О судьбе леди Бисбери в годы Танца драконов

Когда Эллин впервые увидела Красный замок, ей показалось, что он вырос прямо из скалы, как что-то живое и сердитое. Башни были тёмно-красные, стены — огромные, ворота — такие высокие, что в них мог бы въехать великан. В Ханихолте всё было иначе. Особенно сильно отличался запах. Королевская Гавань пахла не мёдом, не тёплым воском, не яблоневым цветом, который по весне просачивался даже в кладовые, и не сухими травами, развешанными под потолком в комнате септы Марии. В Ханихолте запахи были разложены по местам, как хорошо прибранные вещи: воск — у свечных мастерских, травы — у лекарских шкафчиков, хлеб — у кухни, лён — в сундуках, пчелиный дым — у ульев. Королевская Гавань пахла всем сразу. Солью, рыбой, навозом, гарью, горячим камнем, потом, дешёвым вином, морским ветром и тысячами людей, так тесно живущий друг рядом с другом, что Эллин показалось, будто город не дышит, а испаряется. Она сидела в карете очень прямо. Слишком прямо, должно быть, потому что спина уже начинала ныть между лопатками, а пальцы сами собой сжимали край платка. Эллин заметила это, смутилась и поспешила разжать руку. Септа Мария говорила, что благородная девица должна владеть не только речью и походкой, но и пальцами: беспокойные пальцы выдают беспокойную душу, а беспокойная душа легко впускает в себя недостойные помыслы. Эллин не хотела впускать ничего недостойного. Она хотела быть хорошей. Не просто не дурной — этого было мало. Не просто послушной — послушными бывали и ленивые девочки, если им было удобнее не спорить. Эллин хотела быть такой, чтобы дедушка не тревожился, септа Мария не вздыхала, слуги улыбались ей без страха, а Семеро, если они смотрели с высоты, видели: она старается. Особенно теперь, когда дедушка взял ее с собой в столицу. Лорд Лиман Бисбери сидел напротив, обеими руками опираясь на набалдашник трости. Дорожный плащ лежал у него на коленях, седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, но Эллин видела, что долгий путь утомил его сильнее, чем он хотел показать. Под глазами у дедушки легли тени, а пальцы на трости иногда сжимались слишком крепко. Она тут же отвела взгляд. Неприлично было так пристально рассматривать чужую слабость, даже если этот человек был твоим дедом и самым дорогим существом на свете. Септа Мария всегда говорила, что девочка благородного дома должна уметь сохранять достоинство даже тогда, когда ей неудобно, страшно или очень хочется пить. Эллин было неудобно. Страшно. И пить тоже хотелось. — Помни, Эллин, — сказал он, когда карета въехала во внутренний двор, — тебя здесь ждали и встретят сообразно твоему имени. Тебе не в чем себя упрекнуть. — Прошу прощения, — Эллин старалась выглядеть храбрее, чем была, но это отчаянно не получалось. Платок в ее руках оказался смят почти до безобразия. — Ты не сделала ничего дурного. За страх не просят прощения, дитя. Храбрость не в том, чтобы ничего не бояться, а в том, чтобы не позволять страху распоряжаться тобой. И оставь платок в покое. Он пережил дорогу лучше нас обоих. Она кивнула, хотя не очень поняла. Ей казалось, что страх сам по себе уже был чем-то дурным, если его видно. А она знала, что его видно. Септа Мария, конечно, сказала бы, что страх можно принести Матери в молитве, Воину — в просьбе о храбрости, Старице — в просьбе о разумении. Но прежде следовало хотя бы не позволить страху испортить её и без того довольно заурядное лицо. Благородная девица не должна была прибывать ко двору с лицом перепуганной служанки. Эллин осторожно расправила платок на коленях. — Я постараюсь, дедушка. — В этом я никогда не сомневался. От этих слов стало одновременно теплее и страшнее. Если дедушка не сомневался в ней, значит, она особенно не имела права его разочаровать. Карета качнулась на повороте. За маленьким окном мелькнула стена Красного замка — огромная, тёплая от солнца, такая высокая, что Эллин решила, будто её точно строили не люди, а великаны из старых сказаний. Она невольно задержала дыхание. В Ханихолте даже самые высокие башни казались частью понятного мира: за ними были сады, ульи, поля, мастерские, кладовые, комнаты, где знали её имя. Красный замок же возвышался так, будто не нуждался ни в полях, ни в садах, ни в людях. Будто люди просто селились у его подножия, как птицы в трещинах скалы. — Он огромный, — прошептала Эллин. — Красный замок? — И город. Она никогда не выезжала из Ханихолта дальше, чем до берега реки Ханивайн, на котором замок и был расположен. Дед с теплой улыбкой ответил ей, что она скоро привыкнет. Эллин усомнилась, но спорить не стала. Она вообще никогда не спорила со взрослыми. Когда карета остановилась во внутреннем дворе, Эллин села еще прямее и почти сразу вспомнила все наставления септы Марии разом: не выходить прежде старшего; не смотреть по сторонам слишком жадно; не поправлять платье на виду; не заговаривать с незнакомыми мальчиками прежде, чем её представят; не смотреть слишком прямо; улыбаться приветливо, но сдержанно; благодарить слуг достаточно мягко, но не так, будто просишь у них прощения за свою просьбу. Последнее давалось ей труднее всего. Слуги открыли дверцу. Жар ударил снаружи, ворвавшись вместе с криками чаек и гулом людей. Дедушка вышел первым, затем протянул ей руку. Эллин осторожно ступила на камни двора. Платье у неё было новое, медово-жёлтое, с чёрной вышивкой по рукавам. Септа сказала, что оно приличное, скромное и достойное. Эллин очень надеялась, что это правда. Когда подошвы мягких дорожных туфель коснулись двора Красного замка, Эллин сразу почувствовала себя слишком маленькой. Слишком заметной. Слишком новой. Ей захотелось спрятаться за дедушкиным рукавом, как в детстве, когда к ним приезжали незнакомые лорды с громкими голосами. Она не спряталась. — Леди Эллин? Во дворе их уже ждали. Она сложила руки перед собой. Опустила плечи. Подняла подбородок ровно настолько, насколько следовало. Улыбнулась — не широко, не заискивающе, а так, как полагалось девочке, благодарной за оказанную честь. Два мальчика с тёмными волосами и одна девочка в платье цвета спелой груши стояли чуть поодаль от взрослых. Завидев карету, все трое поспешили к ней. Первым приблизился мальчик примерно её возраста или чуть старше, с тёмными волосами и серьёзным лицом. Он остановился перед ней и поклонился так правильно, что Эллин сразу поняла: его заранее попросили быть вежливым. — Я принц Джекейрис, — сказал он. — Добро пожаловать в Красный замок. Он был немного напряжён, зато очень старательный. Эллин присела в реверансе и тут же испугалась, что сделала это либо недостаточно низко, либо смешно низко. Септа Мария почему-то никогда не объясняла, что делать, если принц был почти твоего возраста. — Мой принц. Он слегка покраснел. Эллин тут же подумала, что сделала что-то не так и бросила быстрый взгляд на деда, но тот, казалось, ничего постыдного не заметил. Хотя Эллин было тяжело судить об этом, ведь лорд Лиман был слишком хорошо воспитан, чтобы выдать её промах перед посторонними. Рядом с принцем стоял мальчик помладше. Он переминался с ноги на ногу и с любопытством смотрел на дорожный сундук Эллин. — А я Люк. — Принц Люцерис, — негромко напомнил Джейс. — Да. Но вы всё равно можете звать меня Люком. Люк быстро поклонился и тут же улыбнулся, будто поклоны и реверансы были препятствием, которое нужно поскорее преодолеть, чтобы перейти к более интересным вещам. Девочка с веснушками и худым, длинным лицом едва не подпрыгнула на месте от нетерпения. Она была как будто бы уже недовольна мальчиками, которые так долго ее не представляли. — А это леди Летиция Уайлд, — принц Джейкерис повел рукой в ее сторону, леди Летиция сделала быстрый реверанс и тут же подошла ближе. – Дочь лорда Джаспера Уайлда, мастера над законами. — Меня все зовут Летти. Кроме септы, когда она сердится. Тогда она зовёт меня Летиция, и это значит, что лучше сразу извиниться, даже если ты ещё не поняла за что. Эллин неожиданно улыбнулась. Улыбка появилась на лице сама, будто хорошее настроение быстро перепрыгнуло с леди Уайлд на нее. Эллин снова присела в реверансе, а когда осмелилась поднять голову – мысленно приказав себе не робеть, ведь это было признаком плохого тона – леди Уайлд выглядела совершенно очарованной. Принц Джейкерис, на правах старшего из встречающих детей, обратился к лорду Бисбери: — Если вы не возражаете, нам было б приятно показать леди Эллин сад и галереи, если она не слишком устала с дороги. Эллин посмотрела на дедушку. Лорд Лиман чуть заметно улыбнулся. — Иди, дитя. Я поговорю с королевским распорядителем и пришлю за тобой служанку, - лорд Бисбери приветственно кивнул септе, которая, по-видимому, сопровождала леди Уайлд. – Септа Грейс. Полагаюсь на ваше попечение. Она хотела сказать, что лучше останется с ним. Но за его спиной на нее выразительно взглянула Септа Мария, будто напоминая, что хорошие девочки не цепляются за дедов рукав, когда их на прогулку любезно приглашают принцы. Эллин в глубине души порадовалась, что септа Мария остается разбирать вещи, ведь если бы она пошла с ними, Эллин едва ли смогла бы заставить себя заговорить открыто. Эллин снова сделала реверанс. — Благодарю вас, мой принц. — Вы можете звать меня Джейс. Я был бы рад, если бы вы тоже так меня называли, и полагаю, ваша септа не станет возражать, если я сам вам это позволил, — сказал Джекейрис, склонившись к ней в поклоне. Люк кивнул и улыбнулся, показывая свои пару выпавших центральных резцов. Эллин осторожно тронула языком свой качающийся зуб справа сбоку – скоро он выпадет и она не сможет позволить себе такую улыбку. Когда он выпадет, септа Мария наверняка будет следить, чтобы она не забывалась и не открывала рот слишком широко. — Если его можно звать Джейс, меня точно можно Люк. — А меня можно просто Летти, — сказала девочка, легко, но бесконечно аккуратно прыгая по мощеной мостовой. — Но септа говорит, что это звучит так, будто я собака. Эллин не удержалась и улыбнулась, а когда мальчишки и сама леди Уайлд – Летти, поправила себя саму Эллин – засмеялись, она тоже позволила себе тихонько хихикнуть. — Я постараюсь запомнить, миледи. — О нет, — сказала Летти. — Если вы будете звать меня миледи, мне придётся вести себя лучше, чем я умею. И она снова рассмеялась. Эллин на мгновение допустила мысль, что не все септы так строги, как ее. До этого момента она боялась, что в Королевской Гавани все будут смотреть на неё как на бедную сироту, или как на дикарку, или, что, наверное, было еще страшнее, вообще откажутся с ней знаться. В Ханихолте вокруг нее были лишь взрослые, лишь изредка ей удавалось поиграть с дочерями кучеров или псарей, но и это общение быстро пресекалось, так как септа считала его нежелательным. Но здесь дети говорили быстро, перебивали друг друга, тащили её смотреть фонтан, спорили, где лучше кормить голубей, и казалось, что никто не ждёт от неё ни слёз, ни благочестивого молчания. Сама Эллин заметила в поведении детей уже больше дюжины отступлений от правил приличия, и в глубине души испытала ужасающий восторг. Может быть, столица была вовсе не страшной. Может быть, она могла понравиться Летти и без того, чтобы каждую минуту угадывать единственно правильное слово. Летти легко взяла её под руку, будто это было самым естественным делом на свете. Эллин на миг растерялась. В Ханихолте люди прикасались к ней осторожно: слуги — почтительно, септа Мария — наставительно, дедушка — бережно, будто она всё ещё была маленькой девочкой, которую можно потерять. Летти же взяла её под руку так, как берут ровню. Это было непривычно. И страшно приятно. — Вы уже бывали в Красном замке? — спросила Летти, слегка прищурившись. — Я никогда не покидала Ханихолт, - ответила Эллин и вдруг с ужасом поняла, что ее новые знакомые могут спросить про то, почему так случилось, про эпидемию трясучки, про все то, про что септа запретила ей рассказывать, чтобы не нарушать правила приличия. — Я понимаю, - отозвалась Летиция. – Мой отец так и не привез никого из своих других детей ко двору, а мне ведь так не хватает общения. Еще немного и я заговорю со статуями… Леди Уайлд театрально вздохнула. Эллин невольно посмотрела на эти самые статуи, лестницы, арки, переходы, двери, балконы, тени, красный камень, снова лестницы — и снова почувствовала себя совсем крошечной. — У вас много братьев и сестер? – спросила она и тут же себя одернула. Ее отец, лорд Джаспер Уайлд, получил свое прозвище «Стальной посох» по слухам из-за огромного количества детей. Для леди Летиции этот вопрос мог показаться неприятным. - Ну разумеется, - мягко улыбнулась Летти. Джейс улыбнулся тоже. У него была добрая улыбка. Не блестящая, не насмешливая, не такая, какой взрослые иногда приветствовали детей, заранее считая их смешными. Простая и мягкая. — Что вы хотите посмотреть, леди Бисбери? Люк оживился. — Сначала двор? Или галерею? Или место, откуда мы по вечерам смотрим на море и летающих драконов? — Сначала, — мягко предложила Летти, — нужно спросить, не хочет ли леди Эллин отдохнуть после дороги, и уже исходя из этого выбирать места. Эллин тут же выпрямилась. — Благодарю вас, но я не устала. Это была ложь. Она почувствовала укол совести и поспешно добавила: — То есть я, конечно, немного устала, как всякий человек после дороги, но если моё присутствие не будет вам в тягость, я была бы очень рада увидеть любые места, которые вы сочли бы нужным мне показать. Слова вышли длиннее, чем нужно. Летти посмотрела на неё внимательно, но без злости. Джейс сказал: — Вы вовсе не причиняете нам неудобства. И в эту минуту Королевская Гавань стала чуть менее страшной. Они повели её через двор. Септа Грейс последовала за ними, держась на несколько шагов позади и делая вид, будто не слышит детской болтовни. Лорд Лиман остался со взрослыми — Эллин видела, как к нему подошёл какой-то важный господин в тёмном, как дедушка снова стал не просто дедушкой, а лордом Бисбери, мастером над монетой, человеком совета, чьи слова касались не только свечей, ульев и её уроков, но и всего королевства. Эллин постаралась не оглядываться слишком часто. Не подобало держаться за деда взглядом, как ребёнок за юбку няньки. Летти рассказывала быстро и много: где живут фрейлины, где лучше не бегать, потому что однажды Люк там поскользнулся; какие лестницы ведут туда, куда нужно, а какие туда, где тебя потом найдут только к ужину; у какой двери всегда дежурит самый сердитый стражник; где подают лучшие лимонные пирожные, если повезёт и если повар в хорошем настроении. Эллин слушала внимательно. Ей казалось невежливым пропустить хоть слово, сказанное человеком, который так любезно взял на себя труд быть добрым. В одной из галерей они остановились у высокого окна. Оттуда было видно море — синее, слепящее, живое, совсем не похожее на спокойные пруды Ханихолта. Люк тут же начал рассказывать, как однажды видел корабль с зелёными парусами, а Джейс поправил его: паруса были не зелёные, а выцветшие синие. Эллин улыбалась. — Вам нужно знать главное, — шепотом сказала леди Уайлд, когда они шли вдоль галереи, и септа Грейс немного отстала. — Принц Эйгон задаётся. — Он не задаётся, — сказал Люк. — Он просто всегда думает, что он самый весёлый. — Это и значит задаётся. Джекейрис задумался. — Он бывает забавным. — Когда не ты тот, над кем он забавляется, — сказала леди Уайлд с видом знатока. Эллин слушала очень внимательно. Ей казалось, что потом ее будет ждать какой-то экзамен – хорошо ли она запомнила все то, чем с ней любезно делились эти ребята. — А принц Эймонд тоже живёт здесь? Или, быть может, отправился в Старомест? — осторожно спросила Эллин, хотя, разумеется, знала ответ. Ей хотелось понять не это, а то, почему его имя до сих пор никто не назвал. Принцы переглянулись. Люк первым сказал: — Он странный. — Люк, — снова сказал Джекейрис. — А что? Он странный. Он всё время ходит один и смотрит так, будто хочет кого-нибудь укусить. Леди Уайлд прыснула. Джекейрис нахмурился, но едва сам не улыбнулся. — Люк, довольно. — Ну ладно. Не укусить. Зарезать. — Люк, — резко сказал Джейс. На этот раз Люцерис замолчал. Летти прикусила губу, пряча улыбку, и быстро оглянулась на септу, шедшую позади. — Принц Эймонд предпочитает одиночество, — продолжил Джейс уже тише. — И не любит, когда его беспокоят. — Он замечает всё, — добавила Летти. — Даже когда делает вид, будто не смотрит. — И странный, — шепнул Люк Эллин. Эллин решила, что принца Эймонда лучше не беспокоить. И тут же почувствовала неловкость: ради неё дети нарушили одно из непреложных правил септы Марии. Говорить дурное об отсутствующем было не только постыдно, но и трусливо — ведь он не мог ни ответить, ни защититься. Возможно, Джейс, Люк и Летти хотели лишь предупредить её. От этого Эллин стало не легче: выходило, что именно она невольно подтолкнула их к злословию. Во дворе у лестницы их как раз догнал порыв ветра. Он налетел со стороны моря, подхватил край её плаща, взъерошил ленты на косах и вырвал из её рук платок, который она, сама того не заметив, снова достала и принялась разглаживать. Эллин ахнула. Платок закружился, перелетел через две ступени и упал почти у ног двух мальчиков, выходивших из боковой арки. Один был старше, светловолосый, с ленивой улыбкой. В руке он держал кубок, хотя время трапезы давно миновало. Второй был тоньше, бледнее, с длинными светлыми волосами и прямой спиной. Он смотрел на них так пристально, что Эллин сразу поняла: это и есть принц Эймонд. Она сразу осознала тонкий оттенок смысла слова «странный», которым его наградил Люцерис. Он смотрел не сердито и не любопытно — просто слишком долго, не отводя глаз. Джекейрис остановился. Люк тоже, но как-то настороженно. — Это кто? — спросил старший мальчик. — Леди Эллин Бисбери, — сказал Джекейрис. — Внучка лорда Лимана. Принц Эйгон кивнул, словно потерял интерес.  Эллин не знала, надо ли на это отвечать. Принц Эймонд наклонился и поднял её платок. Движение было неожиданно аккуратным. Он не оттолкнул платок носком сапога и не подозвал слугу, а сам наклонился и осторожно поднял его за самый край. Эллин почувствовала благодарность прежде, чем успела испугаться. Он подошёл и протянул ей платок. — Вы уронили, леди Бисбери. Голос у него был ровный. Никакой улыбки. Никакой насмешки. Эллин сделала реверанс. — Благодарю вас, мой принц. Она протянула руку, но от волнения взяла его не сразу. Их пальцы почти соприкоснулись. Почти — и всё равно она смутилась так сильно, что опустила глаза. Старший мальчик рассмеялся. — Осторожнее, брат. Ещё вообразит, будто ты совершил ради неё подвиг. У Эллин вспыхнули щёки. В песнях после подобных подвигов рыцарь непременно просил у спасённой леди ленту или обещание помнить о нём. Она не сделала ничего такого — но от насмешки всё равно стало стыдно. Леди Уайлд возмущённо открыла рот, но Джекейрис быстро сказал: — Нам поручено показать леди Эллин замок, дядя. — Вижу. Целая свита для новой девчонки. Ну что ж, показывайте. Был рад видеть, леди Пчелка. Эллин сжала платок в кулаке. Эймонд посмотрел на Эйгона, потом снова на неё. Что-то мелькнуло на его лице. Не доброта. Не раздражение. Скорее стыд, так быстро спрятанный, что Эллин решила: ей показалось. Нет, Эллин поправила себя, почувствовав неловкость от собственной поспешности. Ему не за что было стыдиться. Может быть, он просто задумался. Может быть, ждал от нее чего-то, что она не сделала. Может быть, ему не хотелось ей помогать, и он поднял платок лишь потому, что учтивость не позволяла ему пройти мимо. — Держите ваши вещи крепче, — сказал он. Слова были странные. Почти совет, почти упрёк. — Постараюсь, мой принц. Эйгон снова фыркнул. — Пойдем уже. Боюсь, брат, твоя учтивость уже произвела на леди Эллин неизгладимое впечатление. Эллин не знала, куда смотреть. Джекейрис шагнул чуть ближе к ней. — Мы не станем более вас задерживать, дяди. Леди Эллин ещё не видела сада. — Сад, — повторил Эйгон. — Ну конечно. Покажите ей цветочки. Люк пробормотал что-то себе под нос. Джейс бросил на него предупреждающий взгляд. Эллин сделала ещё один реверанс — принцу Эйгону и принцу Эймонду сразу, потому что так было безопаснее. — Благодарю за помощь, мой принц, — сказала она снова. Эймонд только кивнул. Они пошли дальше. Леди Уайлд тут же снова взяла Эллин под руку. — Не слушайте принца Эйгона. Он всегда такой. — А принц Эймонд? — тихо спросила Эллин. Люк оглянулся через плечо. — А вот он не всегда такой. Эллин не поняла, хорошо это или плохо. Когда они свернули за арку, она всё ещё чувствовала в пальцах ткань платка и помнила, как принц Эймонд поднял его с камня. Ей хотелось думать о нём хорошо. Он ведь помог. Он был учтив. Он не смеялся. И всё же рядом с ним ей стало не по себе — как будто она сделала что-то неправильно, только ещё не поняла что. Вечером, когда дедушка спросил, как прошёл первый день, Эллин сказала правду: — Все были очень радушны. Потом немного подумала и добавила: — Почти все.