Рука на плече.

Ландо проснулся от запаха еды. Это было настолько неожиданно, что он несколько секунд просто лежал с закрытыми глазами и вдыхал. Пахло яичницей, подогретыми тостами и кофе — настоящим, свежесваренным, а не тем растворимым порошком, который он последние две недели даже не удосуживался заваривать. Запах пробирался под одеяло, щекотал ноздри, и желудок — пустой, сжавшийся в комок — вдруг подал голос. Ландо не помнил, когда в последний раз чувствовал голод. Он вообще мало что помнил из последних дней. Они слились в одно сплошное серое пятно. Он открыл глаза. Свет в спальне был мягким, приглушённым — шторы всё ещё задёрнуты, но теперь не наглухо, а с небольшим зазором, через который пробивалась узкая полоска утреннего солнца по стене. На тумбочке стоял стакан воды и тарелка с двумя кусками хлеба — не засохшими, свежими. Рядом лежала открытая упаковка таблеток. Тех самых, которые он не трогал. Из кухни доносились звуки — кто-то ходил, открывал шкафы, звенел посудой. Оскар. Значит, он остался. Ландо прикрыл глаза и несколько минут просто лежал, переваривая эту мысль. Кто-то остался. Кто-то, кого он вчера пытался избить, а до этого — выгнать, оскорбить, уничтожить. Кто-то, кто видел его на полу в грязной футболке, рыдающего взахлёб. И этот кто-то всё ещё здесь. Он сел на кровати. Голова закружилась — тело было слабым, мышцы ныли от долгого лежания. Он посидел немного, дожидаясь, пока мир перестанет плыть, потом встал и медленно, держась за стену и побрёл на кухню. Оскар стоял у плиты и переворачивал яичницу лопаткой. Он был в той же тёмной толстовке, что и вчера, только рукава закатаны до локтей. Двигался он спокойно, без суеты, как будто готовил на этой кухне каждый день. На столе уже стояли две тарелки, тостер, маслёнка, банка джема. Всё было расставлено аккуратно, ровно — не так, как это делал бы сам Ландо, который вечно всё бросал как попало. — Садись, — сказал Оскар, не оборачиваясь. Ландо постоял ещё пару секунд, потом сел. Стул был холодным, кухня — светлой, слишком светлой после двух недель в темноте. Он щурился, моргал и чувствовал себя так, будто вышел из пещеры. Оскар поставил перед ним тарелку с яичницей и тостами. Налил кофе в кружку. Сам сел напротив и начал есть, не говоря ни слова. Ландо смотрел на еду. Она пахла. Пахла нормально, съедобно, даже вкусно. Но внутри что-то сопротивлялось. Есть — это значит жить. Жить — это значит принять, что Артура больше нет. — Ешь, — сказал Оскар. Это не было просьбой. Ландо взял вилку. Рука дрожала. Он отломил кусочек яичницы, поднёс ко рту, прожевал. Вкуса почти не почувствовал, но желудок сжался в спазме и потребовал ещё. Он съел всё. Медленно, механически, глядя в тарелку. Оскар ничего не говорил. Когда тарелка опустела, он просто убрал её в раковину и налил Ландо ещё кофе. — Сегодня ты примешь душ, — сказал он. — Нормально. С мылом. И помоешь голову. Потом мы выйдем на балкон. Ландо поднял глаза. В его взгляде не было ни сопротивления, ни благодарности. Просто усталое, тусклое недоумение: зачем тебе это? Зачем ты здесь? Оскар встретил этот взгляд и ответил на невысказанный вопрос: — Потому что иначе ты нахуй помрешь в одиночестве. А я не позволю. И всё. Никаких долгих речей, никаких «я понимаю твою боль». Просто констатация факта. Так начались дни, которые Ландо потом вспоминал смутно, как болезнь. Оскар не уехал ни на следующий день, ни через неделю. Он поселился в гостевой спальне, предварительно выкинув оттуда горы мусора и проветрив помещение. Привёз свои вещи — немного, только самое необходимое. Поставил будильник на семь утра и следовал расписанию с методичностью, которая граничила с одержимостью. Подъём в семь. Завтрак. Душ. Ландо больше не стоял под кипятком как изваяние — Оскар буквально стоял за дверью и проверял, чтобы вода не лилась дольше пятнадцати минут, а на полочке в ванной снова появились шампунь и гель. Ландо мылился всё ещё вяло, без интереса, но хотя бы делал это. После душа — прогулка. Оскар выводил его на балкон, потом во двор, потом в ближайший парк. Ландо шёл, опустив голову, засунув руки в карманы, и молчал. Оскар шёл рядом и тоже молчал. Они не разговаривали о гонках, о команде, о будущем. Иногда Оскар спрашивал: «Как ты?» — и Ландо отвечал: «Нормально». Это была ложь, но Оскар принимал её и не давил. Обед в час. Ландо ел без аппетита, но Оскар следил, чтобы порция была съедена полностью. Потом — отдых. Ландо ложился на диван и смотрел в потолок. Оскар сидел в кресле с ноутбуком и работал — отвечал на письма, разбирал телеметрию, что-то печатал. Присутствие Оскара было постоянным, как стена. Не давило, но и не исчезало. Вечером — ещё одна прогулка. Ужин. Потом Оскар включал какой-нибудь фильм — не про гонки, никогда про гонки, — и они смотрели его в тишине. Ландо не всегда досматривал до конца. Иногда он засыпал прямо на диване, и Оскар накрывал его пледом и не будил. Ночью Ландо просыпался от кошмаров. Раз за разом. Он видел дождь, слышал крик в наушниках, видел вертолёт в сером небе. Просыпался в поту, с колотящимся сердцем, и не мог уснуть обратно. В одну из таких ночей он, не выдержав, пришёл в гостевую спальню и разбудил Оскара. — Я не могу, — сказал он, стоя в дверях. Голос был сиплым. — Я не могу спать. Я вижу его. Оскар сел на кровати и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. Потом откинул одеяло. — Ложись. Ландо поколебался секунду, потом лёг. Оскар опустился рядом, повернулся на бок, положил руку Ландо на плечо — тяжёлую, тёплую. Ничего не сказал. Просто держал. Ландо закрыл глаза. Впервые за долгое время темнота за веками не превратилась в дождь и крик. Он уснул через несколько минут и проспал до утра без сновидений. С этого дня он больше не возвращался в гостевую спальню. Оскар ничего не говорил по этому поводу — просто принял как данность. Каждую ночь Ландо приходил, ложился рядом и засыпал только тогда, когда чувствовал руку Оскара на своём плече. Это не было сексуально. Это было похоже на якорь. Прошло полторы недели с момента, как Оскар вошёл в его квартиру с запасным ключом. Ландо начал понемногу приходить в себя. Он всё ещё был пустым внутри — боль никуда не ушла, она просто притупилась, стала фоновой, как гул двигателя на холостых оборотах. Но он уже мог есть без напоминания. Мог выйти на балкон сам, без Оскара. Мог принять душ и даже выдавить шампунь на ладонь, не расплескав половину. Оскар наблюдал за ним с тем же спокойствием, что и в первый день. Он не хвалил, не подбадривал — только корректировал, если Ландо начинал откатываться назад. Если Ландо пропускал приём пищи — тарелка появлялась перед ним через пятнадцать минут, и Оскар стоял рядом, пока она не опустеет. Если Ландо засиживался в темноте — Оскар раздвигал шторы. Если Ландо начинал говорить с Артуром вслух — Оскар не перебивал, но потом мягко уводил его в другую комнату, отвлекал разговором, включал музыку. Однажды вечером Оскар сказал: — Завтра мы едем в Уокинг. Ландо сидел на диване и смотрел в стену. Новость дошла до него не сразу. — Зачем? — Симулятор. Тебе нужно сесть за руль. Ландо медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Я не готов. — Готов, — отрезал Оскар. — Ты не будешь готов никогда, если не начнёшь. Это не обсуждается. — Ты не можешь меня заставить. — Голос Ландо дрогнул, но Оскар даже не моргнул. — Могу. И заставлю. Ландо открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он вдруг понял, что Оскар действительно может. Что он уже заставил его есть, мыться, выходить на улицу. Что сопротивляться бесполезно — Оскар просто возьмёт его за шкирку и потащит, как тогда, в первый вечер, когда прижал к стене и держал, пока Ландо не перестал вырываться. Он закрыл рот и отвернулся. Оскар воспринял это как согласие. База McLaren в Уокинге встретила их стерильной тишиной. Был выходной, большинство сотрудников отсутствовало, и огромный комплекс казался пустым и гулким. Оскар провёл Ландо через коридоры к залу симуляторов — Ландо знал здесь каждый поворот, но сейчас шёл как в первый раз. Симулятор был уже подготовлен. Кокпит, мониторы, руль — всё точь-в-точь как в настоящей машине. Инженер, которого Оскар вызвал специально, стоял у пульта и ждал. — Мы загрузим Интерлагос, — сказал Оскар. — Сухие настройки. Никакого дождя. Ты просто проедешь круг. Ландо замер у кокпита. Его руки сжались в кулаки, дыхание участилось. Интерлагос. Четвёртый поворот. Он видел его перед глазами — не на мониторе, а в памяти, мокрый, блестящий от воды, и эвакуатор, и... — Я не могу, — выдохнул он. — Оскар, я не могу. — Можешь. Оскар взял его за плечо и почти силой усадил в кокпит. Ландо сел, вцепился пальцами в подлокотники, но руль не взял. Инженер запустил программу, мониторы ожили, и перед Ландо развернулась трасса — стартовая прямая Интерлагоса, трибуны, небо. Солнечное, без единого облака. Никакого дождя. — Просто держи руль, — сказал Оскар. — Не гони. Просто прокатись. Ландо сжал руль. Костяшки побелели. Он нажал на газ, и виртуальная машина тронулась с места. Первый поворот он прошёл нормально. Второй — тоже. На третьем его дыхание стало сбиваться, но он держался. А потом впереди показался четвёртый поворот. И всё рухнуло. Ландо не увидел его — он увидел эвакуатор. Тот самый жёлтый эвакуатор, который стоял там в день гонки. Его не было в симуляции, но мозг дорисовал его сам — огромный, стальной, неподвижный. И летящую в него машину. И Артура. Артура, который уже не смеялся, не говорил «подиум, Лан, подиум», а просто лежал там, на мокром асфальте... Ландо закричал. Он не понял, как это произошло. Просто в один момент он всё ещё сидел в кокпите, а в следующий — уже срывал с себя шлем, рвал ремни, пытался выбраться. Перед глазами всё плыло, грудь сдавило так, что он не мог вдохнуть, сердце колотилось где-то в горле. Он слышал свой собственный голос как со стороны — сбивчивый, панический: «Выпустите, выпустите меня, я не могу, не могу...» Оскар выдернул шнур симулятора. Экран погас. Он схватил Ландо за плечи и буквально вытащил его из кокпита. Ландо упал на него, не устояв на ногах, и они оба опустились на пол. Оскар прижал его к себе — спиной к своей груди, крепко, как тогда, в квартире. Ландо дрожал всем телом, хватал воздух ртом и не мог надышаться. — Дыши, — сказал Оскар ему в ухо. Голос был спокойным, почти монотонным. — Дыши со мной. Вдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три. Давай. Вдох. Ландо пытался. Сначала не получалось — дыхание сбивалось на всхлипы, грудная клетка ходила ходуном. Но Оскар продолжал считать, и постепенно, очень медленно, ритм начал выравниваться. — Я не могу, — прошептал Ландо, когда смог говорить. Его голос был сухим и ломким. — Я не могу, Оскар. Я вижу его. Я вижу его каждый раз. Я слышу его голос. Я не могу... — Можешь, — перебил Оскар. — Ты можешь. Ты будешь. Мы будем проходить это шаг за шагом. Трасса за трассой. Сначала симулятор. Потом карты. Потом Формула. Я буду с тобой на каждом этапе. Ландо закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — одна-единственная. Он прижался затылком к плечу Оскара и ничего не ответил. Они просидели так ещё полчаса. Инженер тихо вышел, оставив их одних. В зале было тихо, только гул вентиляции и их дыхание. — Ты переезжаешь ко мне, — сказал Оскар. Это был не вопрос. — У меня есть квартира, — вяло возразил Ландо. — Квартира, в которой ты чуть не сдох. Ты переезжаешь ко мне. Я буду контролировать твоё состояние круглосуточно, пока ты не научишься контролировать его сам. Ландо открыл глаза. Ему следовало бы почувствовать унижение. Гнев. Что угодно. Но он не чувствовал ничего, кроме странного, почти стыдного облегчения. Кто-то принимал решения за него. Кто-то знал, что делать. Ему не нужно было думать. Только подчиняться. — Хорошо, — сказал он. Квартира Оскара была непохожа на его собственную. Минимализм, чистые линии, ничего лишнего. Светлые стены, тёмная мебель, огромное окно с видом на море. Пахло деревом и чем-то цитрусовым — не то освежитель, не то гель для душа. Оскар выделил Ландо свою спальню. Сам перебрался в гостевую — сначала. Но в первую же ночь Ландо проснулся от кошмара, как это случалось теперь каждую ночь, и не смог уснуть обратно. Он лежал в темноте, глядя в незнакомый потолок, и чувствовал, как паника снова подступает к горлу. Тишина была слишком громкой. Пространство вокруг — слишком пустым. Он встал и пошёл в гостевую. Оскар не спал. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, как будто ждал. — Опять? — спросил он, не поворачивая головы. — Опять. Оскар молча подвинулся. Ландо лёг рядом, повернулся на бок, спиной к нему. Через минуту он почувствовал, как рука Оскара ложится на его плечо — та самая, тяжёлая и тёплая, как якорь. Ландо прикрыл глаза и провалился в сон. На следующую ночь он пришёл снова. И на следующую. А потом Оскар просто перестал уходить в гостевую спальню. Они ложились вместе, и каждую ночь Ландо засыпал, чувствуя руку Оскара на своём плече. Иногда, в самые плохие ночи, он поворачивался и прижимался к нему всем телом — не для тепла, не для близости, а просто чтобы убедиться, что он не один. Оскар не отстранялся. Он обнимал в ответ и молчал, поглаживая его по каштановым кудрям. Однажды утром Ландо проснулся раньше Оскара. Он лежал, уткнувшись лицом в его плечо, и вдруг осознал, что не помнит, когда в последний раз просыпался без чувства ужаса в груди. Что эта квартира, чужая, стерильная, начала пахнуть чем-то знакомым. Чем-то, от чего внутри не скручивало в узел. Он лежал и думал об Артуре. О том, что Артур никогда не увидит эту квартиру, это море за окном, этот утренний свет на белых стенах. Что Артур не узнает, что Оскар — тот самый «слишком серьёзный австралиец», над которым они шутили вдвоём, — теперь кормит Ландо завтраком и спит с ним в одной постели. И от этой мысли боль вернулась — но уже не ослепляющая, не парализующая. Терпимая. Как шрам, который только начал затягиваться. Оскар пошевелился. Открыл глаза. Встретился взглядом с Ландо. — Как ты? — спросил он. Впервые за всё время в его голосе не было команды. Просто вопрос. Ландо помолчал, подбирая слова. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но, кажется... чуть лучше, чем вчера. Оскар кивнул. Ни улыбки, ни похвалы. Но Ландо показалось, что хватка на его плече стала чуть мягче. — Хорошо, — сказал Оскар. — Тогда сегодня попробуем симулятор ещё раз. Ландо замер. Потом медленно выдохнул. И кивнул. Он всё ещё боялся. Он всё ещё видел четвёртый поворот Интерлагоса каждый раз, когда закрывал глаза. Но теперь рядом был кто-то, кто не даст ему упасть. Кто поймает, если что. Кто раз за разом будет вытаскивать его из кокпита и сажать на пол, и считать «раз, два, три», пока Ландо не научится дышать сам. И, возможно, именно это было нужно. Не слова. Не сочувствие. А просто кто-то, кто не уйдёт. Вечером того же дня они снова сидели на кухне. Оскар готовил пасту, Ландо сидел за столом и смотрел в телефон — впервые за много дней. Сообщения, пропущенные звонки, соболезнования, новости. Он листал их без интереса, пока не наткнулся на одно — от Фло. «Я рада, что Оскар с тобой. Береги его». Он поднял глаза на Оскара. Тот стоял у плиты, помешивая соус, и о чём-то сосредоточенно думал. Ландо вдруг поймал себя на мысли, что за эти полторы недели он ни разу не сказал «спасибо». Ни разу не признал, что без Оскара он, возможно, уже не сидел бы за этим столом. — Оскар, — позвал он. Оскар обернулся. — Я... — Ландо осёкся. Слова застряли в горле. Он не знал, как сказать то, что чувствовал, потому что сам до конца не понимал, что именно чувствует. Благодарность? Зависимость? Что-то большее? — Я знаю, — сказал Оскар, не дожидаясь, пока он договорит. — Ешь давай. Он поставил перед Ландо тарелку и сел напротив. И в этом простом движении, в этом «ешь давай» было больше понимания, чем в любых словах. Ландо взял вилку и начал есть.