Тринадцатый.

Сентябрьское солнце застыло на отметке три часа дня — как и всегда, как и положено в петле, где время не смело двигаться дальше. Свет проникал сквозь высокое окно кабинета косыми полосами, высвечивая танцующие пылинки и ложась тёплыми пятнами на потёртую поверхность письменного стола. Гарри сидел в своём привычном кресле — старом, с продавленной спинкой и обивкой, которая когда-то была бордовой, а теперь выцвела до неопределённого оттенка увядшей розы. Запах в кабинете стоял особенный: смесь старой бумаги, воска от свечей, которыми он пользовался по вечерам (электричество в петле работало с перебоями), и едва уловимого аромата древесины — дуба, из которого были сделаны полки, заставленные книгами. Некоторые из этих книг Гарри принёс с собой из прежних петель, другие нашёл здесь, когда впервые ступил за порог этого дома семьдесят лет назад. Или семьдесят дней. В петле разница стиралась, превращаясь в нечто абстрактное, лишённое веса. Он не слышал, как почта пришла. Письмо просто появилось на краю стола, материализовавшись из воздуха с тихим шелестом — именно так имбрины отправляли послания друг другу, минуя обычные каналы. Конверт был выполнен из плотной кремовой бумаги, запечатан сургучом цвета спелой вишни, на котором красовалась печать: силуэт сапсана с распростёртыми крыльями. Алма. Гарри замер, глядя на письмо. Пальцы его лежали на подлокотниках кресла, напряжённые, будто готовые в любой момент вцепиться в дерево. Он не получал писем от Альмы — или от кого-либо ещё из имбрин — уже много лет. Слишком опасно. Слишком легко отследить. Он был тенью, растворившейся в складках времени, и его безопасность — а главное, безопасность детей — зависела от того, насколько хорошо он умел оставаться невидимым. Но Алма написала. Значит, случилось что-то серьёзное. Гарри потянулся к конверту, подушечки пальцев коснулись бумаги — и он почувствовал лёгкую вибрацию. Нити времени, протянувшиеся от письма, светились тускло-серебристым светом, видимым только ему. Они дрожали, словно струны, по которым ударили слишком сильно. Это означало одно: письмо несло важную информацию, что-то, способное изменить равновесие. Он сломал печать. Сургуч треснул с тихим щелчком, рассыпаясь мелкими крошками на столешницу. Внутри был единственный лист, исписанный аккуратным, чётким почерком Альмы — каждая буква выведена с старомодной тщательностью, что была свойственна женщине, родившейся в начале прошлого века. «Дорогой Гарри, Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и в окружении тех, кто тебе дорог. Пишу в редкие минуты покоя — а их нынче выпадает до обидного мало. Но я сочла своим долгом поделиться с тобой вестями, ибо знаю: даже в своём уединении ты не перестаёшь думать о нас, о том, что происходит за пределами твоей петли. Должна признаться, минувшие месяцы — или годы, если считать по обычному времени, — были исполнены такой тьмы и напряжения, что порой казалось: сама ткань времени готова разорваться от тяжести происходящего. Мы столкнулись с угрозой, какой не видели прежде. Каул — ты, должно быть, слышал это имя в шёпотах и предупреждениях — замыслил подчинить себе Библиотеку Душ. Он хотел обрести власть не просто над отдельными петлями, но над самой сутью нашего существования. Лишить нас возможности создавать убежища. Превратить в марионеток, чьи нити он мог бы дёргать по своему усмотрению. Но, к счастью, мы не были одни. Джейкоб Портман и мои дети проявили такую храбрость, что даже мне — повидавшей немало за долгие годы — было трудно сдержать слёзы гордости. Каждый из них использовал свою особенность не ради славы, а ради общего дела. Эмма была пламенем, что разгоняет мрак. Бронвин — силой, что не сгибается. Миллард — разумом, что видит выход там, где остальные видят лишь стены. Они сражались. И они победили. Нам удалось освободить души имбрин — в том числе и мою. Это было сродни возвращению к жизни: вновь ощущать, как петли откликаются на моё присутствие, как время снова ложится в привычные русла. Однако не все петли удалось спасти. Некоторые оказались разрушены, их обитатели либо погибли, либо были вынуждены бежать. Теперь перед нами стоит непростая задача — помочь тем, кто лишился дома, обрести новое убежище и новых хранителей. Что касается Джейкоба… Он сделал выбор, достойный уважения. Он мог бы вернуться к прежней жизни, но предпочёл остаться с нами. Ради безопасности своих родных ему пришлось пойти на тяжёлую жертву: из памяти родителей были аккуратно изъяты самые опасные воспоминания. Решение далось нелегко, но оно было необходимо. Сейчас мы стараемся навести порядок в том, что уцелело. Восстанавливаем связи между петлями, укрепляем их, чтобы подобная угроза не смогла вновь поставить нас на грань исчезновения. Дети учатся не только полагаться на свои способности, но и доверять друг другу — а это порой куда труднее. Но, Гарри… я не могу умолчать о том, что тревожит меня более всего. В ходе противостояния с Каулом мы обнаружили следы другого охотника. Кого-то, кто действовал в тени, используя хаос как прикрытие. Мы не знаем его имени. Не знаем его лица. Но мы знаем, что он существует — и что его интересует не власть над пустотами, не контроль над Библиотекой Душ. Его интересуют имбрины. Точнее — один конкретный имбрина. Хорас, который всё ещё видит сны о будущем — пусть и размытые, противоречивые, — предупредил меня о том, что увидел. Он говорит о человеке, окружённом тенью, чьё присутствие искажает нити времени. Человеке, который ищет то, чего не должно существовать: тринадцатого имбрину. Мужчину, способного не просто создавать петли, но видеть саму структуру времени. Хорас не смог разглядеть черт лица этого охотника — словно сама реальность отказывалась показать его. Но он видел результат: разрушенные петли, мёртвые имбрины, чьи тела были найдены обескровленными. Видел, как этот человек стоит у границы леса и смотрит на дом. Твой дом, Гарри. Я не знаю, кто он. Не знаю, откуда пришёл и почему охотится именно за тобой. Но судя по тому, что мы обнаружили в руинах одной из петель — странные символы, вырезанные на стенах, и следы ритуала, связанного с кровью имбрины, — этот человек не просто опасен. Он одержим. И он убеждён, что твоя кровь, твоя сущность дадут ему нечто невозможное: власть стать вне времени. Не бессмертие — а абсолютную свободу от самой ткани реальности. Среди его союзников — а мы уверены, что они есть, — находятся те, кто умеет контролировать пустот. Несколько петель было атаковано координированно, словно кто-то направлял чудовищ с холодным расчётом. Мы потеряли двух имбрин за последние полгода. Обе были найдены на границах своих петель. Обе — обескровлены. Гарри, я не хочу тебя пугать. Но ты должен знать: этот враг — кем бы он ни был — ищет тебя целенаправленно. Он знает, что ты существуешь. И, судя по видениям Хораса, он уже близко. Я не знаю, сколько времени у тебя есть. Возможно, он ещё не нашёл твою петлю. Возможно, ты успеешь подготовиться. Но, Гарри, прошу тебя: будь осторожен. Береги детей. Укрепи границы петли. И если почувствуешь, что нити времени начинают дрожать сильнее обычного — если увидишь тени там, где их быть не должно, — не медли. Беги. Или зови нас. Мы придём. Не тревожься за нас сверх меры. Мы справимся — не сразу, не легко, но обязательно. А ты… ты делал это всю свою жизнь. Прятался. Защищал. Выживал. Но рано или поздно даже самая совершенная петля не сможет удержать того, кто готов разорвать время ради своей цели. Будь бдителен, мой дорогой друг. И помни: ты не один. Даже если кажется иначе. С глубочайшим уважением и искренним беспокойством, Алма Ле Фэй Перегрин» P.S. Хорас также передаёт: он видел во сне женщину с чёрными кудрями и безумными глазами, что стояла у границы твоего леса и смеялась. Если ты увидишь её — беги. Не сражайся. Просто беги. Она — лишь орудие в руках того, кто охотится на тебя. Гарри дочитал письмо до конца и осторожно положил его на стол. Его пальцы слегка дрожали — еле заметно, но он отчётливо ощущал это, как каждый удар сердца, пульсирующий в висках. Неизвестный враг. Кто-то, кто знал о нём. Кто-то, кто целенаправленно искал тринадцатого имбрину. Кто-то, кто убивал. Гарри медленно поднял руку и провёл ладонью по лицу, чувствуя шероховатость щетины под пальцами. Усталость навалилась разом — тяжёлая, вязкая, словно он не спал неделю. Хотя в петле понятие «недели» было относительным. Каждый день повторялся. Каждый день он просыпался в одно и то же время, видел одно и то же солнце, слышал одни и те же звуки. Но теперь что-то изменилось. Он закрыл глаза и позволил себе на мгновение — всего на одно краткое мгновение — ощутить нити времени вокруг себя. Они протянулись от него во все стороны: к детям в их комнатах, к границам петли, к саду за окном. Серебристые линии, тонкие, почти невесомые, но прочные. Они пульсировали в такт его дыханию, отзывались на каждое биение сердца. И где-то там, за пределами петли, одна из нитей дрогнула. Гарри распахнул глаза. Это было едва заметно — как лёгкое прикосновение пальца к струне, что заставляет её звучать тише, чем должна. Но он почувствовал. Что-то — или кто-то — коснулось границы его петли. Не пересекло её. Просто… прикоснулось. Словно проверяя на прочность. Или выбирая момент для удара. Гарри медленно поднялся из кресла. Ноги его были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, но он заставил себя двигаться. Подошёл к окну и выглянул наружу. Сад выглядел так же, как всегда. Зелёная трава, аккуратные грядки, яблони с тяжёлыми плодами, которые никогда не падали, потому что петля сбрасывалась раньше, чем они успевали созреть до конца. Розы у крыльца стояли прямо, их лепестки ещё не потемнели от увядания — до этого оставалось несколько часов, прежде чем день начнётся заново. Всё было спокойно. Но Гарри знал: спокойствие — это иллюзия. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была резкой, отрезвляющей. Он не мог позволить себе паниковать. Не сейчас. Не тогда, когда дети зависели от него. — Кто ты? - прошептал он в пустоту кабинета, зная, что ответа не будет. — И чего ты хочешь? Тишина ответила ему. Глухая, давящая тишина петли, где даже ветер дул строго по расписанию. Гарри отвернулся от окна и посмотрел на письмо, лежащее на столе. Слова Альмы эхом отдавались в его голове: «Он знает, что ты существуешь. И он уже близко». Близко. Насколько близко? Гарри сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, пропитанным запахом старой бумаги и воска, и выдохнул медленно, считая до пяти. Это помогало. Не избавляло от страха — нет, страх никуда не делся, он был здесь, свернувшись холодным комком где-то под рёбрами, — но помогало сосредоточиться. Первое: проверить границы петли. Убедиться, что защита всё ещё держится. Второе: поговорить с детьми. Не пугать их — ни в коем случае не пугать, — но предупредить. Сказать, что нужно быть осторожнее. Что что-то изменилось. Третье: подготовиться. На случай, если… Он оборвал мысль на полуслове. «Если» было словом, которое он не любил. Слишком много вариантов. Слишком много путей, ведущих в темноту. Но у него не было выбора. Гарри направился к двери кабинета, толкнул её — дерево скрипнуло тихо, привычно, — и вышел в коридор. Дом встретил его прохладой и полумраком: солнечный свет сюда не доставал, и воздух был наполнен запахом старости, пыли и чего-то ещё — чего-то, что невозможно было описать словами. Запаха времени, застывшего в одной точке. Он прислушался. Где-то внизу, на кухне, раздавался тихий звон посуды — должно быть, Гермиона готовила ужин. Она всегда делала это в одно и то же время, словно соблюдая невидимое расписание, которое помогало ей сохранять ощущение нормальности. Из сада доносился смех — Рон и Невилл, судя по голосам. Они наверняка снова возились с грядками, хотя Гарри не раз говорил им, что урожай всё равно сбросится к полуночи. Но они продолжали. Потому что это давало им ощущение цели. Гарри замер на верхней ступеньке лестницы, положив руку на потёртые перила. Дерево было тёплым под ладонью — оно всегда было тёплым, словно дом сам излучал какое-то подобие жизни. Он посмотрел вниз, туда, где коридор уходил в тень, и на мгновение ему показалось, что там стоит кто-то ещё. Силуэт, неясный, размытый, словно сотканный из сумерек. Гарри моргнул — и силуэт исчез. Сердце его ухнуло вниз, но он заставил себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Спустился по лестнице, ступая осторожно, бесшумно, словно боялся разбудить что-то спящее. Внизу было пусто. Конечно, пусто. Что он ожидал увидеть? Гарри выдохнул и потёр лицо ладонями. Нужно было взять себя в руки. Письмо Альмы выбило его из колеи больше, чем он готов был признать. Он повернулся, собираясь пойти на кухню — поговорить с Гермионой, проверить, как дела у остальных, — когда услышал голос. — Гарри, за границей сада танцуют тени-без-тел. Они голодные. Очень. Гарри обернулся. Полумна стояла в дверном проёме гостиной, босиком, в своём странном платье, сшитом из разноцветных лоскутов. Её бледные волосы падали на плечи мягкими волнами, и её большие серые глаза смотрели на него с отстранённостью, которая всегда заставляла его чувствовать, будто она видит нечто большее, чем все остальные. — Лу, - тихо сказал Гарри, и голос его прозвучал устало. — Ты уверена? Она кивнула, медленно, словно каждое движение требовало усилий. — Они пришли вчера. Или сегодня. Время там, за границей, запуталось, как нитки в клубке. Они ждут. И они принесли с собой человека-с-холодными-руками. Гарри замер. Человека. — Ты… ты видела его? - спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Полумна покачала головой. — Нет. Но я чувствую. Он стоит там, где деревья перестают быть деревьями. Там, где воздух становится тяжёлым, как мокрая шерсть. Он смотрит на дом. И он улыбается. Гарри почувствовал, как холод пополз по спине, забираясь под рубашку, проникая в самые кости. — Хорошо, - сказал он тихо, но твёрдо. — Позови остальных. Скажи, чтобы собрались в гостиной. Сейчас. Полумна кивнула и исчезла бесшумно, словно её и не было. Гарри остался один в коридоре. Он медленно повернулся к входной двери — массивной, дубовой, с железными петлями, которая вела в сад. Прикрыл глаза и снова ощутил нити времени. Они дрожали. Не сильно, но заметно. Гарри ощущал это как тонкую паутину, натянутую до предела. Она могла порваться от малейшего прикосновения. Кто-то стоял у края его невидимой петли. Этот кто-то знал, где его найти. Гарри открыл глаза и посмотрел на дверь.

***

Гостиная встретила их приглушённым светом и запахом старого дерева, смешанным с чем-то едва уловимым — ароматом высушенных трав, которые Невилл развесил над камином несколько дней назад. Камин горел ровным, спокойным пламенем. Гарри стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на сад. Его пальцы лежали на подоконнике — холодном, каменном, шероховатом под ладонью. Он услышал, как за спиной скрипнули половицы. Потом — тихий шорох ткани, звук чьих-то шагов, приглушённый ковром. Дети собирались. — Гарри? - голос Гермионы прозвучал осторожно, словно она боялась потревожить что-то хрупкое. — Ты... ты хотел нас видеть? Гарри не сразу обернулся. Он ещё мгновение смотрел на сад, на границу леса, где деревья становились темнее, плотнее, где воздух начинал мерцать, если присмотреться достаточно внимательно. Там, где кончалась петля и начинался остальной мир. Мир, от которого он их прятал. Потом он повернулся. Гермиона стояла у дверного проёма, одна рука лежала на косяке, пальцы слегка сжаты — привычный жест, который выдавал её беспокойство. Её каштановые кудри были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, обрамляя лицо. На ней было простое серое платье, доходившее до середины голени, а поверх — жилетка, слишком большая для её худощавой фигуры. Гарри узнал её — это была его жилетка, та, что он носил в первые дни после создания петли. Когда он отдал её Гермионе, она сказала, что жилетка тёплая и удобная. Он не стал спорить. Пальцы её правой руки были испачканы чернилами — всегда испачканы, потому что Гермиона не могла провести и дня без книги. Она читала всё, что находила в доме: старые романы, справочники, даже инструкции по эксплуатации давно сломанных механизмов. Гарри помнил, как однажды застал её за чтением пожелтевшей кулинарной книги 1920-го года — она сидела на подоконнике кухни и бормотала рецепты вслух, словно заучивая их наизусть. Наверное, так и было. Гермиона помнила всё, что читала. Каждое слово, каждую запятую. Однажды она рассказала ему, что это началось, когда ей было семь — она прочитала сказку перед сном и на следующее утро смогла пересказать её слово в слово, не пропустив ни одной буквы. Сначала родители радовались. Потом — испугались. А когда она начала проецировать текст на стены, просто коснувшись их пальцами, когда слова появлялись в воздухе, светящиеся и чёткие, словно написанные невидимой рукой, — они привели имбрину. Не Гарри. До него была другая. Женщина, которая создала петлю где-то в Шотландии и взяла Гермиону под опеку. Но та петля разрушилась — Гарри так и не узнал, как именно, Гермиона не любила об этом говорить, — и девочка оказалась одна. Он нашёл её в развалинах старого поместья, дрожащую, грязную, с книгой, зажатой в руках так крепко, что пальцы её побелели. Теперь она стояла здесь, в его гостиной, и смотрела на него с тревогой, которую пыталась скрыть за ровным тоном. — Да, - сказал Гарри тихо. — Садитесь. Пожалуйста. Гермиона кивнула и прошла к дивану — старому, с просевшими подушками и выцветшей обивкой. Села на край, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Жест, который говорил: она готова слушать. Готова к плохим новостям. За ней в комнату вошёл Рон. Он шёл тяжело, широкими шагами, и Гарри услышал, как скрипнули половицы под его весом. Рон был высоким — выше Гарри на добрых полголовы — и долговязым, с руками, которые казались слишком длинными для его тела. Рыжие волосы торчали во все стороны, на лбу блестела капля пота, а рубашка была испачкана землёй по локоть. Должно быть, он работал в саду. — Чё случилось? - спросил Рон, остановившись посреди комнаты и сунув руки в карманы потёртых брюк. Голос его был хриплым, с лёгкой небрежностью, но Гарри видел, как напряглись его плечи. Рон всегда старался казаться спокойным, даже когда внутри у него всё кипело. Гарри не ответил сразу. Он смотрел на руки Рона — на красноватые следы на пальцах, которые могли бы показаться ожогами, если бы не знать правды. Рон мог менять температуру своего тела. Раскалить ладони до такой степени, что металл плавился под его прикосновением. Или заморозить воду одним касанием, превратив её в лёд за считанные секунды. Гарри видел это однажды: Рон сжал кусок железа в кулаке, и металл начал светиться, краснеть, а потом потёк между пальцами, как воск. Сам Рон не чувствовал боли от своей способности. Но его тело реагировало — кожа краснела, покрывалась волдырями, если он перебарщивал. Хотя к утру, когда петля сбрасывалась, всё возвращалось на круги своя. — Садись, Рон, - сказал Гарри ровно. — Подожди остальных. Рон хмыкнул, но послушался. Плюхнулся на диван рядом с Гермионой, развалившись так, что его колени почти упирались в журнальный столик. Гермиона поморщилась и отодвинулась чуть дальше, бросив на него укоризненный взгляд. Рон только ухмыльнулся. — Блин, Мелочь, не дави. Места всем хватит. — Не называй меня так, - буркнула Гермиона, но в её голосе не было настоящего раздражения. Это была их привычная перепалка — ритуал, который повторялся изо дня в день и который, как ни странно, помогал сохранять ощущение нормальности. Следующим вошёл Невилл. Он шёл тихо, почти бесшумно, и Гарри услышал его только тогда, когда тот уже переступил порог. Невилл всегда двигался осторожно, словно боялся занять слишком много места, привлечь к себе слишком много внимания. Круглое лицо, мягкие черты, светлые волосы, слегка взлохмаченные. Руки в земле по запястья, под ногтями — чернота, которую невозможно было отмыть полностью. На нём была простая рубашка с закатанными рукавами и штаны, заправленные в старые ботинки. Невилл остановился у двери, не входя до конца, и посмотрел на Гарри с лёгким беспокойством в глазах. — Гарри... это из-за розочек? - спросил он тихо, и голос его был мягким, почти извиняющимся. — Они завяли сегодня раньше обычного. Я... я пытался их оживить, но они не слушались. Словно испугались чего-то. Гарри знал, о чём он говорит. Невилл мог заставить растения расти быстрее — намного быстрее, чем это было естественно. Семя, брошенное в землю утром, к вечеру превращалось в росток, а через день — в полноценное растение. Но это была не единственная его способность. Невилл слышал растения. Не слова — он не мог объяснить, как именно это работает, — но ощущения. Если что-то угрожало саду, растения предупреждали его. Сворачивались, вяли, отворачивали листья от источника опасности. И сегодня розы у крыльца завяли раньше времени. — Не твоя вина, Невилл, - сказал Гарри тихо. — Садись. Пожалуйста. Невилл кивнул и прошёл к дивану, сел на свободное место рядом с Роном. Тот хлопнул его по плечу — дружески, грубовато, — и Невилл слабо улыбнулся, хотя тревога в его глазах не исчезла. Потом в комнату вошла Полумна. Она двигалась так, словно плыла, а не шла — лёгкие, почти невесомые шаги, и воздух вокруг неё словно смещался, становился чуть более плотным. Бледные волосы, почти белые, распущенные по плечам. Большие серые глаза, которые смотрели не на Гарри, а куда-то сквозь него, будто она видела что-то за его спиной. На ней было платье, сшитое из разноцветных лоскутов — красного, синего, жёлтого, зелёного, — которые совершенно не сочетались друг с другом, но на ней это выглядело странно гармонично. Она босая. Всегда босая. Гарри однажды спросил, не холодно ли ей, и Полумна ответила, что земля рассказывает ей истории, если она ступает по ней без обуви. Полумна остановилась посреди комнаты и повернула голову, прислушиваясь к чему-то, чего больше никто не слышал. — Воздух дрожит, - сказала она тихо. — Как крылья бабочки, когда она пытается вырваться из паутины. Гарри сглотнул. Он знал, что это означает. Полумна видела пустот — тех самых чудовищ, что охотились на странных детей, слепых тварей с щупальцами вместо языков. Обычным людям требовались специальные линзы, чтобы увидеть их. Но Полумна видела их без всяких приспособлений. Видела, как они двигаются, как пожирают свет вокруг себя, оставляя за собой мёртвые зоны — места, где время переставало течь правильно. — Сядь, Лу, - сказал Гарри мягко. — Пожалуйста. Полумна кивнула и опустилась на пол прямо у камина, поджав ноги под себя. Она не любила сидеть на мебели. Говорила, что диваны и кресла слишком твёрдые, слишком мёртвые. Пол был лучше. Последним вошёл Драко. Он остановился в дверном проёме, оперевшись плечом о косяк, и скрестил руки на груди. Платиновые волосы были аккуратно зачёсаны назад, рубашка — отглаженная, без единой складки, брюки — безупречно чистые. Гарри не понимал, как ему удавалось выглядеть так, будто он только что вышел из дорогого ателье, когда все остальные ходили в потрёпанной одежде. Драко смотрел на Гарри с лёгким прищуром, и в его взгляде читалось что-то вроде скептицизма, смешанного с настороженностью. — Что, собрание? - спросил он ровным, почти скучающим тоном, но Гарри видел, как напряглись его пальцы, сжимавшие локоть. Драко был здесь недавно. Несколько месяцев — или несколько дней, если считать по реальному времени. Он сбежал от своей имбрины, женщины, которая, по его словам, превратила петлю в тюрьму. Гарри не выспрашивал подробности. Но он видел шрам на запястье Драко — тонкий, белый, словно от ожога, — и понимал, что там происходило что-то плохое. Драко умел левитировать. Заставлять предметы парить в воздухе одним движением руки. Или себя самого. Гарри видел, как он поднимался над землёй, словно невидимые нити тянули его вверх, и зависал в воздухе, скрестив ноги, с выражением абсолютного спокойствия на лице. Но сейчас он стоял, и в его взгляде читалось напряжение. — Да, - сказал Гарри тихо. — Садись, Драко. Драко усмехнулся, оттолкнулся от дверного косяка и направился к креслу у окна. Сев, он закинул ногу на ногу и сложил руки на подлокотниках. Теперь все были в сборе. Пятеро детей. Пятеро необычных ребят, которых он скрывал от мира. Гарри медленно выдохнул и отошёл от окна. Прошёл к центру комнаты, где стоял журнальный столик, и остановился, опустив руки вдоль тела. Он чувствовал, как на него смотрят. Ждут. Он ненавидел это — быть центром внимания, нести ответственность за слова, которые сейчас скажет. Но у него не было выбора. — Я получил письмо, - начал он тихо, и голос его прозвучал глухо в тишине гостиной. — От Альмы. Мисс Перегрин. Гермиона выпрямилась. — Альмы Перегрин? — Да, - кивнул Гарри. — Она написала, что их петли восстанавливаются. Что они справились. Но... Он замолчал, подбирая слова. — Но? - переспросил Рон, и в его голосе прозвучала нотка напряжения. — Но во время противостояния с Каулом они обнаружили, что был ещё кто-то, - продолжил Гарри медленно. — Кто-то, кто действовал в тени. Охотник. Они не знают его имени. Не знают его лица. Но знают, что он... что он ищет меня. Тишина. Гермиона открыла рот, потом закрыла. Рон нахмурился, сжав кулаки. Невилл побледнел. Полумна продолжала смотреть в огонь, но её пальцы сжали край платья. Драко не двигался, но его взгляд стал острее. — Почему тебя? - спросила Гермиона тихо. Гарри сглотнул. — Потому что я... аномалия. Тринадцатый имбрина. Мужчина. Единственный. И этот охотник убеждён, что моя кровь даст ему власть над временем. Способность создавать и разрушать петли по своей воле. — Вот дерьмо, - выдохнул Рон. — Рон! - одёрнула его Гермиона, но голос её дрожал. — Да ладно, Мелочь, что тут ещё скажешь? - Рон повернулся к Гарри. — И что? Он знает, где мы? — Не знаю, - честно ответил Гарри. — Но Хорас, один из детей Альмы, видел сон. Видел, как кто-то стоит у границы леса. Нашего леса. И улыбается. Полумна подняла голову. — Человек-с-холодными-руками, - прошептала она. — Он уже здесь. Гарри медленно кивнул. — Да, Лу. Он здесь.