тётя питунья оказалась более финансово грамотной

Глава 1 Дверь на кухню хлопнула о стену — Петунья вышла в сад, не обуваясь. Босые пятки чавкнули по мокрой траве, оставляя тёмные вмятины. Утро было серым, как старая простыня, и пахло гнилыми яблоками с соседского дерева. Она остановилась у калитки. Корзина стояла прямо на земле, плетёная, с отломанной ручкой. Внутри — комок одеяла, серого, в каких-то пятнах. Петунья наклонилась, не сгибая колен, и кончиками пальцев оттянула край. Ребёнок. Сморщенный, красный, с чёрными волосами, прилипшими ко лбу. Он не плакал. Глаза открыты — зелёные, слишком яркие для такого тусклого дня, смотрели в небо, не моргая. На груди конверт, тяжёлый, пергаментный, с сургучной печатью. Петунья выпрямилась. Оглянулась на дом — занавески на кухне дёрнулись, но никто не вышел. Она схватила конверт, разорвала край, вытащила лист. Читала быстро, губы шевелились беззвучно. «Лили… племянник… магия…» Она скомкала письмо. Сжала так, что ногти впились в пергамент. Потом сунула его в карман халата и, подхватив корзину за уцелевшую ручку, понесла к старой печи для мусора, что стояла у забора. Железная дверца взвизгнула. Петунья швырнула письмо внутрь, чиркнула спичкой о стену — сера вспыхнула резким, кислым запахом. Бумага занялась мгновенно, края почернели, скрутились, печать лопнула с тихим хлопком. Она смотрела, как языки облизывают фиолетовые чернила, пока не остался один пепел, серый и жирный. Ребёнок в корзине качнулся. Петунья поставила её на бетонный порог, вошла в дом. Телефон висел в прихожей, чёрный, тяжёлый, с диском. Она крутанула номер — пальцы двигались резко, с перехватом. — Алло? Это полиция? — голос ровный, чуть выше обычного. — Мне нужен участок на Литтл-Уингинг. Да, у меня тут… подкинули. Ребёнка. Корзина, одеяло, никаких документов. Я понятия не имею, кто он. — Она помолчала, слушая. — Да, завтра утром. Нет, я не хочу его оставлять. Нет, никаких претензий. Забирайте. Повесила трубку, не дожидаясь ответа. Постояла секунду, глядя на свою руку — на пальцах осталась сажа от сожжённого конверта. Она стёрла её о халат, оставив чёрную полосу. В саду заморосил дождь. Капли били по дну пустой корзины, которая всё ещё стояла на пороге, и по лицу ребёнка, но тот не плакал — только моргал, и зелень его глаз отражала низкое небо. Петунья захлопнула дверь, повернула замок. С кухни доносился запах подгоревшего тоста и детский плач — Дадли проснулся. Она прошла мимо корзины, не взглянув. Глава 2 Дождь хлестал по крыше «Гран-При», когда Хагрид спрыгнул с подножки. Его сапожищи вдавились в мокрую землю, разбрызгивая грязь на идеально подстриженный газон. Он нёс конверт в руке, чуть примявшийся, но чистый — он прятал его под плащом всю дорогу. Дверь он выбил с первого удара. Петля треснула, и дверь повисла на одной петле, открывая тёмную прихожую, где пахло полиролью и жареной рыбой. — Гарри! — голос Хагрида прогремел так, что со стены посыпалась штукатурка. — Гарри Поттер! Я за тобой! Из кухни выбежала Петунья. Она была в переднике, с лопаткой в руке, и лицо у неё стало белым, как её фарфоровая раковина. — Что вы себе позволяете?! — заверещала она. — Уходите! Я вызову полицию! Хагрид не слушал. Он прошёл в гостиную, заглянул под диван, отодвинул сервант. Потом рванул наверх — ступеньки хрустели под его весом, как сухие ветки. В комнате Дадли он перерыл шкаф, отшвырнул плюшевого мишку, открыл гардеробную. Пусто. Он спустился, тяжело дыша, и остановился перед Петуньей. Та стояла у телефона, судорожно набирая номер. — Где Гарри? — спросил Хагрид, и голос его стал низким, с металлическим отливом. — Где мальчик, Петунья? Я сам оставлял его здесь. Корзина, письмо. Петунья замерла. Потом её губы скривились в улыбку — тонкую, злую, как царапина. — Этого выродка? — прошипела она. — Я вызвала полицию в тот же день. Его забрали. Скажите спасибо, что я не утопила его в пруду. Хагрид медленно повернулся к ней. В его глазах зажглось что-то тёмное и тяжёлое. — Какой приют? — спросил он, и голос его дрогнул. Петунья молчала. Тогда Хагрид взмахнул рукой — и кухонный шкаф вместе с посудой рухнул на пол, осколки брызнули во все стороны. Петунья взвизгнула, присела, закрыв голову руками. — Приют, говорю! — заорал Хагрид. — Я не уйду, пока не скажешь! — Тёрн-роуд! — выкрикнула Петунья, дрожа. — Тёрн-роуд, муниципальный приют, филиал № 3! Его записали как Смит! Это всё, что я знаю! Убирайтесь! Хагрид замер. Потом медленно пошёл к выходу. На пороге он обернулся, посмотрел на разгромленную кухню, на трясущуюся Петунью, на пустую корзину у неё за спиной. — Ты пожалеешь об этом, — сказал он, но в голосе не было силы — только усталость, как у человека, который понял, что опоздал. Он вышел, хлопнув дверью так, что стекло в окошке разлетелось мелкими кусочками. «Гран-При» взревел мотором и сорвался с места, оставляя за собой чёрные следы шин на мокром асфальте. — Приют на Тёрн-роуд встретил его запахом хлорки и плохо прожаренных сосисок. Хагрид протолкнулся сквозь узкую дверь, едва не сломав косяк, и заорал: — Гарри Поттер! Где он? Директриса, та самая, с красным носом, вышла из кабинета с бумагой в руке. — У нас нет никакого Поттера, — сказала она спокойно. — Мужчина, если вы не успокоитесь, я вызову полицию. Хагрид выхватил у неё список, пробежал пальцем по строчкам. Смит — да, было имя. Бен Смит. Дата рождения — 31 июля 1980. — Он здесь? — спросил он, тыча пальцем в строчку. — Бен Смит? — женщина нахмурилась. — Он где-то в саду, наверное. Или на улице. Он часто пропадает. Дети не любят его, он странный. Худой, грязный, со шрамом на лбу, как у зверя. Хагрид не стал ждать конца фразы. Он побежал во двор, потом на улицу. Он кричал «Бен!» и «Гарри!» — имя сменялось именем, голос срывался. Он перевернул все помойки, заглянул под все машины, обошёл пустырь за авторемонтной мастерской. Дождь заливал его глаза, и он вытирал лицо рукавом, но это не помогало. Он остановился у старой дренажной трубы. Внутри было темно, пахло железом и мокрым песком. На дне валялся чей-то ботинок, уже без подошвы, и обёртка от леденца. Хагрид присел на корточки — это стоило ему усилий, его суставы хрустнули — и заглянул внутрь. Пальцы нащупали что-то тёплое — след тела, ещё не остывший. Но тела не было. Хагрид поднялся, глядя на серое небо. Вдалеке, за углом, маячила худая фигурка — мальчишка с рваным свитером, который обходил помойку и что-то искал среди ржавых банок. Он даже не обернулся на рёв мотора, когда Хагрид улетал прочь, сжимая в руке помятое письмо, которое уже никогда не будет вручено. А Бен Смит — Гарри Поттер — нашёл половинку заплесневелого яблока, стряхнул с неё муравьёв и, спрятав за пазуху, пошёл искать сухое место под мостом. Дождь смывал с его лица грязь, но он не замечал. Ему было одинадцать лет, и он никогда не слышал своего настоящего имени. Глава 3 В Малфой-мэноре было тихо. Слишком тихо — даже часы в холле, старые, с кукушкой, которую Люциус вывез из Франции ещё до рождения Драко, не тикали. Он сам остановил их, когда вернулся с собрания, на котором присутствовал. Кабинет на втором этаже был залит зелёным светом из высоких стрельчатых окон. Люциус стоял у камина, но огня не зажигал. В руке он сжимал письмо, присланное совой из Министерства, — тонкий пергамент с официальной печатью, извещавший о «восстановлении порядка» в школе. Он прочитал его в третий раз, потом медленно, беззвучно смял. Бумага захрустела в его пальцах, как сухие листья. Он не смотрел на неё — он смотрел на портрет своего отца, Абраксаса, который спал в позолоченной раме, но Люциус знал, что тот притворяется. — Драко, — позвал он, не повышая голоса. Дверь открылась бесшумно. Драко вошёл в пижаме, тёмно-синей, шёлковой, с вышитой на вороте буквой «М». Ему было десять, но он держался прямо, как маленький солдат. В его руках был зажат флакон — он делал домашнее задание по зельеварению для частного репетитора. — Ты звал меня, отец? — голос у Драко был высокий, чистый. Люциус положил смятое письмо на стол, где оно медленно расправлялось, будто дыша. Он подошёл к сыну, положил руку ему на плечо — чуть тяжелее, чем обычно. — Шармбатон, — сказал он. — Следующей осенью ты поедешь в Шармбатон. Драко моргнул. Его глаза, светло-серые, как у отца, расширились, но он ничего не сказал. Он умел ждать. — Хогвартс, — продолжил Люциус, и в голосе его появилась сталь, — стал слишком опасен. Директор позволяет себе слишком многое. А мы, Малфои, не будем рисковать. Не после того, что произошло. Он не уточнил, что именно произошло. Драко не спрашивал. Он только кивнул — медленно, как будто впитывал эту мысль. — Там начинают учиться с десяти, — добавил Люциус, отворачиваясь к окну. — Ты уже знаешь французский. Этого достаточно. Я договорился с директрисой. Ты сдашь экзамены и поступишь в школу. Снаружи, за окном, начинался дождь. Капли текли по стёклам, искажая очертания сада — мёртвые кусты роз, почерневшую статую единорога, которую Люциус поставил в память о войне. — Что я должен делать? — спросил Драко тихо. Люциус обернулся. Его взгляд скользнул по сыну — по его светлым волосам, по его тонкой шее, по тени под глазами, которую не скрывала даже полутьма. — Учиться, — сказал он. — Учиться и выживать. В Шармбатоне нет места слабости. Ты — Малфой. Ты будешь первым среди них. Иначе у тебя нет права носить нашу фамилию. Он произнёс это без угрозы, без злобы — просто как факт, как закон природы. Драко снова кивнул. Он сжал флакон в руке так, что стекло чуть не треснуло, но не подал вида. Люциус повернулся к столу, взял пергамент — уже почти разгладившийся — и бросил его в камин. Огонь не горел, но пергамент сам по себе вспыхнул синим пламенем, и от него остался только пепел, белый, как кости. — Ступай, — сказал Люциус. — Упакуй вещи. Выезжаем через неделю. Драко вышел, закрыв дверь за собой. В коридоре было холодно — зимние сквозняки пробирали даже в ковровые дорожки. Он остановился у лестницы, прислонился к стене, почувствовал, как дрожат пальцы. Шармбатон. Он слышал об этой школе. Там танцевали на каблуках, говорили о моде и ели улиток. Там не было подземелий, не было тёмных коридоров, не было той строгой, понятной иерархии, о которой он мечтал. Но он не плакал. Он поднялся в свою комнату, открыл сундук, который стоял у кровати. Внутри лежала школьная мантия Хогвартса, которую Люциус заказал ещё два года назад — зелёная, с серебряной окантовкой. Драко взял её в руки, погладил гладкую ткань, потом аккуратно положил обратно и захлопнул крышку. Он начал складывать тёплые вещи. Внизу, в гостиной, Нарцисса сидела у камина, который наконец-то зажгли. Она смотрела на огонь и молчала. Когда Люциус спустился, она подняла на него глаза — в них было столько холода, сколько могло быть только у матери, потерявшей право голоса. — Ты уверен? — спросила она. — Да, — ответил он, не глядя на неё. Он подошёл к бару, налил себе огневиски, выпил залпом. Кристалл хрусталя звякнул о стойку, и звук разнёсся по пустому залу. Нарцисса перевела взгляд на пламя. В нём ей виделось что-то тёмное, что-то, что она не могла назвать вслух. За окнами Мэнора дождь усилился, заливая гравий дорожек. Где-то на другой стороне города, под мостом, Бен Смит выжимал свой рваный свитер и смотрел, как вода уносит кусочки хлеба в сточную реку. Он не знал, что в этот момент решалась его судьба — и что у него больше никогда не будет шанса увидеть Хогвартс. Глава 4 Нора пахла деревом, старым ковром и пережаренным беконом. В кухне было тесно от стульев, которые никогда не совпадали по высоте, и от голосов, которые перекрывали друг друга, как волны в шторм. Джинни сидела в углу за столом, поджав под себя ноги, и рисовала на клочке пергамента. Ей было девять. Её рыжие волосы, туго заплетённые Молли в косу, выбивались и падали на лицо, когда она наклонялась. Она рисовала лошадь — кривую, с большими глазами, и подписывала внизу: «Мой друг». Фред и Джордж вошли вместе, как всегда — плечом к плечу, одинаковые, неразличимые. В руках у старшего (или младшего? Джинни не знала, кто из них кто) была маленькая коробочка из жёлтой бумаги, перевязанная бечёвкой. Она была почти кубической, размером с кулак, и от неё пахло чем-то сладким, как от карамели, но с горчинкой. — Джинни, — позвал Фред, наклоняясь к ней так, что его дыхание защекотало её макушку. — Хочешь посмотреть, что мы сделали? Джинни подняла глаза. Братья улыбались — одинаково широко, одинаково ярко, и в их глазах не было ничего, кроме чистого, незамутнённого веселья. Она кивнула. Джордж отодвинул тарелку с недоеденным тостом и поставил коробочку на стол. Он развязал бечёвку одним движением — пальцы у него были быстрые, ловкие, как у фокусника. Внутри лежала фигурка. Стеклянная, прозрачная, чуть светящаяся изнутри голубоватым светом. Это была маленькая птица — воробей, сидящий на ветке. Крылья у неё были сложены, но в груди теплился огонёк, то вспыхивающий, то затухающий, как сердце. — Это «Счастливчик», — сказал Фред. — Наша новая разработка. Его нельзя сломать, он не взрывается, не чадит — всё проверено. Просто игрушка. — Игрушка, которая приносит удачу, — добавил Джордж. — Ты её трогаешь, загадываешь желание, и оно сбывается. Настоящая магия. Мы протестировали на себе, но нам, знаешь, не нужно больше удачи. Мы и так гении. Он пододвинул коробочку к Джинни. Она смотрела на фигурку, не дыша. Свет внутри птицы пульсировал, и в такт ему её сердце билось чуть быстрее. — Правда? — спросила она тихо. — Она делает желания? — Абсолютно безопасна, — сказал Фред, поднимая руку, как будто давал клятву. — Мы не знаем, что этим занудам не нравится. Они не умеют веселиться. Потрогай, Джинни. Она тёплая. Джинни протянула руку. Её пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, коснулись стеклянного бока. Фигурка была тёплой, как живая — и в тот же миг свет внутри воробья ярко вспыхнул, заливая жёлтым её лицо, её веснушки, её широко раскрытые глаза. Она улыбнулась. — Я загадала, — сказала она. — Чтобы я нашла друга. Настоящего. Который не уйдёт. Джордж похлопал её по плечу. — Увидишь. Завтра он появится. Мы проверили — работает. — Той ночью Нора затихла. В гостиной догорал камин, за окнами шелестел ветер, раскачивая ветви старой ивы. Джинни лежала в своей кровати, и на тумбочке у неё стояла стеклянная птица. Она всё ещё светилась — ровным, спокойным светом, похожим на свет звёзд. Джинни не могла уснуть. Она смотрела на фигурку и думала о желании. Кто будет её другом? Может, девочка из соседней деревни? Или кто-то, кого она ещё не встретила? Она протянула руку и снова коснулась птицы. Та была горячей. Очень горячей. Джинни отдёрнула пальцы, но фигурка уже начала меняться — её голубоватый свет пошёл красными всполохами, как угли в печи. Птица дрогнула, открыла клюв, и из него вырвался тонкий свист, высокий, режущий, как стекло. Джинни села на кровати. Она хотела позвать маму, но горло сжалось. Она открыла рот — и из него ничего не вышло, только сухой хрип. Свет фигурки вспыхнул в последний раз, ослепительно, и погас, оставив комнату в кромешной темноте. Джинни упала на подушку. Её руки обмякли, пальцы разжались. Лицо побелело, а веснушки стали видны резче, как будто их нарисовали углём. Глаза остались открытыми, но в них не было света — только отражение луны на потолке, застывшее и неподвижное. Она не двигалась. — Утром Молли поднялась раньше всех. Она всегда вставала до рассвета, чтобы успеть приготовить завтрак на семерых. Она прошла по коридору, заглянула в комнату мальчиков — Фред и Джордж спали в обнимку, как в детстве, один из них высунул ногу из одеяла. Она улыбнулась, поправила одеяло и пошла к Джинни. Дверь была приоткрыта. — Джинни, милая, пора вставать, — сказала она, входя. Свет падал из окна, и он был слишком ярким. Слишком жёлтым. Он падал на лицо Джинни, и её глаза смотрели в потолок. Она не дышала. Молли замерла. Она подошла к кровати, дотронулась до плеча дочери. Оно было холодным. Она взяла её руку — маленькую, с обкусанными ногтями — и сжала её. — Джинни, — сказала она, и голос её дрогнул. — Джинни, вставай. Никакого ответа. Молли обернулась к двери. Она хотела позвать, но голос не шёл. Только хриплый выдох, который перешёл в крик, когда она увидела на тумбочке стеклянную птицу — тёмную, остывшую, треснувшую посередине, как разломанное яйцо. Она выбежала из комнаты. Её крик разбудил весь дом. — Артур влетел первым. Он увидел Джинни, увидел её неподвижное лицо и застыл на пороге, не в силах сделать шаг. Рон заглянул из-за его плеча и ахнул, прижав ладонь к губам. Фред и Джордж вбежали почти вместе. Они увидели её — и их лица, одинаковые, вдруг стали чужими, незнакомыми. — Нет, — сказал Фред. — Нет. Это не может быть. Мы проверяли. Мы проверяли. Джордж протянул руку к тумбочке, взял птицу. Она рассыпалась в его пальцах, как песок, оставляя на ладони серый пепел. Он посмотрел на свою руку, потом на сестру — и ничего не сказал. Только сжал пальцы, и пепел посыпался на пол. Молли стояла на коленях у кровати. Она прижимала голову Джинни к своей груди, качала её, как младенца, и плакала — беззвучно, страшно, с надрывом, от которого трещали рёбра. Артур положил руку ей на плечо. В его глазах было что-то, что он пытался скрыть — ужас, смешанный с отчаянием, потому что он знал, что это не случайность. Он знал, что в этом доме слишком много всего сломалось без причины. В гостиной, на полу, валялась жёлтая коробочка из-под «Счастливчика». Бечёвка была развязана, и внутри, на дне, осталась маленькая восковая свеча — её никто не зажигал, но она истлела до конца, оставив чёрную, маслянистую лужицу на картоне. Рон смотрел на пустую кровать сестры, и его руки тряслись. Он поднял взгляд на близнецов — Фред стоял, уставившись в стену, а Джордж смотрел на свой кулак, в котором ещё оставался серый пепел. — Это не мы, — прошептал Джордж. — Мы не делали ничего такого. Это была безопасная вещь. Она была безопасной. Она была безопасной. Он повторял это, пока его голос не сорвался. А за окном Норы ветер срывал с яблони последние листья. Они падали на землю мокрыми, гнилыми, и их никто не собирал. Глава 5 Вступительные экзамены в Шармбатон длились три дня. Их принимали в старом крыле замка, где стены были увешаны гобеленами с изображениями основателей, а воздух дрожал от силы древней магии. Драко Малфой вошёл в экзаменационный зал с лёгким сердцем. Он не волновался — он был готов. И не потому что репетиторы вымуштровали его до безупречности (хотя и это тоже), а потому что он был Малфоем. В его жилах текла кровь, которая помнила ещё времена Короля-Солнца и его фаворитов-чародеев. Его отец позаботился о том, чтобы Драко говорил на французском так же свободно, как на английском — с детства, с пелёнок, когда няня-француженка читала ему сказки Перро на подлинном языке. Первый экзамен — теория трансфигурации. Ему дали пергамент, исписанный мельчайшим почерком, и он заполнил его быстрее всех, не задумываясь. Второй — практическое зельеварение. Драко варил «Эликсир жизненной силы» по рецепту, который в Хогвартсе не проходят даже на седьмом курсе. Его зелье засветилось ровным жемчужным светом, и мадам Каприз, главный экзаменатор, чуть приподняла бровь — высшая форма похвалы в её исполнении. Третий день был самым важным. Демонстрация магической силы. Драко вышел в центр зала, где пол был выложен чёрным мрамором, а потолок уходил в темноту. Он поднял руку, и вокруг него закружились световые потоки — он создал иллюзию дракона, летящего над горами. Чешуя переливалась, крылья бились о невидимые струи воздуха, и дракон рыкнул так, что задрожали канделябры. Это было сложное заклинание, которое требовало не только точности, но и силы воли, и Драко выполнил его безупречно. Совет экзаменаторов переглянулся. Мадам Каприз кивнула — один раз, коротко, но этого было достаточно. — Шармбатон принял Драко с распростёртыми объятиями. Обучение здесь стоило целое состояние. Отец перевёл сумму, которая могла бы купить небольшое поместье в Англии, но это было лишь формальностью. В Шармбатоне учились только избранные. Сыновья министров, наследники винодельческих империй, дети старейших магических родов Европы. Никаких полукровок, никаких магглорожденных — только чистокровные, и каждый знал свой род до седьмого колена. Драко вписался идеально. Его соседкой по парте оказалась Клэр де Бомон — из тех Бомонов, что владели половиной Шампани и чья тётя была личным советником Короля магической Франции. Она с первого взгляда признала в Драко родственную душу: та же осанка, тот же взгляд, та же привычка не улыбаться, пока не убедишься, что человек этого достоин. — Ты говоришь по-французски без акцента, — заметила она на первом же занятии. — Это редкость для британцев. — Я не британец, — ответил Драко, не поворачивая головы. — Я Малфой. — Леон де Сен-Клу сидел на два ряда позади. Его семья владела виноградниками в Бордо с XIII века, и на его пальце красовался перстень с рубином, который помнил ещё Карла Великого. Он был шумным, весёлым, иногда неловким — взрывал котлы на зельеварении, путал ингредиенты, но его магия была сильной, древней, как корни его лозы. Они подружились на четвёртый день, когда Леон подошёл к Драко во время обеда и сказал: — Ты варил «Эликсир». Я видел. Это было впечатляюще. Хочешь с нами в город в выходные? Там есть дубль, где подают лучшие устрицы в мире. Драко посмотрел на него. Никто никогда не звал его просто «в город». В Англии его боялись или ненавидели, но не приглашали на устрицы. — Хорошо, — сказал он, и это слово далось ему легко, как будто он ждал его всю жизнь. Амели д'Орлеан присоединилась к ним позже. Она была тихой, с очками в золотой оправе и вечной книгой в руках. Её отец был хранителем архива Шармбатона, и она знала о магии больше, чем некоторые профессора. Она не говорила лишнего, но когда говорила — все слушали. Драко ценил это. Он тоже умел молчать, но в её молчании не было холода — только глубина. — Через месяц Драко больше не чувствовал себя чужим. Он вставал утром, шёл на завтрак, где пахло круассанами и горячим шоколадом, и уже знал, что за его столом его ждут. Клэр, Леон, Амели. Иногда другие — дети послов, наследники герцогов — но они были не друзьями, а просто полезными знакомыми. И это тоже было частью его новой жизни: умение отличать одно от другого. Уроки шли своим чередом. Трансфигурация, зельеварение, защита от тёмных искусств — Драко схватывал всё на лету. Он не был первым во всём, но он был стабильно лучшим в том, что любил. Его французский был безупречен. Его родословная открывала любые двери. Его магия росла с каждым днём, потому что в Шармбатоне не подавляли — здесь взращивали. По субботам к нему прилетала мать. Нарцисса останавливалась в поместье Малфоев на юге Франции — старом каменном доме с башнями, который Люциус купил ещё до его рождения. Иногда она привозила с собой домашние пироги, иногда — просто садилась рядом на скамейку в саду и слушала, как Драко рассказывает о своих успехах. — Я рада, что ты здесь, — сказала она однажды, глядя на снежные вершины. — Здесь ты в безопасности. Драко не спрашивал, от какой опасности она его прячет. В Шармбатоне не было места для вопросов о прошлом. Было только настоящее — светлое, плотное, пахнущее воском и хвоей-кофе. — Вечерами, когда замок затихал, Драко сидел у камина в общей гостиной и слушал, как Леон играет на старом клавесине — плохо, но с душой. Клэр читала вслух стихи Верлена, и их строки ложились на сердце мягко, как снег за окном. Амели рисовала карты звёздного неба и комментировала каждое созвездие тихим, спокойным голосом. Драко смотрел на огонь, слушал друзей, и в его голове не было ни одного сравнения. Он не знал, как учатся в других школах. Ему было всё равно. Шармбатон был его миром — единственным, настоящим, и в этом мире ему было хорошо. Он допивал горячий шоколад, когда Леон, закончив играть, кричал ему: — Драко, иди сюда, у нас спор! Кто водил карнавалы при Людовике Четырнадцатом — Бомоны или Сен-Клу? Драко усмехался, вставал, шёл к ним. И знал: завтра будет новый день, такой же ровный, такой же тёплый. Он будет учиться. Смеяться. Дышать. И этого было достаточно. Глава 6 В кабинете мадам Каприз пахло воском и старыми книгами — запах, который Драко уже научился любить. Она сидела за столом, и перед ней лежал пергамент с гербом Шармбатона, оттиснутый золотом. На подоконнике замерла сова, ожидая ответа. — Ты заканчиваешь первый курс, — сказала мадам Каприз, не поднимая глаз. — У тебя есть выбор: продолжить обучение у нас или вернуться в Британию, в Хогвартс, как того требует закон для всех одиннадцатилетних магов. Драко выпрямился. Его мантия лежала безупречно, и он даже не шевельнулся, когда сквозняк из щели в окне коснулся его шеи. — Я остаюсь, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он сам ожидал. Мадам Каприз наконец подняла взгляд. Её глаза — стального цвета, безжалостные — встретились с его серыми. — Понимаешь ли ты, что это означает? — спросила она. — Ты заключаешь договор на весь срок обучения. Место в Шармбатоне — одно из самых дорогих в Европе. Сто тысяч фунтов в год. Родители готовы подтвердить платёжеспособность? Драко почти улыбнулся — краешком губ, так, как улыбаются наследники древних родов, когда их спрашивают, достаточно ли у них золота. — Мой отец уже перевёл средства за первый семестр второго курса, — ответил он. — И за следующие три года — вперёд. Он протянул свиток с печатью Малфоев, который держал в руке. Мадам Каприз взяла его, развернула, прочитала. На её лице не дрогнул ни один мускул, но она чуть кивнула. — Тогда подпиши. Она подвинула к нему пергамент и перо с серебряным наконечником. Драко взял его, не колеблясь, и вывел своё имя ровным, каллиграфическим почерком. Чернила впитались в бумагу, и та на мгновение засветилась голубоватым светом — магия контракта приняла его. — Добро пожаловать на второй курс, Малфой, — сказала мадам Каприз, убирая документ в ящик стола. — Твоё место закреплено. Драко встал, поклонился и вышел. В коридоре его ждали Клэр, Леон и Амели. Они не спрашивали — они видели по его лицу, что всё решено. — Ну что, — сказал Леон, хлопнув его по плечу. — Шармбатон остаётся с нами ещё на семь лет. Представляешь, сколько мы успеем натворить? Клэр улыбнулась, поправляя косу. — Моя мать уже передала деньги. Ей даже не пришлось продавать виноградник. Амели, как всегда, держала в руках книгу и тихо добавила: — Здесь наши места. Незачем искать другие. Драко ничего не ответил. Он просто пошёл с ними вниз по лестнице, в большой зал, где уже накрывали ужин, и чувство покоя разливалось в груди тёплой волной. Ему было одиннадцать. У него были друзья. У него была школа, которая стоила целое состояние, но эта цена была не просто за знания — это была цена за принадлежность. И он платил её с удовольствием. — В Хогвартсе в то же время Альбус Дамблдор сидел в своём кабинете и перебирал список поступивших. Перед ним лежала стопка свитков, каждый из которых был подписан по новой системе, введённой ещё в начале века. Схема была проста, как всё гениальное. Примерно полторы тысячи студентов каждый год входили в ворота замка. Триста из них — чистокровные наследники, чьи семьи выкладывали по шестьдесят тысяч фунтов за год без единого вопроса. Их места назывались «без конкурса», но это была лишь формальность — деньги решали всё. Ещё триста — те, кто писал мотивационные письма, которые никто не читал, и платил по сорок тысяч. Конкурс среди них был условным, потому что даже если письмо было написано на обрывке салфетки, его принимали, если чек был выписан правильно. Третья группа — ещё триста человек — проходила теоретический тест на базовое знание английского и математики. Тест, который невозможно было провалить, потому что его принимали даже те, кто едва складывал два и два. Они платили по двадцать тысяч. Сто студентов получали скидку в десять тысяч в первый год, но для этого нужно было писать сочинение по истории — и потом каждый год подтверждать свои успехи, чтобы скидка продлилась. А остальные места — сотни и сотни — доставались тем, кто вообще не мог платить. Полукровки, магглорожденные, дети бедняков. Пять тысяч в год за самое дешёвое место — и то не все могли позволить. Но были и бесплатные места, которые Дамблдор раздавал лично, словно подаяние, создавая армию должников. Дамблдор знал эту систему наизусть. Он сам её выстроил. Он знал, что разделение по факультетам давно перестало быть магическим: на Слизерин попадали самые богатые, на Рейвенкло — те, кто платил средние суммы, на Пуффендуй — бедные, но всё ещё платящие, а на Гриффиндор — бесплатники и отбросы, которых можно было использовать как пушечное мясо в своих играх. Мебель на факультетах соответствовала статусу: бархатные кресла и серебряная посуда в подземельях, простые деревянные скамьи в гриффиндорской башне. В этом году всё шло как обычно. Богатые семьи привезли детей, заплатили, и распределение прошло тихо, без эксцессов. Правда, часть из них — особенно те, кто имел связи на континенте — уже поговаривали о том, чтобы уйти после первого курса. Закон требовал, чтобы в одиннадцать лет ребёнок посещал школу, но никто не говорил, что эта школа должна быть именно Хогвартс. Дамблдор не мог запретить им уходить. Закон есть закон. Но он мог повысить цены для тех, кто останется. Он мог выжать из школы максимум, пока она ещё держится. Его пальцы пробежали по списку. Имена исчезали одно за другим. Те, кто платил по шестьдесят, уходили на второй курс в другие школы. Вместе с ними исчезала почти половина дохода. К концу второго года бюджет похудеет настолько, что придётся либо поднимать плату ещё сильнее, либо урезать бесплатные места. Но это было завтра. А сегодня Дамблдор сидел в своём кабинете, перебирал пергаменты и улыбался той тонкой, почти незаметной улыбкой, которая никогда не касалась его глаз. Он знал, что даже если все богатые уйдут, он сможет заменить их новыми бесплатниками — теми, кто будет ему обязан до самой смерти. За окном, в Большом зале, горели свечи и звенели голоса студентов. Они не знали, что их будущее уже решено за них. Они не знали, что их факультеты были куплены, как товар на рынке. Но Дамблдор знал. И ему было всё равно. Глава 7 Первый курс в Хогвартсе шёл своим чередом. Осень сменилась зимой, снег покрыл крыши башен, и в коридорах стало ещё сырее. Каменные стены покрылись тонкой коркой льда, и по утрам, когда студенты шли на завтрак, их дыхание вырывалось белыми облачками. Большой зал гудел привычным шумом. Золотые тарелки на столе Слизерина лоснились от жира, вилки из чистого серебра лежали в идеальном порядке. На столе Рейвенкло — немного скромнее, но всё ещё прилично. Пуффендуй получал оловянные приборы и хлеб, который часто бывал чёрствым. А на Гриффиндоре — деревянные миски, плохо отскобленные, и каша, которая пахла говном. Уизли сидели за гриффиндорским столом, по центру, как всегда — чтобы их было видно всем. Фред и Джордж уже получили свои первые «Товары для веселых волшебников» с разрешения Дамблдора — странное позволение, которое никто не оспаривал, потому что все боялись даже подумать против директора. На этот раз они тестировали новую разработку — «Беспокойные леденцы». С виду — обычные леденцы, ярко-жёлтые, с надписью «Привет от Уизли!». На вкус — сладкие, и через минуту у съевшего начиналась неконтролируемая икота, сопровождаемая тем, что все волосы на голове вставали дыбом и начинали светиться. Забавно, если не считать, что икота могла длиться часами, и иногда у жертвы лопались сосуды в глазах. В этот раз жертвой стал первокурсник Колин Криви. Он не знал, что леденец подбросили ему в карман, когда он проходил мимо близнецов. Он просто съел его на уроке зельеварения, и через мгновение его голова засветилась ярко-зелёным, как у фонаря. Икота сотрясала его тело так сильно, что он упал на пол, стуча головой о камень. Котёл с зельем опрокинулся, и кипящая жидкость выплеснулась ему на руку. Кожа зашипела, пошла красными пузырями, но Колин не мог остановить икоту, чтобы позвать на помощь. Профессор Снейп смотрел на это с холодным безразличием. Он подошёл, взглянул на обожжённую руку, на светящиеся волосы, на икающего Колина, и произнёс: — Пять баллов с Гриффиндора за беспорядок. Уберите его в лазарет. Никто не спросил, как леденец оказался у Колина. Никто не наказал близнецов. Они сидели на своих местах, переглядывались и улыбались — одинаково, широко, как будто смотрели комедию. — Рон Уизли в это время сидел на лестнице, ведущей в башню Гриффиндора, и смотрел, как Гермиона Грейнджер тащит стопку книг. Она была магглорожденной, и её место было бесплатным — как и у большинства гриффиндорцев. Она не знала, что её приняли только потому, что Дамблдору нужны были такие, как она: благодарные, послушные, готовые работать за еду. Рон, когда она поравнялась с ним, вытянул ногу. Гермиона споткнулась, книги полетели в разные стороны, и одна из них, тяжёлая, как камень, упала ей на ногу. Она вскрикнула, но Рон только засмеялся — гортанно, грязно, подражая смеху Фреда. — Осторожнее, Грейнджер. Ты чуть не наступила на меня. Гермиона подняла голову. В её глазах блестели слёзы, но она не заплакала. Она подняла книги, одну за другой, и пошла дальше, хромая. Рон проводил её взглядом и хмыкнул. — Зазнайка. Он не знал, что на втором курсе его не будет — семья Уизли не сможет платить даже пять тысяч, и Дамблдор уже присмотрел ему бесплатное место, но только если Рон будет вести себя хорошо. А пока он был просто инструментом — таким же, как взрывающиеся леденцы или подставленные ноги. — Гарри Поттер тоже учился в Хогвартсе. Точнее, Бен Смит — так его всё ещё звали, потому что Хагрид так и не нашёл его до начала учебного года. Но Дамблдор знал, что он где-то есть, и через свои каналы «нашел» его в приюте за месяц до сентября, отправил письмо, купил билет, и теперь Бен Смит сидел за столом Гриффиндора, ел чёрствую кашу и смотрел на всех исподлобья. У него не было денег на мантию, и ему выдали подержанную, с чьей-то чужой нашивкой. Его шрам чесался, когда Дамблдор смотрел на него с учительского стола, и он не знал, что этот старик с длинной бородой уже расписал его будущее на годы вперёд. Но Бен был жив. Он учился, хотя учителя его почти не замечали. Он спал в башне, где на его кровати не было даже нормального одеяла, только тонкое шерстяное покрывало. Он был тихим, незаметным, и только Невилл Долгопупс иногда здоровался с ним, получая в ответ короткий кивок. Невилл был серой массой, в которую так любил дамболдор.... Ещё одним бесплатником, наследником древнего рода, который обнищал до такой степени, что Дамблдор мог использовать его как живой пример: «Смотрите, вот до чего доводит гордость без денег». Невилл постоянно всё ронял, забывал пароли, путал ингредиенты. Близнецы любили его — как мишень для своих экспериментов. Сегодня они превратили его в жабу. Буквально. В жабу. На десять минут. Он сидел на полу в гостиной, маленький, зелёный, и квакал, пока Фред и Джордж катались со смеху. Профессор МакГонагалл, проходя мимо, бросила взгляд, подняла бровь и прошла дальше, даже не снимая заклинания. Через десять минут Невилл стал человеком, но на его руках остались зелёные пятна, которые не смывались до самого утра. Он сидел в углу, поджав колени, и смотрел, как близнецы делятся с Роном леденцами. Никто не подошёл к нему. Никто не спросил, больно ли ему. — Дамблдор наблюдал за всем этим из своего кабинета через магическое зеркало. Он видел и Колина с обожжённой рукой, и Гермиону с разбитой ногой, и Невилла, который пытался стереть зелёные пятна. Он видел улыбки близнецов, видел, как Снейп не вмешивается, как МакГонагалл отворачивается. Он улыбнулся. Всё шло по плану. Бесплатники терпели, богатые уходили в другие школы — но до второго курса оставалось ещё полгода, а пока пусть развлекаются. Дамблдор взял перо и сделал пометку в своём дневнике: «Уизли — усилить контроль после их отчисления. Пригодится позже». Он не думал о боли детей. Он думал о том, как сохранить замок, как удержать власть, как убедить всех, что он — светлый и мудрый. За окном замка начиналась метель, и снег застилал горизонт белой пеленой. А в башне Гриффиндора, на холодном каменном полу, сидел Бен Смит и пересчитывал свои ссадины. Он не знал, что Дамблдор видит его. И не знал, что его жизнь, как и жизнь всех этих детей, была просто строкой в отчёте. Он просто ждал, когда закончится день, чтобы провалиться в сон и забыться — хотя бы на несколько часов. Глава 8 Письма из Хогвартса пришли в конце июля, но в Норе их встретили не с паникой, а с холодным расчётом. Молли сидела за кухонным столом, читала строки и кивала, будто ожидала именно этого. Артур стоял у окна, пряча руки в карманы. — Пять за Рона, двадцать за близнецов, — прочитала она вслух, откладывая свиток. — Нормально. Мы можем это оплатить. Артур повернулся, и на его лице застыло выражение виноватой собаки. Молли не дала ему заговорить — она уже подняла палец, как учительница. — Никаких магловских приборов, Артур. Никаких «зачарованных фордов», никаких сломанных телевизоров. Ты три месяца не прикасаешься к их технике, понял? Твоя зарплата в Министерстве — нормальная. Мы не бедные, мы просто транжирили деньги. Больше этого не будет. Она отодвинула пустую чашку и взяла перо, чтобы начать подсчёты. — Мы платим только за своих. Директор хочет, чтобы мы кормили его бесплатников — пусть сам ищет деньги. Я не собираюсь спонсировать чужих детей. В комнате повисла тишина. Фред и Джордж, сидевшие на лестнице, переглянулись. Их лица были серьёзными — впервые за долгое время. — Мы не против, — сказал Фред. — Но если уж платим, то хотим, чтобы наши деньги не ушли на золотые унитазы для Дамблдора. — Или на благотворительность для полукровок, — добавил Джордж. — Мы хотим видеть результат. Молли кивнула. Она уже писала чек, и её рука была твёрдой. — В Хогвартсе, тем временем, начался новый учебный год, и разница между факультетами стала ощутимой как никогда. Дамблдор перекроил систему, но не стал выравнивать бюджеты. Каждый факультет жил на те деньги, что приносили его студенты. Слизерин, куда попали дети старых, но не самых богатых родов — те, кто платил по тридцать-сорок тысяч, — утопал в роскоши. Их гостиная была заставлена антикварной мебелью, в камине горел настоящий дубовый огонь, а на столах лежали серебряные приборы. Комнаты были просторными, с высокими потолками и тяжёлыми шторами, которые не пропускали сырость. Рейвенкло был скромнее — двадцать-двадцать пять тысяч в среднем. У них были хорошие кресла, тёплые одеяла и свежая еда. Пуффендуй — ещё проще: деревянные скамьи, оловянные тарелки, но чисто и прилично. На Гриффиндоре же, где собирались те, кто едва наскрёб на три-пять тысяч, царила спартанская обстановка: каменные полы, скрипучие кровати, каша по утрам и жидкий суп по вечерам. Но это было лишь внешнее. Настоящая боль сидела глубже, в душах тех, кто осознавал, что их место определяет не талант, а кошелёк. Особенно остро это чувствовали старые магглорожденные студенты — те, кто попал в Хогвартс по бесплатным программам или за символическую тысячу. Они сидели на Гриффиндоре, смотрели на новые лица среди Пуффендуйцев и Рейвенкловцев и закипали от злости. Их не смущала бедность сама по себе. Их бесило то, что новенькие магглорожденные — дети адвокатов, врачей, предпринимателей — платили по десять тысяч и больше, и они были на других факультетах, где жили в тепле и чистоте. Но главное — у этих новеньких было то, что не мог купить ни один гриффиндорец: доступ к магловскому миру. Дамблдор разрешил им дистанционное обучение. Неофициально, конечно. Но те, у кого были родители с деньгами, привозили в замок ноутбуки, подключённые к магическому интернету (тот самый, который Артур Уизли так любил взламывать). Они могли выходить на онлайн-уроки по магловским предметам, общаться с друзьями из внешнего мира, даже сдавать экзамены в магловских школах — заочно. Для гриффиндорцев это было как нож в спину. Они сидели на холодном камне, зубрили заклинания, которые казались им бесполезными, и смотрели, как пуффендуйцы в уютных креслах смотрят лекции по физике на своих светящихся экранах. — Это нечестно, — сказала однажды Гермиона Грейнджер, стоя у окна в гостиной Гриффиндора и глядя, как студенты Пуффендуя смеются, выходя из своей башни с планшетами в руках. — У них есть доступ к знаниям, которые мы никогда не получим. Почему они могут, а мы нет? Рон, который сидел рядом и чинил свою сломанную палочку, усмехнулся. — Потому что у них есть деньги, Грейнджер. Вот и всё. Дамблдору плевать, кто ты, если ты не платишь. — Но я плачу! — возразила Гермиона. — Мои родители заплатили тысячу! Это же не бесплатно! — Тысяча против десяти, — сказал Невилл тихо. — Разницу не скроешь. Вокруг них зашумели другие студенты. Кто-то ругался, кто-то молчал, сжимая кулаки. А те, у кого были деньги, сидели на Пуффендуе и даже не догадывались о том, какая буря зреет в башне Гриффиндора. — Вечером Дамблдор сидел в своём кабинете и пересчитывал поступления. Его пальцы бегали по столбцам цифр, и на его лице играла довольная, почти маслянистая улыбка. Его зарплата была увеличена в два раза по сравнению с прошлым годом. Он снял с бюджета «административные расходы» — сумму, достаточную, чтобы купить небольшое поместье на Средиземном море. Он знал, что дети страдают. Он знал, что между факультетами растёт пропасть. Он знал, что старые магглорожденные ненавидят новых, богатых. Но это было частью плана. Бесплатные места, которые он раздавал избранным, были его инвестицией. Через десять лет эти дети пойдут работать в Министерство, и они будут помнить, кто дал им образование. Кто спас их от нищеты и дал шанс. Они станут его агентами, его глазами и ушами. А те, кто платит — ну, они просто платят. Их можно использовать как источник дохода. Он закрыл бухгалтерскую книгу и откинулся в кресле. За окном шёл дождь, и капли стучали по стёклам, как барабанная дробь. Дамблдор подумал о том, что если всё пойдёт по плану, через пару лет он сможет вообще не зависеть от платы студентов. У него будут свои источники дохода. И свои люди в Министерстве. Он взял бокал с вином, поднес к губам и сделал глоток. Замок гудел — где-то внизу студенты спорили о деньгах, о справедливости, о будущем. Но Дамблдор не слышал их. Он слышал только звон монет и тихий шелест будущих побед. А в гостиной Гриффиндора, сидя на холодном полу, Бен Смит смотрел на треснувшую стену и думал о том, что его жизнь, как и жизнь всех здесь, уже решена. Не шрамом на лбу, не судьбой, а простым числом в колонке «платежи». Он никогда не видел ноутбука. Он даже не знал, что такое интернет. Но он знал, что у других это есть, а у него — нет. Глава 9 Четыре года прошло с тех пор, как Бен Смит впервые переступил порог Хогвартса. Теперь он сидел на подоконнике в башне Гриффиндора, смотрел на заснеженный двор и слушал, как ветер завывает в щелях между камнями. Ему было четырнадцать, и он уже знал, что его место здесь — на самом дне, среди таких же бесплатников, которые не могли позволить себе даже новую мантию. Он был тихим, незаметным. Никто не называл его «избранным». Эта роль уже давно была присвоена другому — Невиллу Долгопупсу, которого Дамблдор вдруг начал выделять, или, по слухам, даже Рону Уизли, хотя тот сам не понимал, за что его хвалят. Бен не знал точно. Он просто слышал обрывки разговоров в коридорах, когда студенты перешёптывались о пророчестве, о Тёмном Лорде, о том, кто должен его победить. Но Бену было всё равно. Он не верил в пророчества. Он верил только в холод, который пробирал до костей, и в кашу, которую давали на завтрак. — В тот день в Большом зале было необычно шумно. Студенты переговаривались, размахивая газетами — свежими номерами «Ежедневного пророка», которые только что принесла сова. Заголовок гласил: «Магическая Британия уменьшилась — графство Кейтнесс исчезло». Никто не знал, что такое Кейтнесс. Это был крошечный клочок земли на севере Шотландии, где уже несколько десятилетий никто не жил. Род, правивший там, вымер ещё во времена первой войны, и земли пустовали. Ритуал, который должен был поддерживать магическую целостность территории, не был проведён чистокровными семьями, потому что все они были заняты своими делами, и никому не было дела до забытого уголка. И вот графство просто исчезло. Растворилось в тумане, как будто его никогда и не было. Бен смотрел на газету, которую ему передал Невилл. Там была карта — на ней белое пятно там, где раньше была земля. Никаких объяснений, только сухие факты и намёк на то, что это может повториться с другими территориями. — Бред, — сказал Рон, откусывая кусок хлеба. — Кому нужен этот Кейтнесс? Там даже коров не было. Невилл покачал головой, но ничего не сказал. Он старался не привлекать внимания, потому что все считали его «избранным», и это давило на него, как тяжёлый груз. Бен видел, как плечи Невилла сутулились, когда профессора смотрели на него с ожиданием. Бен перевёл взгляд на учительский стол. Дамблдор сидел в своём кресле и улыбался, попивая чай. Он выглядел довольным — будто исчезновение целого графства было частью его грандиозного плана. — На шестом и седьмом курсах тем временем зрела буря. Дамблдор решил, что факультеты на старших курсах будут формироваться строго по платежеспособности, но оказалось, что полную стоимость — шестьдесят тысяч — могли заплатить только единицы. Остальные, кто платил двадцать-тридцать тысяч, попали на Слизерин, потому что он считался «элитным», но денег не хватало на поддержание должного уровня. Результат был предсказуем. Слизеринская гостиная, лишённая нормального финансирования, превратилась в прибежище тех, кто пытался выжить за счёт других. Воровали всё: книги, ингредиенты для зелий, даже столовые приборы. Драки вспыхивали по ночам, и стены подземелий были исписаны ругательствами. Профессора не вмешивались. Дамблдор просто закрыл глаза и через месяц объявил: с нового учебного года набор на Слизерин на 6-7 курсы не производится. Все старшекурсники будут распределены по другим факультетам, вне зависимости от их происхождения. Это решение никому не объясняли, но все поняли: денег нет, контроля нет, проще вообще отказаться от факультета. В коридорах шёпотом передавали, что Дамблдор планирует объединить старшие курсы в единую группу без факультетов, но пока что это были только слухи. — А в Министерстве тем временем разгорался скандал. Срок взаимного признания дипломов между Хогвартсом и Шармбатоном истекал, и переговоры зашли в тупик. Французская сторона заявила, что дипломы Хогвартса не признаются без специальной процедуры нострификации, и что они не обязаны признавать британские стандарты. Работники Министерства, чьи дети учились в Шармбатоне и Дурмштранге, в панике писали письма, требовали экстренного признания. Они даже провели тайное голосование, чтобы обеспечить своим детям возможность работать во Франции. Их дипломы были признаны, но только после долгих бюрократических проволочек и взяток. Остальные, кто не мог себе этого позволить, оказались в ловушке. Их образование, полученной в хогвартсе, было недействительным в других странах Европы. Возмущение росло, но Дамблдор хранил молчание. Он не поддерживал ни одну из сторон, потому что ему было выгодно, чтобы дипломы Хогвартса обесценивались — тогда студенты будут зависеть от него ещё сильнее. — Они думают, что смогут уехать, — шептал он своему отражению в зеркале. — Никто не уедет. Все останутся здесь. — В тот же день Бен сидел в библиотеке и читал книгу по трансфигурации — единственную, которую ему разрешили взять. Рядом с ним сидел Невилл, который пытался справиться с домашним заданием, но его пальцы дрожали. — Ты слышал новости? — спросил Невилл тихо. — Они хотят закрыть Слизерин для старших. Бен кивнул, не отрываясь от книги. — И ещё это графство, — продолжил Невилл. — Моя бабушка говорила, что такое уже было. В восемнадцатом веке. Тогда исчез целый остров. Говорят, это из-за того, что мы теряем связь с нашей магией. С нашими корнями. Бен поднял голову и посмотрел на Невилла. В его глазах не было сочувствия — только усталость. — Какая разница, — сказал он. — Мы всё равно не можем ничего изменить. Дамблдор всё решает. Невилл открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл его. Он знал, что Бен прав. За окном библиотеки начиналась метель, застилая горизонт белой пеленой. Где-то внизу, в Большом зале, студенты спорили о дипломах, о деньгах и о том, кто из них «избранный». Они не знали, что их судьбы уже решены стариком в длинной мантии, который сидел в своём кабинете и считал галеоны. А Бен просто перевернул страницу и продолжил читать. Он был жив. Он был в Хогвартсе. И этого было достаточно, чтобы не думать о том, что будет завтра.