Аспид заразный

Первый случай, не поддающийся науке. Термины бессильны, исследования бесполезны. Теория упирается в тупик. Дотторе утирает рот от крови. Глаза слезятся, голова вот-вот расколется, душит тошнота. — Ты в порядке? Нет проблем, нет застоя. Дотторе не то чтобы привык врать, просто нужные слова прежде всего соскальзывают с языка, чтобы успеть до очередного приступа кашля. В горле застревает твердое нечто, давит на горло. — Хиреешь, что ли… Сам не пойму. Что-то случилось? Где Капитано выучился манерам? Это время развило в нем патологическую заботу? Если он снимает шлем, поблизости приторно разит гниющей плотью, а он умудряется побеспокоить себя чужим недомоганием. Дотторе ненавидит каждую черту его личности. Все, что люди называют надежностью, могуществом, участливостью, пониманием, даже харизмой — все Дотторе заклеймил меткой отвращения. — Позволишь мне помочь? В жизни Дотторе видел многое, обошел целый свет и вернулся с пустыми руками. Он трогал бьющееся сердце и был техническим родителем уродливого божества. От него отреклась родина и весь прилегающий по краям карты мир, но Дотторе не сломался и не сдался, не сделался приемлемым под гнетом общего недовольства. Он сделался еще хуже. — Прими таблетки и убирайся, — шипит он, как ядовитая змея, сует в руки Капитано стаканчик с нужными препаратами и тут же отворачивается. Ему необходимо делать вид, что он терпеть не может смотреть на изуродованный облик Капитано. Слезшая кожа, продавленные ткани, полное отсутствие ресниц, бровей и носа… Да Дотторе в жизни не видел ничего прекраснее. И, наверное, более не увидит, ибо знает — дни его сочтены. Все, что может соединиться в гармонии, включая флору, фауну и человечество, уже точит вилы, чтобы воздать ему за множественные лекарства, приобретенные научные названия и открытия. Дотторе может быть спокоен, его не забудут. И Капитано не воспрепятствует должному возложению лавров. Не защитит его от разъяренной толпы. Не закроет собою. Не разольет любимое вино на могиле. Дотторе кашляет вновь. — Аспид заразный, — досада клюет Капитано в затылок, и он становится не сдержан. Его колкость тиха, как тайное проклятие, и безобидна, как детское непослушание. Одним махом несколько таблеток исчезает в его черной глотке. Он не прощается, лишь набрасывает на плечи шубу и удаляется. Дотторе обещает, что не будет тосковать. У него полно работы, а смерть на пороге, но он не будет отвлекаться на думы о языке Капитано, о его аномально огромных размерах… Глубинный ужас его уродства сокрыт в историческом контексте. Вечная жизнь нужна Дотторе для того, чтобы увидеть чужой конец, а не отдалить собственный. Кадык дергается под натиском застрявшего в горле комка, и Дотторе приходится прерваться от всех своих возвышенных мыслей. Он выплевывает цветок на пол, ему нужно время, чтобы отдышаться. Безобразное месиво из нежных лепестков, крови и слюны что-то ему напоминает. Преподнести Капитано подарок и сказать «это цвет твоих глаз»? Да, отличная идея для душевнобольного самоубийцы. Дотторе пока что самый обычный душевнобольной, без наклонностей. Может, создать еще одного себя? Совершенную версию. Лишить себя недостатков. Плохо видящими глазами Дотторе смотрит на дверь в лаборантскую, где копошатся его подручные. В стекле множества пробирок хорошо отражается его естественная старость. Обвислая кожа и нехороший оттенок кожи. И ненавистные падисары зарываются где-то под ребра, смакуют гнилую кровь. Зандик хочет позвать кого-нибудь, кто осмелится прикоснуться к испытуемому сгустку энергии, но захлебывается кашлем и кровью. Все присутствующие сегменты прекрасно слышат это, но никто не бросается к нему на помощь. Никто и бровью не ведет. Мальчишка перебирает своих неподвижных жуков, юноши исписывают тетради. Их прародитель ударяет себя в грудь, чтобы вздохнуть. Страшно умереть. Страшно не узнать вселенской славы. Еще месяц назад все цветы, что извергались его телом, становились препаратами для исследований под микроскопом. Зандик надеялся под конец своей жизни дать название новорожденной болезни, но, к своему великому сожалению, обнаружил самые обычные падисары. Себя не выставишь на всеобщее обозрение в качестве доказательства. Годы уже не те. Много дел ждут своего часа, и Дотторе очень старается успеть, пока в дверь не постучали. — Слушай, может, все же… Грозный рык превращен в смиренный тон. Человек заботится о человеке. Капитано, словно смущенный собственным порывом, выглядит сконфуженным. Даже под слоями уродства его раскаяние остается совершенным. Просто изумительным. Как архонты могли сотворить такую красоту? Как Изначальный допустил, чтобы это превосходство существовало в Тейвате? — Чего тебе еще? — бросает, кряхтя, Зандик и утирает рот рукавом. Оплошность — на белом отлично виднеется красное. — Что с тобой? — Капитано бросается на помощь, в его костях взращено желание быть спасением для всех и всего, что попадается под руку. Дотторе подозревает это — приторно-сладкая поддержка Капитано ему не нужна. Ему от Капитано нужно другое. — Пойди прочь, — ворчит он, слабо отталкивает сильную руку, отчаянно благодаря момент прикосновения. Падисары воют от восторга. Они готовы прогрызть кожу, лишь бы тоже прикоснуться к Капитано. — Я скоро уезжаю, — спешно начинает Капитано, как будто даже волнуется. — И что мне с того? Поскорее бы не видеть твоей рожи, — бездушно и хирургически точно Дотторе делает больно сам себе. — Дотторе, не надо так. Кто знает, когда наша встреча будет последней? Скажи мне… — Уйди, я прошу тебя. Мне нужно работать. Капитано уйдет, проглотив слова. Не подарив ни единой ласки на прощание. Не попросит позволения поцеловать в обвислую щеку. Дотторе соблазнится и обернется ему вслед. И никто ничего не скажет. И более они не увидятся. Но Зандик об этом не знает. Он мало что знает. Мало успел познать за жалкий человеческий век. Пока Капитано поражает его воображение, попирая законы времени и хвастаясь долголетием и могуществом перед слабыми, Зандик становится ревностным. Его чувство слабо, ибо сердце уже не так быстро бьется, а щеки не краснеют. Бабочки внутри мертвы и пущены на эксперименты — а падисары живы. Воскресли из памяти о Сумеру, те самые, с манящим запахом и нежными, будто шелковыми лепестками. — Господин Капитано приходил? — голос самого юного сегмента отрезвляет Зандика, и он склоняется над раковиной, чтобы ополоснуть лицо. Мальчишка, отобравший самых сверкающих, терпеливо надеется на ответ. Образцы в его руках уже готовы быть объектом хвастовства… — Приходил. Но больше не придет, — утеревшись, говорит Зандик. Мальчик не спрашивает, почему. Не просит все изменить. Не бежит за Капитано. Мальчик умный, пусть чего-то не понимает, но ему свойственна хладнокровная рациональность: он прячет жуков, чтобы больше никогда их не достать. И становится равнодушным к сладкому. Разбито еще одно сердце. Собственное отражение говорит чистую правду: — Ты до смешного глуп, Зандик. У отражения есть имя и порядковый номер — шестьдесят пятый читает нотации своему создателю, как нашкодившему ребенку, и вот-вот перейдет к наказанию. Зандик вполне способен оказаться в углу за свои слова первому Предвестнику. Из зависти ли, из ревности к первенству он произнес противные слова в спину герою множества стран и поколений? О нет. Они с Капитано одинаково популярны, когда дело доходит до легенд. Люди придумывают небылицы, чтобы распространять свой вид. Или распространяют вид, чтобы придумывать небылицы? — Что я должен был сделать? — Сказать правду. Сказать, что умираешь. — Мы все когда-нибудь умрем, — слова истины искажаются из-за шума работы хирургической пилы. Юноши, должно быть, развлекаются. — А ты ждешь, что он погуляет на твоих похоронах? Зандику на закате жизни снова снятся сны. Он лишился этого дара тогда же, когда покинул Сумеру, словно в назидание остальным из мозга его изъяли место, куда можно поместить сладкие грезы. Беспробудный сон оставил его так же, как и подобие режима. Кашель теперь каждую ночь будит его, расталкивает, вырывает из чужих придуманных объятий. Дотторе держит у кровати множество платков и салфеток, ему приходится завести емкость, куда он сплевывает цветы. Сон не кажется маленькой смертью. Сон — и есть маленькая смерть. Двадцать пятый делает успехи в оперировании. Если его приодеть и вырезать с его кожи клеймо принадлежности, он сойдет за нормального человека и сможет помогать людям, нести обществу пользу и так далее. Только вот он сам этого не хочет. Он носит медицинскую маску даже на людях и отказывается снимать перед Зандиком, закатывая глаза и красноречиво ненавидя всех и одаривая окружающих проклятиями с помощью одного лишь взгляда. Шальная мысль о его спасительном точном скальпеле заставляет Зандика улыбнуться, и улыбка перетекает в усмешку, а усмешка рассыпается на хохот. Только падисарам ни капли не смешно, и они трепещут от ужаса. Так смех срывается на кашель. — У нас заканчиваются образцы некоторых растений, восстановленных из сублимированной колонии. Нужно подать запрос на дополнительную закупку реагентов. Иначе мы их потеряем, — речь двадцать пятого стерильна и лишена эмоций. Ему плевать на образцы, но он говорит так, словно не хочет их терять. Ему плевать на свою тошноту и круги под глазами, но он не обращается за помощью. Он ненавидит интенсивные запахи и чихает от спирта, но все же запирается в лаборатории и сидит там сутками, чтобы не видеть никого из собратьев. Зандик принимает из его рук документы. Столы под цветными лампами заполнены иссохшими ростками. В банках с формалином плавают остатки испытуемых людей. Двадцать пятый весьма красноречив в своем желании скорее спровадить Дотторе, потому больше не произносит ни слова и прячется за другими многочисленными бумажками. Он не в настроении делиться планами. В шкафчике второй лаборантской он недавно нашел чертеж, подписанный его собственной рукой, но проект оказался ему незнаком. Вот уже несколько месяцев он бьется над этой загадкой, и ему невдомек, что секрет кроется в его памяти. Но как забыть такую масштабную разработку, как создание искусственного бога?.. Через сорок пятого Зандик передает документы Дельцу. Восемнадцатый вместе с тем заказал несколько книг — всунул листок с пожеланиями и даже не сказал «пожалуйста», словно избалованный ребенок, вручивший свои драгоценные капризы местному Деду Морозу. Замечания делать уже поздно. Да и Зандик сам знает, что достоин замечаний и упреков более, чем восемнадцатый. В нем кипит молодая синтетическая кровь. Его не унять словами. Ответ придет через пару рабочих дней. Однако Зандик украдкой предупреждает сорок пятого, чтобы на всякий случай он сам проверял почту. Смерть дышит в спину, и Зандик готов принять ее объятия. Его мысли зацикливаются на одном. Стагнация — верный признак скорого разрушения. Эрозия поразит его кости, а падисары будут жить и ликовать, и могила зарастет цветами, которые никто не сажал. Через два дня, после душещипательного объяснения со своим прародителем, сорок пятый отдает Зандику конверт с печатью Дельца, и более ничего. Зандик хочет спросить, не писал ли кто еще, но не делает этого. Пусть раньше Капитано и писал иногда из своих командировок, пусть просто так, пусть надоедал со своими письмами, пусть надоедал бы и дальше… Все, что остается, — порадовать восемнадцатого и двадцать пятого положительными ответами Панталоне на их скромные просьбы. Отдельный корпус их лаборатории тих и уединен. В отдалении от остальных Дотторе и его ассистенты тихо и мирно сосуществуют в подобии гармонии. Зандика устраивает положение дел, и чтобы общаться с людьми без переписок, у него есть особенно учтивый и сообразительный помощник. Тридцать пятый — лучшее его творение, но он этого никогда не скажет, чтобы не обделить вниманием остальных своих сегментов. Уровень эмпатии тридцать пятого поражает воображение и обходит все расчеты. Все его умения разделять человеческие эмоции направлены на выгодные предприятия. Даже натянув на лицо маску, он способен следить за взглядом собеседника и слышать скрытый смысл его слов. Зандик никогда не умел владеть ходом разговора, кто бы это ни был. Только с Капитано ему не приходилось долго думать над тем, что стоит сказать. С Капитано он не перебирал вариантов, не взвешивал слова и не оценивал их. Сколько лет хранил Зандик свои суждения, сколько лет вынашивал спорные размышления — Капитано принял их без дискуссий и обвинений. Молчание его было наполнено смыслом и тем самым спокойствием, какого Зандик никогда не ощущал. Именно поэтому он ненавидел, когда тридцать пятый говорил с Капитано, и старался не оставлять их наедине. Его интуиция подсказывала, что вездесущий тридцать пятый может что-то сотворить с Капитано. Более того — он хотел это что-то совершить. Его жадность невозможно накормить и утолить. Безотказное знание, вечное знакомство с тридцать пятым, все это усугубило и ускорило рост падисар. Зандик почти слышал, как бутоны где-то в груди рычали и проклинали тридцать пятого, при котором Капитано снимал шлем. Что самое отвратительное — тридцать пятого до сих пор интересует, когда вернется господин Капитано. Ведь командировка не может длиться вечно. Ведь экспедиция однажды закончится. Зандик и его нежные, чудовищные цветы вопрошают, задыхаясь от гнева: «Ты думаешь, он вернется, и к тебе в объятия?» Как страшно. Первый раз в жизни Дотторе не хочет искать и давать ответы. Он оставляет загадку на потом, зная, что потом для него не наступит. И жизнь продолжается, размеренно подходит к концу. Могила уже роется. Дерево для гроба срублено. — Господин Дотторе, — жеманное, всегда хмурое лицо Сандроне выражает крайнюю степень отвращения, и тридцать пятый, встретивший ее в коридоре, отвечает ей самой широкой своей улыбкой, не превосходящей нормы этикета. — Госпожа Марионетка. Рад видеть вас в добром здравии, коллега. — Взаимно, — одно слово, и то дается ей с трудом. — Вы слышали, будет собрание. Идите вперед, мне нужно уведомить нашего коллегу. — Собрание? — Шут собирается делать объявления. Тридцать пятый замирает. — Спасибо, я не получал известий. Занять вам местечко? Сандроне с тихой ненавистью уходит прочь. С поразительной проницательностью тридцать пятый сразу улавливает, что никого она не зовет и не ждет, просто ей нужно держать дистанцию, чтобы не пыхтеть от злости. Она это любит. Это делает ее хорошенькой куколкой. Благодарность тридцать пятого безмерна. Обойти Зандика, подарившего ему жизнь и родившегося раньше, как будто они наспех боролись за это право, дорогого стоит. Мрачная зала для особенных случаев встречает тридцать пятого могильным холодом. Он прячет открытые ладони под шубку и занимает место в отдалении. Кто-то еще подходит, но от присутствия людей ни радостнее, ни оживленнее не становится. Тридцать пятый отчаянно старается по лицу Шута угадать, что он хочет прочитать в письме от Ее величества. «Первого Предвестника отныне нет с нами». Плевать, как скорбят другие. От него не осталось ничего, что можно было бы похоронить. Мертвенное онемение ползет по спине. Страх сковывает плоть, а ужас словно лозами оплетает позвоночник. Все планы, что он чаял, канули вместе с Капитано неведомо куда. Не успел! Не дождался воссоединения на похоронах! В неутолимой печали тридцать пятый возвращается в закуток, где все хочет разбить, где всех хочет извести. — Есть новости? — кряхтит старик, копаясь за столом. Снова возится с микроскопом и своими личными заметками. Тридцать пятый подходит к нему, кладет руку на иссохшее плечо и наклоняется ближе. От Зандика жутко воняет затхлостью. — Капитано погиб. Он знает, что голодные звери ползут из его рта вместо слов и забираются в голову Зандику. Звери жрут его душу, разрывают кишки и хрустят костями. Дотторе еще не воскрешал мертвых. А дни его сочтены. Как здесь успеть пятилетку в несколько мгновений? — Капитано погиб. Тридцать пятый делится горем и выглядит так радостно и счастливо, будто теперь ему светит место Первого Предвестника. — Капитано погиб! — заклинание завершается. И свершается наконец — Зандик ударяется головой о пол, не удержавшись на стуле. Жалкое зрелище. Как девица в заморских фильмах. Тридцать пятый с жутким безразличием запоминает каждую деталь. Он найдет труп прародителя. И скажет остальным: «Зандик погиб!» Горло немного першит. И в голове слова, которые он не успел поверить Капитано. К чему бы это?..