Толстовка

      — Давно такого снега не было, — шепчет Феликс, опершись головой о ладонь и глядя в окно на крупные белые хлопья, падающие с потемневшего серого неба.       Двор быстро покрывается воздушной белой пеленой, и разглядеть что-то дальше вытянутой руки становится невозможно. Взгляд все еще цепляется за теплый желтый свет уличного фонаря: это единственное, что все еще удерживает парня от погружения в крепкий сон. Феликс прикасается подушечкой пальца к холоду окна, оставляя след на запотевшем стекле, и вверх по руке бегут мурашки. Обещанный прогнозом мороз пока не накрыл город, но, если все пойдет так, как сказали синоптики, придется достать несколько одеял, чтобы согреться этой ночью.       От созерцания прекрасной и одновременно ужасной стихии его отрывает видеозвонок.       — Бинни! — на экране красуется красавчик-спортсмен, которого Феликс нанял в качестве личного тренера полтора года назад. Через пару месяцев после первой тренировки он перестал ходить в зал, потому что Чанбин придумал им занятия поинтереснее, но не менее активные физически.       — Не спишь? — брюнет улыбается, бегая взглядом по счастливому лицу по ту сторону экрана.       — Наблюдаю за снежинками.       — Это уже не снежинки, солнышко. Это что-то аномальное. Транспорт встал, я не знаю, когда вернусь домой, — Чанбин видит, как Феликс опускает голову и делает глубокий вдох, надувает губы и хватается пальцами за ворот свитера, оттягивая его так, чтобы не сжимал шею еще сильнее. — Я привезу тебе шоколадку, если ты улыбнешься.       — Улыбнусь, когда приедешь.       — Тогда не привезу шоколадку.       — Себя привези.       — Не злись, Боки. Погодные условия - сам понимаешь.       — Я замерз.       — Я согрею тебя, когда вернусь. А пока можешь надеть мою толстовку. Губы Феликса медленно изгибаются в улыбке: Чанбин терпеть не мог, когда его одежду надевают без спроса, а тут сам предложил.       — Любую?       — Любую, солнышко. Я постараюсь вернуться как можно скорее. Люблю тебя.       Феликс прижимается губами к экрану смартфона прежде, чем сбросить звонок, звонко целуя изображение собеседника. Отбрасывает телефон на кровать и подходит к шкафу. Прикусив нижнюю губу, Феликс проводит ладонью по аккуратно сложенной стопочке разноцветных толстовок Чанбина, выбирая, какую можно надеть и согреться от фантомного тепла и приятного запаха персикового кондиционера. Выбрав широкую темно-серую с капюшоном и карманом на животе, которую Чанбин носил особенно часто, Феликс аккуратно вытаскивает ее, стараясь не нарушить порядок на полке, потому что его парень не любит, когда одежда лежит бесформенным комком. Именно поэтому у них в спальне стоит два шкафа: один — для Феликса, второй — для Чанбина.       Блондин скидывает свитер и футболку, чтобы натянуть мягкую, пахнущую Чанбином, ткань на голое тело. Накидывает на голову капюшон и затягивает шнурки, чтобы быть окутанным любимым запахом. Снимает спортивные брюки, оставляя на себе, помимо толстовки, только боксеры и высокие белые носки.       — Идеально, — тихо бормочет себе под нос, забирается под тяжелое зимнее одеяло, укрывающее их постель, и медленно погружается в глубокий сон.       Сквозь тонкое марево пробивается хриплый любимый голос, но Феликс только мило морщится и снова утыкается носом в ворот толстовки. Под одеяло пробираются холодные руки, легонько касаясь его голеней. Он не уходит от прикосновений, только что-то бормочет севшим от сна голосом и накидывает на голову одеяло. Холодные губы касаются кончика его носа, показавшегося из-под одеяла, чтобы сделать глубокий вдох, целуя самую яркую веснушку, и Феликс приподнимает уголок губ. Слышит тихое бормотание и, вылавливая из него «маленький мой» и «так бы и съел», выпячивает пятую точку, чтобы она была более различима в бесформенном комке из одеяла. И снова погружается в сон.       Обоняние улавливает аппетитные запахи еды, просочившиеся сквозь неплотно прикрытую дверь спальни. Феликс открывает один глаз, чтобы убедиться, что ему не придется жмуриться от света ночника, который он забыл выключить. Чанбин об этом позаботился: в комнате царит приятный мрак, не раздражающий глаза. Выпутавшись из одеяла, блондин садится на кровати и медленно приходит в себя, потирая веки сжатым кулачком. Зевает и опускает ноги на холодный пол: хорошо, что догадался лечь в носках. Он все еще окружен приятным персиковым ароматом, но это не мешает закутаться в толстовку еще плотнее.       Тихими шагами Феликс пробирается к кухне, где, стоя к нему спиной, хозяйничает Чанбин. Мышцы под футболкой красиво перекатываются, когда он напрягается, и Феликс застывает, запоминая то, что и так навсегда выжжено под его веками. Сильный и красивый Чанбин теперь полностью в его распоряжении. Внизу живота растекается знакомое тепло от одного только взгляда на сильные руки и ягодицы, обтянутые тканью домашних шорт. Чанбин никогда не мерз, в отличие от Феликса. Но это было дополнительной причиной чаще находиться рядом, чтобы согреться о теплое крепкое тело.       Чанбин легонько вздрагивает, когда талии касаются холодные пальчики, аккуратно скользя на живот и сплетаясь в замок. На плечо ложится приятная тяжесть головы, а за ухом огненным цветком распускается ласковый поцелуй.       — Ты вернулся, — низкий шепот пробирает до мурашек, и брюнет сжимает ладони в кулаки, чтобы не сорваться и не действовать резко. — Я скучал.       — Ты спал, — говорит он, сдерживая дрожь в голосе. Поворачивается, чтобы подарить поцелуй-бабочку яркой веснушке на кончике носа. — Так мило сопел, что я не стал тебя будить.       — Это не значит, что я не скучал, — Феликс прижимается бедрами к ягодицам Чанбина, чтобы тот почувствовал, как стремительно твердеет его член от такого близкого контакта. — Проснулся, а ты, такой сладкий и сексуальный, тут готовишь нам ужин и вертишь своей идеальной задницей.       Маленькие ладошки мягко поглаживают напрягшиеся мышцы живота, спускаясь ниже. Пальцы, словно предупреждая, проводят линию по краю домашних шорт и ловко скользят под них. Чанбин не надел боксеры после душа, и Феликса ведет от возбуждения, дыхание тяжелеет. Сомкнув зубы на мочке уха, Феликс опускает ладонь еще ниже, чувствуя, как член Чанбина наливается кровью. Он надавливает подушечками пальцев на выступившие от возбуждения вены, расположение которых помнит наизусть.       — Ли-икс…       — М-м-м? — вопросительно тянет блондин, опуская вниз вторую ладонь.       Губы впиваются в чувствительное местечко на шее, отчего Чанбин резко выдыхает и упирается основаниями ладоней в столешницу, чтобы удержаться на ногах. Прохладные маленькие пальчики проворно двигаются, заставляя закрыть глаза и погрузиться в ощущения с головой. Феликс целует в шею влажно и развязно, опаляя горячим дыханием. Оттягивает ворот футболки и легонько прикусывает плечо, тут же зализывая укус. Чанбин тихо стонет и наклоняет голову, предоставляя парню больше места для ласки. И Феликс без слов понимает его. Теснее прижимается к ягодицам, притираясь возбуждением.       — Ликси…       Так его Чанбин называл только тогда, когда был готов на все, и Феликс хищно улыбается, снова прикусывая чувствительное местечко на шее. Останутся следы, но это никого из них давно не смущает.       — Ты так быстро возбудился, сладкий. Неужели, скучал сильнее, чем я?       — Мгм, — выстанывает Чанбин и проводит ладонью по предплечью, чтобы спуститься ниже и задать темп ладоням Феликса.       — Это вряд ли.       Феликс резко вытаскивает руки из шорт Чанбина, вызывая стон разочарования. Отстраняется, оставляя между ними холод и недопонимание.       — Эй! — выкрикивает Чанбин и резко разворачивается, чтобы встретиться взглядом с лукавыми искрами в кофейных глазах напротив. — Феликс, твою мать!       Блондин медленно, шаг за шагом, отходит дальше от своего парня, лицо которого наливается румянцем ярости. Он редко так играл с Чанбином, потому что тот не любил грубые и подчиняющие действия, за которые потом долго извинялся, хотя Феликсу все нравилось.       — Позовешь, когда накроешь на стол, — говорит Феликс и хищно улыбается.       Блондин разворачивается и слышит из-за спины низкий рык. В следующее мгновение на шее натягивается воротник толстовки, за капюшон которой тянет его Чанбин, с силой разворачивает и прижимает к столешнице бедрами.       — Стоять, Феликс!       — Эй! — возмущение в голосе блондина слишком показушное, потому что скрывать улыбку у него нет ни сил, ни желания.       — Куда собрался, малыш? — низкий голос с нотками угрозы пробирает до костей возбуждением и желанием, и Феликс прикрывает глаза.       Чанбин, удерживая одной рукой капюшон толстовки, ладонь второй руки заводит под нее, грубо проводя по рельефу пресса Феликса, останавливаясь на груди. Пальцы сжимают чувствительные горошины сосков, отчего Феликса выгибает дугой. Плотные округлые ягодицы приходят в движение, когда чувствуют болезненное возбуждение Со.       — Бинни… Пусти…       — Слишком мало сопротивления, — Чанбин оттягивает капюшон на себя, и Феликс делает резкий вдох. — Раздевайся.       Дрожащими пальцами Феликс цепляется за резинку боксеров, стаскивая их до коленей. В оголенные ягодицы тут же упирается истекающий смазкой член. Ладонь свободной руки медленно оглаживает округлости, средний палец погружается в межъягодиное пространство, и Чанбин стонет от того, как там жарко и влажно. Он знает, что губы Феликса растянуты в похотливой улыбке, поэтому тянет капюшон на себя так, чтобы блондин откинул голову назад, предоставляя доступ к шее.       Старший впивается поцелуем-укусом в чувствительное место рядом с адамовым яблоком, и Феликс несдержанно стонет, цепляясь пальцами за реальность, чтобы не улететь от ощущений в стратосферу. Следы от зубов алеют на белоснежной коже, и Чанбин в моменте доволен оставленным рисунком. Зря Хенджин говорит, что художник из него плохой, видел бы он шедевры на шее Феликса.       — Прекрати, Бинни… — в голосе Феликса все еще нет сопротивления, только обжигающее желание и неприкрытая похоть, и Чанбин принимает это, как сигнал к действиям.       Средний палец с легкостью скользит внутрь Феликса, поглаживая стенки его ануса изнутри. Стоны становятся громче, и Чанбин снова целует парня в шею, оставляя очередной рисунок. К среднему пальцу добавляется указательный, растягивая отверстие на манер ножниц. Подушечка находит чувствительный бугорок и ласково надавливает на него, отчего голос Феликса срывается на высокий стон. Младшего резко бросает в жар, и он тянется к нижнему краю толстовки, чтобы остаться полностью раздетым.       — Нет-нет, малыш. Оставь ее. Я трахну тебя в своей толстовке, чтобы мой запах заполнил твои легкие, пока мой член заполняет твою задницу.       Феликс прикусывает губу, чтобы не закричать от того, как возбуждающе это прозвучало. Наклоняется и ложится грудью на столешницу. Слышит шорох упаковки от презерватива, чувствует, как Чанбин приставляет головку члена к разработанному отверстию и медленно входит, растягивая удовольствие и Феликса изнутри. Ворот толстовки натягивается сильнее, когда Чанбин полностью погружается в блондина, и их стоны сливаются в один. Слишком приятно и правильно, несмотря на то, что дышать становится тяжелее от давления на шею. Феликсу нравится. Феликс доволен.       Волнообразные движения постепенно меняют темп. Медленные и тягучие глубокие толчки становятся резкими и несдержанными. Влажные хлюпающие звуки распаляют лучше любого афродизиака, и Феликс закатывает глаза от накрывающего его волнами наслаждения.       — Бинни, пусти…       И Чанбин понимает, что нужно Феликсу. Натягивает толстовку за капюшон сильнее и вбивается резче, свободной рукой оглаживая грудные мышцы под теплой тканью. Пальцы поочередно сжимают горошины сосков, прокручивая их, чтобы удовольствие граничило с болью так, как нравится Феликсу. И младший поощряет Чанбина громкими стонами.       — Ты так и не сопротивляешься, малыш, — Чанбин резко толкается внутрь, упираясь головкой члена прямо в простату, отчего Феликс цепляется пальцами за его бедра так сильно, что приходится зарычать от боли.       — Бинни… Хочу в рот, Бинни…       Чанбин кивает, будто Феликс видит его. Резко выходит, стягивает презерватив и разворачивает блондина к себе лицом, надавливая на плечи, чтобы тот опустился перед ним на колени и призывно открыл рот, высунув язык.       «Потрясающая картина», — думает Чанбин, надрачивая член размашистыми движениями, глядя прямо в раскрытые глаза Феликса.       Проводит пятерней по спутанным светлым волосам, останавливаясь на затылке, чтобы стянуть их и задрать голову сильнее. Постукивает головкой члена по высунутому языку Феликса, затем очерчивая ею верхнюю губу, чтобы оставить на ней следы своего возбуждения. Следом тут же проходится юркий язычок, чтобы собрать вязкую жидкость с солено-пряным вкусом. Феликс стонет и закатывает глаза.       — Дрочи, — приказывает Чанбин, сдвигаясь в сторону, чтобы увидеть, как Феликс одной ладонью обволакивает свое возбуждение, а другой тянется к его члену.       Движения ладоней на членах становятся гармоничными. Им не нужно много времени: оргазм накрывает почти одновременно, стоит только Феликсу обхватить губами головку и втянуть щеки. Чанбин на мгновение зажмуривается до фейерверков перед глазами и хватается пальцами за столешницу, чтобы не упасть. Сперма бьет тугой струей, приземляясь на лицо и шею Феликса, пачкая темно-серую ткань толстовки. Феликс кончает следом, поставив ладонь на пол позади себя.       Чанбин сползает на пол и садится рядом с Феликсом, постепенно восстанавливая дыхание. Сердце все еще бьется в ускоренном ритме. Тыльную сторону ладони накрывают прохладные пальцы, а в ухе слышится низкий смех.       — Это было жарко, — шепчет Феликс и целует старшего в плечо, потому что дотянуться до губ не хватает сил.       — Я же говорил, что согрею тебя, когда вернусь. Хоть и планировал сделать это по-другому, — Чанбин поворачивает голову и утыкается носом в макушку младшего. — Прости, если было грубо.       — Мне понравилось. Только теперь тебе придется выбросить толстовку. Мы ее запачкали.       — Думаю, мы сможем найти ей применение лучше, чем просто ношение.       Феликс открыто улыбается: ему нравится эта идея.