарету, но не курила, просто крутила её между пальцами. Кудрявые волосы цвета заката падали на плечи, кончики были выжжены солнцем до оранжевого. На бейдже, висящем на шее, было выведено маркером: «Рагата». Под ним — мелким шрифтом: «Сьюзи Джей Акерман», но это было почти стёрто. — Эбигейл Брукс, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Можно просто Эби. Она склонила голову набок, разглядывая меня с откровенным любопытством. Сигарета замерла в пальцах. — Эби, — протянула она, пробуя имя на вкус. — Слишком серьёзно. Для такого места нужно что-то другое. Я нахмурилась. Что значит «слишком серьёзно»? Я врач, я должна быть серьёзной. Но она уже улыбалась — широко, почти по-детски, и в этой улыбке не было насмешки, только какая-то тёплая странность. — Помни, — сказала она вдруг. — Будешь Помни. Мне кажется что ты запоминаешь всё. И я вижу, как ты считаешь кирпичи. Ты уже запомнила их количество, да? Я моргнула. 57. Она права. — Откуда ты… — начала я, но она перебила, махнув рукой. — Мы здесь все немного психологи. Добро пожаловать в «Тишину», Помни. — Она бросила сигарету в урну, хотя та даже не была зажжена, и жестом указала на тяжёлую металлическую дверь. — Кейн ждёт. Но сначала я покажу тебе, где ты будешь работать ближайшие полгода. Я пошла за ней, считая шаги. 7 до порога. 20 до первого поворота. Моя голова работала как сломанный счётчик, который не мог остановиться. Помни. Почему-то это имя легло на язык легче, чем Эби. Как будто я всегда была Помни. Внутри коридор был длинным и узким, как пищевод. Лампы под потолком гудели на одной частоте — низкой, почти инфразвуковой, от которой начинала ныть затылочная кость. Половицы скрипели под ногами Рагаты, но под моими — молчали. Я наступила на ту же доску, что и она, но звука не было. Я наступила снова. Тишина. — У нас тут акустика странная, — сказала Рагата, не оборачиваясь. — Не обращай внимания. Здание старое, 1932 год. Тут даже стены дышат. Я коснулась стены ладонью. Штукатурка была холодной и шершавой, но под пальцами чувствовалась едва заметная вибрация — будто внутри стен бежала вода. Или кровь. Я убрала руку и пересчитала свои пальцы. 10. Всё на месте. Мы прошли мимо приёмной, где за стеклом сидела ещё одна девушка — короткая стрижка, тёмные кудряшки, огромные круглые очки. Она что-то печатала на старой клавиатуре, и каждый удар по клавишам звучал как выстрел. На бейдже у неё было написано «Зубл» и ниже — «Райли Верселис». Она подняла голову, когда мы проходили, и улыбнулась мне с такой теплотой, что это показалось неестественным. Слишком спокойное лицо для места, где пахнет смертью. — Новенькая? — спросила она, не переставая печатать. — Привет, я Зубл. Если что — я работаю во вторую смену, с 4 до 12. И я делаю лучшие напитки в этой богадельне, так что заходи. — Это Помни, — представила меня Рагата. — Наша новая ординаторша. Она считает всё, что видит. Зубл хмыкнула, поправила очки. — Тогда ей тут понравится. У нас каждый день повторяется одно и то же. Можешь посчитать, сколько раз я скажу «доброе утро» за неделю. Я не знала, что ответить, поэтому просто кивнула и пошла дальше. Рагата вела меня по лабиринту коридоров, показывая столовую, процедурный кабинет, комнату для групповых занятий. Всё было старым, но ухоженным. На стенах висели картины — не яркие, акварельные, с размытыми пейзажами. Они казались слишком мирными для этого места. — А это крыло для тяжёлых, — сказала Рагата, сворачивая налево. — Там пациенты, которые не контактируют. Мы их почти не видим, только медсёстры и Королер. — Королер? — Наш охранник. Высокий, лысеющий блондин, вечно мрачный. Но он добрый, просто у него лицо такое. Вон он стоит у входа в третье крыло. Я посмотрела в ту сторону. Мужчина лет сорока, действительно высокий, с короткими светлыми волосами и тяжёлой челюстью. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел в одну точку. На бейдже у него было написано «Королер» и ниже — «Грант Бэст». Он заметил нас и коротко кивнул. — Королер, это Помни, новенькая, — сказала Рагата. Он молча кивнул ещё раз, и его взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Но он ничего не сказал, просто отвернулся. — Не обращай внимания, — шепнула Рагата. — Он со всеми такой. Но если что — он надёжный. Проводит до машины, если задержишься. Мы пошли дальше. Коридор становился уже, лампы гудели громче. Я снова начала считать шаги — 23 до поворота, 41 до двери в конце. Рагата остановилась перед массивной дубовой дверью с табличкой «Главврач». — Ну, а это логово Кейна. Он даст тебе бумаги, распределение, ключи. А потом я покажу тебе палаты. Но предупреждаю: он любит проверять на прочность. Держись спокойно. Она постучала и открыла дверь, пропуская меня вперёд. Кабинет был просторным, с высокими потолками и огромным окном, выходящим во внутренний двор. За окном росло дерево — старое, кривое, с чёрной корой. На его ветвях висели ленты, как новогодние, но рваные и выцветшие. Кейн сидел за столом, разбирая бумаги. Он был высок, седые волосы зачёсаны назад, на переносице — тонкие очки без оправы. Лет 60, но взгляд острый, как скальпель. — Помни, — сказал он, даже не поднимая глаз. — Присаживайтесь. — Эбигейл Брукс, — поправила я, садясь на стул. Спинка была неудобной, слишком прямой. Я сосчитала ножки стула — 4. Проверила, ровно ли стоит — качнулась, но не качалась. Всё в порядке. — Рагата сказала, что ты Помни, — он поднял глаза и посмотрел на меня поверх очков. — Ты уже запомнила количество кирпичей у входа? Я замерла. Откуда он знает? И что за странные вопросы? — 57, — сказала я, против воли. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Хорошая память. Здесь она пригодится. — Он кивнул Рагате, которая стояла у двери. — Проведи ей полную экскурсию. Покажи всё. Пусть запомнит, где что лежит, где что скрипит, где какая дверь открывается с полпинка. А после обеда — заходи ко мне, получишь распределение пациентов. Я открыла рот, чтобы спросить про... Но Рагата мягко взяла меня за локоть и вывела из кабинета, не дав времени опомниться. — Он всегда такой, — сказала она, когда дверь закрылась. — Но ты привыкнешь. Давай, я покажу тебе самое интересное. Мы пошли по коридору. Рагата показывала мне хозяйственные помещения, архив, старый лифт, который работал только до второго этажа. Она рассказывала истории — смешные и страшные. Про пациента, который утверждал, что он — чайник, и каждый вечер заваливал в себя воду. Про санитарку, которая уволилась после того, как увидела, как горшок сам собой перелетел через комнату. Я слушала, но запоминала только детали: цвет плитки на полу в архиве (бледно-голубой), количество ступеней на запасной лестнице (17), расположение пожарных извещателей (каждый третий не работал). А потом мы оказались в крыле для тяжёлых. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже гул ламп стихал, превращаясь в едва слышный шёпот. Пахло бумагой и грифелем. И тем сладким запахом, который я учуяла у входа. — А это коридор 300-х, — сказала Рагата, и её голос стал тише. — Здесь живут самые… необычные. Мы прошли мимо дверей с номерами. 301, 303, 305. За каждым окошком — темнота. Или мне казалось, что темнота. У двери 307 я остановилась. На ней были царапины, глубокие, будто кто-то скрёб ногтями. Или карандашом. Оттуда доносился ритмичный стук. Тук-тук-тук. Я заглянула в окошко. Внутри было полутемно. Шторы на маленьком окне были задёрнуты, но сквозь них пробивался серый свет. Я увидела фигуру — девушку с длинными чёрными волосами, почти закрывающими лицо. Она сидела на кровати и рисовала. Карандаш в её руке двигался быстро, почти судорожно. На голове — маленький розовый бантик. Он выглядел абсурдно среди этой серости. Идеальный, чистый, как будто только что купленный. — Это Джекс, — тихо сказала Рагата. — Она не говорит. Вообще. Только рисует. Её диагноз — F25 (шизоаффективное расстройство) — Она опасна? — спросила я, не отрывая взгляда от окна. — Нет, — Рагата покачала головой. — Она просто… другая. Она видит то, что другие не видят. Многие её боятся, но на самом деле она безобидна. Если не смотреть на неё слишком долго. Я хотела спросить почему, но в этот момент Джекс подняла голову. Она повернулась прямо к окошку, к моему лицу. И посмотрела на меня. Глаза были тёмными — почти чёрными, но в этом свете казались бездонными. Она не моргала. Секунда. Две. Три. На четвёртой я отшатнулась, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Она… она смотрит на меня как будто я…, — сказала я. — Она на всех так смотрит, — пожала плечами Рагата. — Пойдём, я покажу тебе ординаторскую. Я пошла за ней, но обернулась. Джекс всё ещё смотрела в окошко. И, кажется, она улыбнулась. Я подавила дрожь и постаралась запомнить номер палаты. 307. 7 — счастливое число. Или несчастливое. Я никогда не могла решить. В ординаторской нас ждала Генгл — девушка с длинными чёрными волосами, та, что рисовала с пациентами. Она сидела за столом, разбирая рисунки. На бейдже у неё было написано «Генгл» и ниже — «Зои Рагхаван». — О, это новенькая? — она улыбнулась, и улыбка была тёплой, искренней. — Я Генгл. Работаю с творческими пациентами. Слышала, ты уже видела Джекс? — Да, — сказала я. — Через окно. — Она тебя заметила, — это был не вопрос, а утверждение. Генгл отложила рисунки и посмотрела на меня внимательно. — Она всегда так замечает новых людей. Особенно тех, кто пришёл впервые. — Почему? — спросила я, чувствуя, что должна знать. Или уже знала? — Потому что она рисует их, — сказала Генгл. — Но она никогда не показывает свои рисунки сразу. Она ждёт. Иногда неделями. Я сглотнула. Мне почему-то стало не по себе. — Ладно, — сказала Рагата, хлопнув в ладоши. — Экскурсия окончена. Теперь ты знаешь, где туалет, где столовая и где прятаться от Кейна. Иди, осваивайся. А я пойду, у меня перекур. Она ушла, оставив меня с Генгл. Мы немного поговорили о работе, о пациентах, о том, как здесь всё устроено. Генгл показала мне шкаф с историями болезней, сказала, что если мне что-то понадобится, я могу обращаться к ней. Она была доброй, спокойной, и её присутствие успокаивало. Но когда я осталась одна, я снова пошла в коридор 300-х. Не могла удержаться. Что-то тянуло меня туда. Я подошла к палате 307. Заглянула в окошко. Джекс сидела на кровати. Она уже не рисовала. Она держала в руках лист бумаги и смотрела прямо на меня. И на листе был рисунок. Я толкнула дверь. Она была не заперта. Почему вообще здесь двери не запирают?  — Можно войти? — спросила я, хотя вопрос был риторическим. Джекс молчала. Она просто протянула мне рисунок. Я взяла его. На рисунке была я. Я, стоящая в дверном проёме этой палаты. Вся в мокрой одежде. Волосы прилипли ко лбу, с ткани капает вода. И мои глаза — разного цвета, как у меня — смотрели с бумаги прямо на меня. — Что это? — спросила я, поднимая взгляд. Джекс смотрела на меня, склонив голову чуть набок. Розовый бантик качнулся. Она не ответила. — Ты нарисовала меня? — я попыталась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку. — Зачем? Она покачала головой. Затем медленно, очень медленно, поднесла палец к губам — жест, означающий «тихо». И показала на рисунок. Я снова посмотрела на него. Мокрая я стояла в дверях. Вода капала с волос. Но я не была мокрой. Я вошла сухой. — Это… это очень реалистичный рисунок, — сказала я, стараясь говорить спокойно. Джекс ничего не ответила. Она просто взяла карандаш и написала на обороте рисунка одно слово: «Скоро». У меня перехватило дыхание. Я хотела спросить ещё, но в горле пересохло. Я сжала рисунок в руке, чувствуя, как бумага хрустит. Затем, с трудом, разжала пальцы и расправила лист. — Спасибо, — сказала я, не зная, что ещё сказать. — Я… я зайду позже. Я вышла, закрыв дверь. В коридоре я прислонилась к стене и пересчитала дыхания. Вдох-выдох — раз. Вдох-выдох — два. Я пересчитала свои пальцы. 10. Проверила дверь — заперта? Да, заперта. Но когда я отошла на несколько шагов, я услышала из-за двери звук. Не стук. Шёпот. Я замерла, прислушалась. Голос был тихим, почти беззвучным, но слова можно было различить. — Ты вернёшься, Эбигейл. Я вздрогнула. Она знала моё настоящее имя. Я не говорила его здесь. Я пошла обратно к лестнице, считая шаги. Двадцать три до лестницы, двенадцать до первого поворота, семь до выхода из корпуса. Всё как прежде. Но когда я вышла на улицу, солнце показалось слишком ярким, а воздух — слишком чистым. Я смотрела на небо и пыталась вспомнить цвет облаков. Белые? Серые? Я не была уверена. Рагата стояла у ворот, теперь уже с чашкой кофе. Она посмотрела на меня поверх ободка. — Ну что, выжила? — Я заходила к Джексу, — сказала я. Рагата подняла бровь. — И что она нарисовала тебе? Я достала рисунок и показала. Рагата посмотрела, и её улыбка чуть померкла. — Ого, — сказала она. — Она редко рисует новых людей в первый же день. — Что это значит? — спросила я. — Это значит, что ты ей интересна, — сказала Рагата. — Или что она видит в тебе что-то важное. — Она сделала глоток кофе. — Я бы на твоём месте не зацикливалась на этом. Но если хочешь знать моё мнение… — она посмотрела мне прямо в глаза. — Она никогда не ошибается. Я хотела спросить, что она имеет в виду, но слова застряли в горле. Я просто спрятала рисунок в карман халата и пошла в столовую. После обеда я снова постучала в кабинет Кейна. Он сидел за столом, разглядывая распечатки, и жестом указал мне на стул. — Рагата показала тебе всё? — спросил он, не поднимая глаз. — Да. Спасибо. — Хорошо. Тогда к делу. — Он отодвинул бумаги и посмотрел на меня поверх очков. — Послезавтра с утра я хочу, чтобы ты начала наблюдение за пациенткой из 307. Джекс. Твоя задача — записывать её поведение, время активности, реакцию на внешние стимулы. Она не говорит, но рисует. Нам нужно понять её циклы. Ты справишься? — Конечно, — сказала я, хотя внутри что-то сжалось. Та девушка с розовым бантиком не выходила у меня из головы. — Отлично. Приступай с 8 утра. И — не пытайся с ней разговаривать, если она не захочет. Она не агрессивна, но может замкнуться, если почувствует давление. Наблюдай. Записывай. Всё. — Хорошо, — кивнула я и вышла, чувствуя, как в кармане халата лежит тот самый рисунок, который она протянула мне в палате. Я не могла перестать думать о нём. Почему она нарисовала именно меня? И почему я была там мокрой? Это просто странное совпадение. Или её больное воображение. Дома я положила рисунок на стол и долго смотрела на него. Волосы прилипли, вода стекает по лицу. Я не помнила, чтобы сегодня я промокала. Но это ничего не значило. Художники часто рисуют то, чего нет. Я пересчитала замки, дважды проверила дверь, легла спать. Мне снился коридор, но без звуков.

***

Утром шёл дождь. Холодный, осенний, с ветром, который задувал под зонт. Я забыла зонт. К тому моменту, как я дошла до ворот больницы, я промокла до нитки. Волосы прилипли ко лбу, вода стекала по шее, и халат противно лип к телу. Я выругалась про себя и пошла быстрее, пересчитывая кирпичи на стене. 57. Знакомое число. Рагата стояла у входа, сжимая в руках дымящуюся кружку. Она посмотрела на меня и хмыкнула. — Ты как будто из реки вылезла. Заходи, я дам тебе полотенце. — Спасибо, — сказала я, стряхивая воду с волос. — Я не ожидала ливня. — Здесь всегда неожиданно, — усмехнулась она, пропуская меня внутрь. — Давай, переоденься в ординаторской, я принесу тебе что-нибудь сухое. Я поблагодарила и пошла в ординаторскую. Там я сняла мокрый халат, вытерлась бумажными полотенцами и надела запасной халат, который нашла в шкафу. Рагата принесла горячий чай, и я выпила его залпом, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ты сегодня к Джексу? — спросила она. — Ага. Правда Кейн сказал начать наблюдение завтра, но я решила сходить к ней сегодня. — Удачи, — сказала Рагата, и в голосе послышалась странная нотка. — Она не кусается, но может заставить тебя усомниться в реальности. Я не придала этому значения. Просто пошла по коридору 300-х, считая шаги. 23 до лестницы, 12 до первого поворота, 7 до двери палаты 307. Я остановилась перед дверью. Из-за неё не доносилось ни звука. Я толкнула дверь. Внутри было полутемно, как и вчера. Шторы задёрнуты, серый свет сочится сквозь щели. Джекс сидела на кровати, и в руках она держала рисунок. Тот же, что и вчера. Тот, где я стояла мокрая в дверном проёме. Я замерла. — Привет… Это… — я подошла ближе и взяла рисунок. — Ты снова нарисовала это? Джекс молчала. Она просто смотрела на меня, чуть склонив голову, розовый бантик качнулся. — Но я же вчера забрала его, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Он у меня дома. Как он снова у тебя? Она не ответила. Но её губы дрогнули в едва заметной улыбке. Она протянула руку и указала на мою одежду. Я опустила взгляд. Халат был сухим, но я вспомнила, что десять минут назад была мокрой. — Ты… ты нарисовала это до того, как я пришла? — спросила я. Вопрос прозвучал глупо, но я не могла придумать другого. Джекс кивнула. — Но я была мокрой только что. Как ты могла знать? Она поднесла палец к губам — жест «тихо». И отвернулась к стене. Я стояла с рисунком в руках, чувствуя, как по спине пробегает холод. Это совпадение. Должно быть, она рисует одно и то же каждый день. Это часть её расстройства. — Ладно, — сказала я, пряча рисунок в карман. — Я понаблюдаю за тобой сегодня. Кейн просил записывать твоё поведение. Я села на стул у двери и достала блокнот. Джекс сидела неподвижно, глядя в стену. Прошло полчаса. Она не двигалась, не рисовала. Я записывала: «Спокойна. Без активности». Но через час она медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. Её взгляд был тяжёлым, будто она видела сквозь меня. Затем она взяла карандаш и начала рисовать. Быстро, почти агрессивно. Я записывала: «Начала рисовать. Внезапно». Через несколько минут она отложила рисунок и толкнула его ко мне. Я взяла лист. На нём была я — сидящая на этом самом стуле, с блокнотом в руках. Всё точно, до последней детали. Но на моём лице была улыбка. Я не улыбалась. Я никогда не улыбаюсь в работе. Я вообще редко улыбаюсь. — Ты ошиблась, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие. — Я не улыбаюсь. Джекс покачала головой. И написала на уголке листа: «Будешь». — Могу я забрать этот рисунок? — спросила  я, пытаясь унять дрожь. Она медленно кивнула. Я убрала и этот рисунок в карман, чувствуя, как внутри закипает странная тревога. Но я подавила её. Я врач. Я здесь, чтобы наблюдать, а не верить в мистику. Я просидела с ней ещё час. Она больше не рисовала, просто сидела неподвижно, глядя в стену. Когда время вышло, я встала, сказала: — Я зайду завтра. Пока. Выходя, я обернулась. Джекс смотрела на меня, и на её губах снова мелькнула та странная полуулыбка. Я вышла в коридор и прикрыла дверь. Постояла несколько секунд, пересчитывая дыхания. Вдох-выдох — раз. Вдох-выдох — два. Всё в порядке. Она просто пациентка с шизофреническим расстройством. Её рисунки — это галлюцинации, проекции. Я пошла в ординаторскую. Там было пусто. Я села за стол и достала оба рисунка. Разложила их рядом. Первый — мокрая я в дверях. Второй — я улыбающаяся на стуле. Оба были идеально точными. Но я не была мокрой, когда она рисовала первый. И я не улыбалась, когда она рисовала второй. Я пересчитала свои пальцы. Десять. Проверила, что ручка в руке цела. Я сжала её так, что побелели костяшки. — Это просто случайность, — прошептала я вслух. Голос звучал глухо в пустой комнате. — Она могла видеть меня через окно. Она могла запомнить моё лицо. Но логика натыкалась на стену. Как она могла запомнить меня мокрой, если сегодня я промокла только по дороге сюда?  Я встала и подошла к окну. Дождь стих, но небо оставалось серым. Я смотрела на мокрый асфальт и пыталась успокоить дыхание. Мои руки дрожали. Я сжала их в кулаки. — Я всё проверю, — сказала я себе. — Завтра я приду и проверю все её старые рисунки. Это просто совпадения. Всё имеет объяснение. Я вышла из ординаторской и направилась к выходу. Но, проходя мимо коридора 300-х, я не удержалась. Я снова подошла к палате 307. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её и заглянула. Внутри было пусто. Кровать была пуста. Джекс нигде не было. Я вошла внутрь. Комната была такой же, как и раньше, но теперь на кровати лежал новый лист бумаги. Я подошла и взяла его. На рисунке я стояла в пустом коридоре, спиной ко мне. За моей спиной была тень. Тень, которая имела мои черты, мои волосы, мою фигуру. Но она улыбалась. Я перевернула лист. На обороте было написано: «Она уже рядом. Ты просто не хочешь её видеть». Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я оглянулась. В комнате никого не было. Но из коридора доносился звук шагов. Я вышла из палаты и посмотрела в обе стороны. Коридор был пуст. Но шаги продолжались, ровные, ритмичные, как будто кто-то шёл за мной. Я обернулась. Никого. Я пошла быстрее, считая шаги. 7 до поворота. 20 до лестницы. 23 до выхода. Я шла, не оглядываясь, но чувствовала на затылке чужой взгляд. Когда я вышла на улицу, дождь начался снова. Я стояла под струями воды и смотрела на окна больницы. В одном из них, на третьем этаже, мелькнула тень. Я зажмурилась, а когда открыла глаза — окно было пустым. Я сжала рисунки в руках и пошла к остановке, считая шаги, чтобы не думать о том, что видела. Но всю дорогу до дома я чувствовала, что кто-то идёт за мной. И когда я закрыла дверь своей квартиры и пересчитала замки, я села на пол и долго смотрела на рисунок с тенью. — Это совпадение, — прошептала я. — Это просто совпадение. Но я знала, что это не так