Дорогая, ты подсела.

В их квартире всегда было темно. Не потому, что не горели лампочки, а потому, что свет, казалось, боялся проникать сквозь эти стены, пропитанные табачным дымом и чем-то еще, более едким и горьким. Тася сидела на краю продавленного дивана, нервно теребя край своей футболки. Она смотрела на Лизу, которая стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Вместо того чтобы любоваться ночным городом, Лиза смотрела на свое отражение — бледное, с огромными, неестественно блестящими глазами, в которых уже не осталось ни капли той теплоты, за которую Тася когда-то в нее влюбилась. — Лиза, — тихо позвала Тася. — Пожалуйста, посмотри на меня. Лиза медленно обернулась. В руке она держала маленький прозрачный пакетик, и Тася ненавидела этот пакетик так сильно, как не ненавидела ни одного человека в своей жизни. «Пачка за пачкой, мир вокруг меня запачкан», — пульсировало в голове у Лизы. Она смотрела на комнату, которая когда-то казалась им уютным гнездышком, а теперь выглядела как помойка. Окурки в пепельницах громоздились горами, немытая посуда покрылась противным налетом, а в воздухе висела тяжелая, липкая пыль. — Что ты смотришь? — голос Лизы был хриплым и чужим. — Хочешь сказать, что я испортила твою идеальную жизнь? — Я хочу сказать, что боюсь за тебя, — Тася встала и сделала шаг вперед. — Ты меняешься на глазах. Это не ты. Лиза усмехнулась, криво и зло. Она разорвала пакетик, и белый порошок, словно снег, посыпался на подоконник, смешиваясь с пылью. — А кто я? — прошептала она. — Та, которая работала на двух работах, чтобы мы могли позволить себе ужин в кафе? Та, которая боялась лишний раз повысить голос? Она устала, Тась. Она просто устала быть хорошей. Лиза отвернулась и начала привычные движения: фольга, зажигалка, тонкая соломинка. Тася зажмурилась, чувствуя, как ее собственное сердце разрывается от боли. Она помнила ту Лизу — с ямочками на щеках, которая смеялась над глупыми шутками и пахла ромашковым шампунем. Сейчас от Лизы пахло кислым потом и химией. — Дорогая, ты подсела, — прошептал Тася, повторяя строчки песни, которая играла у них в плеере в первую ночь знакомства. Тогда это казалось просто красивой метафорой. Сейчас это стало реальностью. — Ты подсела конкретно. Лиза замерла. Она поднесла соломинку к носу и, закрыв глаза, втянула в себя белую дорожку. Тело ее на секунду напряглось, а потом обмякло, расслабилось. С губ сорвался протяжный, почти чувственный выдох. — Кайф, — выдохнула она. — Ты не понимаешь, Тась. Это единственное, что сейчас имеет смысл. Тася смотрела, как зрачки Лизы расширяются, занимая почти всю радужку, делая взгляд пустым и безумным. Ей хотелось разбить зеркало, в которое та смотрелась, чтобы больше никогда не видеть этого отражения. Она хотела схватить Лизу за плечи, встряхнуть и крикнуть: «Очнись!» Но вместо этого она просто стояла и смотрела, как ее любимый человек медленно умирает заживо. — Я люблю тебя, — сказала Тася, и в голосе ее звучала безнадежность обреченного. Лиза повернула голову. Ее губы растянулись в неживой улыбке. — Любишь? — переспросила она. — Тогда иди ко мне. Попробуй. Почувствуй, как это — летать, когда тебе так больно жить. Она протянула Тасе соломинку. Это был самый страшный момент в жизни Таси. Соблазн присоединиться к ней, разделить ее падение, раствориться в этой липкой, сладкой тьме был огромен. Она хотела быть с Лизой даже здесь — на дне. Но что-то внутри нее — тонкая ниточка инстинкта самосохранения — заставило ее отшатнуться. — Нет, — прошептала Тася. — Я не хочу падать с тобой. Я хочу, чтобы ты поднялась. Лиза рассмеялась. Смех был громким, истеричным, он эхом отражался от голых стен. — Слишком поздно, милая. Я уже на игле. Она снова повернулась к окну. Ночь за стеклом казалась бездонной. Лиза смотрела вниз, на огни города, и они казались ей такими же далекими и холодными, как та жизнь, которую она потеряла. «Пачка за пачкой, деньги на ветер, порошок в пакете...» Этот ритм звучал в ее крови. Это был ритм ее нового «я». Ритм самоуничтожения. Тася медленно опустилась на колени рядом с диваном. Она спрятала лицо в ладонях. Из глаз текли слезы, но она даже не пыталась их вытереть. Она слышала, как Лиза шуршит новой пачкой, готовя очередную дозу. Она знала, что та больше не принадлежит ей. Лиза принадлежала этой белой смерти. И единственное, что оставалось Тасе — это быть свидетелем ее падения. — Я буду рядом, — прошептала Тася в пустоту. — Даже если ты упадешь. Я буду держать тебя, пока ты сама не захочешь встать. Но Лиза уже не слышала. Она улыбалась своему отражению, поглаживая фольгу пальцами, как самого дорогого любовника. Она была далеко. Она была на игле. Тьма в комнате сгустилась, поглощая последние остатки света и надежды.