Его вечный выбор

***

Новый особняк возвышался на холме в десяти минутах от частной клиники. Чонгук выбрал это место лично — чтобы каждое утро, без выходных, без праздников, без единого пропуска, приезжать к нему. К своему Чимину. Пятьдесят пять лет. Седина на висках, глубокие шрамы на костяшках пальцев, властный взгляд, от которого до сих пор вздрагивали подчиненные. Криминальная империя, бизнес, деньги — всё это стало пылью в тот момент, когда врач произнес диагноз. Альцгеймер. Прогрессирующая форма. Чонгук вошел в палату. Чимин сидел у окна, закутанный в мягкий кашемировый плед, и смотрел на дождь за стеклом. Его серебряные волосы были аккуратно зачесаны — медсестры знали, что альфа лично проверяет уход. В пятьдесят восемь Чимин оставался прекрасным: тонкие черты, бледная кожа, на которой еще виднелась старая метка — укус на изгибе шеи, поставленный тридцать пять лет назад. — Чимин-а, — позвал Чонгук, сбрасывая мокрое от дождя пальто. Омега обернулся. В его глазах на секунду мелькнуло узнавание — а затем погасло, как свеча на ветру. — Вы кто? — вежливо спросил он. — Вы, наверное, ошиблись палатой. Чонгук замер. Каждый раз одно и то же. И каждый раз — нож в сердце. — Я твой муж, Чимин. Чон Чонгук. Мы вместе тридцать пять лет. Он подошел ближе, опустился на колени перед креслом мужа и взял его холодные, тонкие пальцы в свои. Чимин вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. — Муж? — переспросил он, и в голосе прозвучало сомнение. — Я... я не помню. Чонгук поднес его ладонь к губам и поцеловал. Запах омеги был слабым, едва уловимым, но всё еще пах персиком и хвоей — запах, который когда-то сводил его с ума. — Вспомни о нас, любимый мой, — прошептал он, глядя Чимину в глаза. — Вспомни, как мы любили друг друга. Как сначала ненавидели. Как я мучал тебя, а потом полюбил так безумно, что сам сгорел в этом огне. Чимин нахмурился, пытаясь ухватить ускользающие образы. Что-то темное, страшное, а потом — теплое. Руки, которые причиняли боль, а потом стали единственным спасением. — Ты... причинял мне боль? — тихо спросил он. Чонгук закрыл глаза. Перед ним пронеслись картинки из прошлого. Ему было двадцать. Дикий альфа из трущоб, выросший без родителей, с единственной сестрой, которую убили конкуренты. Ярость и месть были его единственной целью. И Пак Чимин — красивый, невинный омега-художник — должен был стать инструментом. Он взял Чимина силой. Прямо в галерее, среди картин, пахнущих маслом и акварелью. Не было нежности. Была только месть. Он вдавил омегу в стену, задрал его одежду и взял грубо, не слушая сдавленных криков и мольб. — Ты выйдешь за меня, — рычал он тогда, зажимая рот Чимина ладонью. — Твоя семья ничего не заподозрит. Ты будешь моей игрушкой. Свадьба была фикцией. Чонгук изменял ему открыто, приводил в их дом других омег, заставляя Чимина смотреть. Он думал, что мстит. Он думал, что семья Чимина причастна к смерти его сестры. А потом выяснилась правда. Чимин был невиновен. — Я был чудовищем, — сказал Чонгук в настоящем, сжимая руку мужа. — Я изнасиловал тебя. Женился ради мести. Изменял, чтобы сделать тебе больно. Но потом понял, что ты невиновен. А когда ты сбежал от меня... Он замолчал. Горло перехватило спазмом. Чимин сбежал, когда узнал, что беременен. Скрывался, прятался, зная, что Чонгук уничтожит его, если найдет. А Чонгук искал. Сходил с ума от неизвестности. Впервые в жизни альфа, не знавший пощады, стоял на коленях в пустой спальне и выл от тоски по омеге, которого сам уничтожил. Он нашел его через семь месяцев. Чимин, с огромным животом, в дешевой квартире на окраине, без денег, без поддержки. И тогда Чонгук сделал то, чего не ожидал никто — он упал на колени. — Я забираю тебя домой, — сказал он тогда. — Я всё брошу. Всё. Ради тебя. Ради нашего ребенка. Просто дай мне шанс. Чимин дал. Ради малыша. Ради надежды, что этот жестокий альфа способен измениться. И Чонгук изменился. Ушел из криминала, оставил только легальный бизнес, окружил Чимина заботой. Они жили без ссор, но была одна проблема — ревность. Чонгук ревновал до безумия. Каждого, кто смотрел на его омегу дольше секунды, альфа хотел уничтожить. — Я не выпускал тебя из постели, пока ревность не проходила, — усмехнулся Чонгук, поглаживая руку Чимина. — Ты злился, кричал, царапался. А потом сдавался. Всегда сдавался мне. Они родили троих детей. Старший альфа — тридцать три года, точная копия отца. Омега — тридцать лет, унаследовавший красоту Чимина. Младший альфа — двадцать пять, самый дикий и необузданный. После третьих родов случилось несчастье. Враги Чонгука, те, кто остался в криминальном мире, напали. Пуля попала Чимину в живот. Он выжил, но больше не мог иметь детей. Чимин плакал неделями. Чонгук находил его в ванной, сидящим на полу, с окровавленными руками — он пытался рисовать, но выходили только черные мазки. — Я не могу дать тебе больше детей, — шептал Чимин. — Я бесполезен. Чонгук не ответил словами. Он ушел из дома в ту же ночь. И начал методично, по одному, находить и уничтожать тех, кто посмел прикоснуться к его мужу. Никто не выжил. Никто не узнал, кто это сделал. — Ты никогда не был бесполезен, — сказал Чонгук в настоящем, глядя в пустые глаза мужа. — Ты — моя жизнь. А потом были горы. Они гуляли по тропинке, держась за руки — сорокалетние, счастливые, с тремя детьми позади. К ним подошел ясновидящий. Старик с мутными глазами. — Ваша любовь очень сильная, — сказал он. — Ваши дети будут хорошо обеспечены, получат лучшее воспитание. Их ждет великое будущее. Но... — старик посмотрел на Чимина, — омега заплатит кармой. Он заболеет. Так сильно, что не вспомнит своего мужа. Это цена за вашу любовь. Чонгук тогда рассмеялся. Не поверил. Отмахнулся. Теперь он сидел в палате, держал за руку Чимина, который не узнавал его, и проклинал тот день в горах. — Прости меня, — прошептал он, целуя пальцы мужа. — За всё. За каждую боль. За каждую слезу. Просто... вспомни меня. Хотя бы на минуту. Чимин моргнул. В его глазах что-то дрогнуло. На секунду — всего на секунду — запах хвои и персика стал сильнее. А затем снова угас. — Я попробую, — сказал омега. — Расскажи мне еще. И Чонгук начал рассказывать снова. С самого начала. С самой грязи. Потому что это была их история. И он будет рассказывать ее столько раз, сколько потребуется. Даже если завтра всё начнется заново.

***

Столовая больницы встретила Чонгука запахом антисептика и разогретой еды. Он машинально взял поднос, хотя аппетита не было уже несколько месяцев. Тело требовало топлива, но мысли были только о Чимине — там, наверху, в палате с видом на дождь. Очередь двигалась медленно. Чонгук стоял, глядя в одну точку, прокручивая в голове утренний разговор. «Ты кто?» — снова и снова, как заезженная пластинка, которую невозможно починить. Он стиснул зубы. Желваки заходили под кожей. Никто не видел, как самый опасный человек Сеула, бывший король теневого мира, стоит в очереди больничной столовой с пластиковым подносом и разбитым сердцем. За спиной послышался всхлип. Чонгук обернулся. Молодая девушка, лет двадцати пяти, стояла прямо за ним. Глаза красные, опухшие, тушь размазалась по щекам. Она прижимала к груди телефон и дрожала всем телом. — Простите, — выдохнула она, заметив его взгляд. — Я не хотела... Просто... Она замолчала, захлебнувшись рыданием. Чонгук молчал. Он никогда не умел утешать. Не его это было — мягкость, сочувствие. Этому его научил только Чимин, да и то не сразу. — Бабушка, — выдавила девушка, вытирая слезы рукавом. — Я здесь ради бабушки. Она в реанимации. Чонгук медленно кивнул, ожидая продолжения. Очередь продвинулась, но он не двинулся с места. — У неё Альцгеймер, — голос девушки сорвался. — Она совсем ничего не узнает. Ни меня, ни маму, никого. И она не ест. Вообще ничего. Уже третью неделю. Врачи сказали... сказали готовиться к худшему. Она замолчала, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. — Они говорят, она умрёт. Что так бывает с такими болезнями. Организм просто... забывает, как жить. Забывает, как есть. Как дышать. И никто ничего не может сделать. Чонгук почувствовал, как что-то холодное и липкое сжало его внутренности. Он смотрел на эту девушку и видел себя. Видел своих детей через несколько лет. Видел, как они будут стоять в такой же очереди, с такими же красными глазами, и говорить кому-то незнакомому: «Наш папа ничего не узнает. Наш папа умирает». — Сколько ей? — спросил он хрипло. — Восемьдесят два, — прошептала девушка. — Она вырастила меня. Заменила родителей. А теперь даже не помнит моего имени. Чонгук опустил поднос на ближайший стол. Есть расхотелось окончательно. — Мой муж, — сказал он глухо, и слова давались с трудом, как будто каждое было вырезано ножом по горлу. — Ему пятьдесят восемь. Тоже Альцгеймер. Каждое утро спрашивает, кто я такой. Девушка подняла на него заплаканные глаза. В них мелькнуло что-то — понимание, общая боль, невидимая нить между двумя незнакомцами в больничной столовой. — Как вы... справляетесь? — спросила она. Чонгук горько усмехнулся. Справляется ли он? Он — человек, который ломал судьбы, крушил империи, убивал голыми руками. И он не мог справиться с болезнью, которая забирала единственного человека, ради которого стоило жить. — Я прихожу каждый день, — ответил он. — Рассказываю ему нашу историю. Снова и снова. Тридцать пять лет умещаю в несколько часов. А на следующий день начинаю заново. — И он... вспоминает? Чонгук посмотрел в окно. Дождь всё еще шел, размывая очертания мира. — Иногда. На минуту. На секунду. А потом снова теряет. Но я всё равно прихожу. Потому что однажды он может не вспомнить вообще ничего, и тогда... тогда я должен быть рядом. Даже если он не знает, кто я. Девушка всхлипнула и неожиданно, порывисто, сжала его руку. — Спасибо, — сказала она. — За то, что сказали это. Чонгук кивнул. Очередь наконец подошла, но он уже отвернулся от раздачи. — Боритесь, — бросил он через плечо. — До конца. Даже если кажется, что смысла нет. Она может не помнить вас, но где-то глубоко... она знает, что вы рядом. Он не был уверен в своих словах. Но это было всё, что он мог дать. Чонгук вышел из столовой, оставив нетронутый поднос, и направился обратно в палату. В голове стучало: «Организм забывает, как жить. Врачи сказали готовиться к худшему. Так бывает». Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Только не его Чимин. Только не так. Он не позволит. Он заставит его есть. Он будет рассказывать их историю каждый день, каждый час, каждую минуту. Он вернет его. Даже если для этого придется бороться с самой смертью. Чонгук толкнул дверь палаты. Чимин сидел на кровати и рисовал что-то на салфетке огрызком карандаша, который Чонгук принес ему вчера. Увидев альфу, он улыбнулся — вежливо, отстраненно. — Здравствуйте, — сказал он. — А вы, наверное, мой врач? — Нет, — Чонгук подошел ближе и сел на край кровати. — Я твой муж. И сейчас мы будем завтракать. Вместе. — У меня нет аппетита. — Я знаю. Но ты поешь. Ради меня. Даже если не помнишь, кто я. Чимин нахмурился, разглядывая его лицо. Что-то неуловимое мелькнуло в глубине зрачков. — У вас очень грустные глаза, — сказал он тихо. — Мне кажется... я когда-то их уже видел. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. — Видел, — подтвердил он, сжимая руку Чимина. — Тридцать пять лет подряд. И где-то там, за стеной больницы, в реанимации, умирала чья-то бабушка. А здесь Чонгук держал своего мужа за руку и клялся, что не допустит такого же исхода. Даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь. После полудня дождь наконец стих. Небо над больницей оставалось серым, но в палате Чимина стало светлее — не от солнца, а от голосов. Впервые за долгое время здесь звучал смех, пусть и сдавленный, с примесью боли. Дети пришли. Все трое. Со своими семьями. Старший, Чон Минджун, альфа тридцати трёх лет, стоял у окна, скрестив руки на груди. Точная копия отца в молодости — та же линия челюсти, тот же властный разворот плеч. Рядом с ним сидела его омега-жена, держа на коленях их годовалого сына. Минджун строил бизнес-империю, продолжая дело Чонгука, но сейчас в его глазах не было ничего от безжалостного предпринимателя — только сыновья боль. Средняя, Чон Арим, омега тридцати лет, сидела ближе всех к Чимину. У неё был заметный живот — седьмой месяц. Муж-альфа держал её за руку, но она смотрела только на отца. Арим унаследовала красоту Чимина: те же тонкие черты, та же мягкая улыбка. Но сейчас эта улыбка давалась ей с трудом. Младший, Чон Джэхён, альфа двадцати пяти лет, сидел на подоконнике, нервно покачивая ногой. Самый дикий, самый необузданный из троих, он всегда был ближе всех к Чимину. И сейчас его скулы ходили ходуном от сдерживаемых эмоций. Чимин сидел в кресле у окна. Он смотрел на незнакомцев в своей палате с вежливым интересом. Плед сполз с плеча, и Арим тут же поправила его — машинально, как делала это сотни раз в детстве, когда отец засыпал в мастерской среди холстов. — Какие красивые люди, — сказал Чимин, переводя взгляд с одного лица на другое. — Вы все... такие знакомые. Минджун сжал челюсти. Арим прикусила губу. Джэхён отвернулся к окну, пряча глаза. Чимин вдруг заметил живот дочери. Его взгляд задержался на округлости под тканью платья. Что-то дрогнуло в его лице — что-то древнее, инстинктивное, то, что болезнь пока не смогла стереть. — Можно? — спросил он, протягивая руку. Арим замерла. Слёзы подступили к горлу. Она кивнула, не в силах говорить, и подвинулась ближе. Чимин положил ладонь на её живот. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как крыло бабочки. Под его пальцами вдруг толкнулся ребёнок — сильно, ощутимо, требовательно. Чимин вздрогнул, и впервые за долгое время на его лице появилась настоящая, живая улыбка. — Он красивый, — сказал Чимин тихо. — Очень красивый. Я чувствую. Арим еле сдерживалась. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их, боясь спугнуть этот момент. Муж сжал её руку крепче. Чимин гладил живот дочери, не зная, что это его внук. Не зная, что эта девочка с заплаканными глазами — его собственный ребёнок. Но где-то глубоко внутри, под слоями разрушенной памяти, его омежья природа узнавала родную кровь. — У меня... тоже были дети? — спросил Чимин, и голос его прозвучал растерянно. — Мне кажется... да. Кажется, были. — Были, папа, — прошептала Арим, накрывая его ладонь своей. — Есть. Трое. Чимин моргнул. Что-то промелькнуло в его зрачках — и исчезло. Рука безвольно упала с живота дочери. — Я устал, — сказал он. Чонгук поднялся мгновенно. Подошёл, подхватил мужа на руки — легко, как пушинку, несмотря на возраст. Чимин прижался к его груди, доверчиво, по-детски, и закрыл глаза. — Я уложу его, — бросил альфа через плечо. — Ждите здесь. Он отнёс Чимина на кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Поцеловал в лоб. Чимин уже спал, дыша ровно и глубоко. Во сне его лицо разгладилось, стало моложе, и Чонгук на секунду увидел того двадцатитрёхлетнего омегу из галереи — испуганного, но несломленного. Когда он вернулся в гостиную зону палаты, дети сидели в тишине. Минджун заговорил первым: — Он ничего не помнит. Ничего. Совсем. Голос старшего сына звучал глухо. Он смотрел на свои руки, и в этом взгляде было что-то от маленького мальчика, который когда-то бежал к папе с разбитой коленкой. — Я помню, — медленно произнёс Минджун, — как он баюкал меня по ночам. Когда были грозы, я боялся. А он приходил, садился рядом и пел. И говорил: «Мой храбрый альфа, ничего не бойся, папа рядом». Он замолчал. В палате повисла тишина, только дождь снова застучал по стеклу. — Я помню, — добавил Минджун, и голос его дрогнул, — как он защищал нас. От всего. От чужих людей, от опасностей, даже от отца, когда тот был... в ярости. Он вставал между нами и говорил: «Только через меня». А теперь он не знает, кто я. Арим всхлипнула. Муж обнял её за плечи, но она продолжала смотреть на дверь спальни, где спал отец. — А я помню другое, — сказала она тихо. — Каждую ночь. Когда я прихожу к нему и сижу рядом, он плачет во сне. Все повернулись к ней. — Он зовёт его, — Арим посмотрела на Чонгука. — Каждую ночь. Говорит: «Где мой альфа? Почему его нет? Я хочу к нему». Плачет и не просыпается. А утром снова ничего не помнит. Чонгук закрыл глаза. Лицо его оставалось каменным, но пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели. Последним заговорил Джэхён. Младший. Всегда самый громкий, самый дерзкий, сейчас он говорил почти шёпотом. — А я всё время думаю, — начал он, потирая переносицу, — что однажды войду в палату, а он повернётся и скажет: «Дети, кушать!». Джэхён горько усмехнулся. — У него всегда так было. Мы приходили из школы, грязные, голодные, злые, а он стоял на кухне и кричал: «Дети, кушать!». И пахло домашней едой. И мы бежали, толкаясь, как щенки. А он смеялся и говорил: «Мойте руки, чудовища». Он замолчал, глядя в пол. — Я жду. Каждый день. Что он меня узнает. Что скажет: «Джэхён-а, иди есть». Но он смотрит сквозь меня. Как будто я пустое место. Чонгук поднялся. Медленно подошёл к двери спальни, заглянул внутрь. Чимин спал, свернувшись калачиком под одеялом. Беззащитный. Потерянный. Его запах — слабый, едва уловимый — всё ещё был запахом дома. Чонгук вернулся к детям и сел. Тяжело, как старик, хотя был ещё крепким мужчиной. — Он не пустое место, — сказал альфа, глядя на младшего сына. — Он — всё. И я буду возвращать его столько раз, сколько потребуется. Даже если каждое утро он будет спрашивать, кто я. Даже если никогда не вспомнит. Я не уйду. И вы не уйдёте. Он обвёл взглядом детей — взрослых, сильных, сломленных горем. — Потому что он бы не ушёл. Он не уходил, даже когда я был чудовищем. Даже когда любой нормальный человек сбежал бы. Он остался. И мы останемся. В палате воцарилась тишина. Только дождь за окном и ровное дыхание спящего Чимина. Где-то в своей разрушенной памяти он, может быть, видел их всех. Молодых. Счастливых. Сидящих за большим столом, где пахнет едой и звучит его голос: «Дети, кушать!». И Чонгук молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы это видение стало для Чимина убежищем. Чтобы там, в глубине своего разума, он был счастлив. Даже если здесь он их не помнит. Тишина в палате стала густой, как кисель. Слышно было только дыхание спящего Чимина за стеной и приглушенный стук дождя по стеклу. Дети сидели неподвижно, каждый в своем коконе горя. И вдруг Джэхён поднял голову. — Это ведь неизлечимо, — сказал он. Голос звучал ровно, почти безэмоционально. — Мы все это знаем. Конец будет как у всех с этой болезнью. Как в реанимации. Они умирают потихоньку. Перестают есть. Перестают узнавать. Перестают дышать. Мы просто ждем, когда это случится. Договорить он не успел. Чонгук поднялся одним резким, звериным движением. Кресло отлетело назад и ударилось о стену. В два шага он пересёк комнату и схватил младшего сына за грудки, впечатывая в стену рядом с подоконником. Джэхён был моложе, сильнее физически, но ярость отца парализовала его — так альфа-волк парализует щенка одним взглядом. — Заткнись, — прорычал Чонгук. Лицо его исказилось, желваки вздулись, в глазах плескалось что-то тёмное, первобытное. — Заткни свой рот, щенок. Ты ничего не знаешь. Ничего. Он встряхнул сына с такой силой, что голова Джэхёна ударилась о стену. — Ты говоришь о моём муже. О моём Чимине. Ты не смеешь хоронить его. Не смеешь. Арим вскрикнула, прижимая ладони к животу, будто защищая нерождённого ребёнка от этой ярости. Её муж шагнул вперёд, но она схватила его за рукав — не надо. Только не вмешивайся. Минджун стоял неподвижно. Старший сын, альфа, наследник, правая рука отца во всём. Он смотрел в пол. Просто смотрел в пол, и его плечи были опущены так, как никогда в жизни. Никто не видел Минджуна сломленным. До этого дня. — Папа... — прошептал Джэхён. В его глазах не было страха перед ударом. Была только боль. — Я не хочу... я просто... — Не смей, — голос Чонгука сорвался на хрип. — Не смей говорить, что он умрёт. Он не умрёт. Я не позволю. Ты слышишь меня? Я не позволю. Он разжал пальцы. Отступил на шаг. Дышал тяжело, как загнанный зверь. Руки дрожали — те самые руки, которые когда-то сворачивали шеи врагам, которые держали Чимина в самые тёмные ночи, которые построили империю. Сейчас они дрожали, как у старика. Джэхён сполз по стене, сел на корточки и закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись. Арим плакала, тихо, беззвучно, сжимая живот обеими руками. Слёзы капали на ткань платья, оставляя тёмные пятна. — Я тоже боюсь, — прошептала она сквозь рыдания. — Я так боюсь. Мой ребёнок никогда не узнает своего дедушку. Никогда. Папа не возьмёт его на руки. Не скажет, какой он красивый. Не нарисует его портрет. Я боюсь, пап. Я тоже боюсь. Чонгук стоял посреди комнаты. Один. Огромный, седой, страшный в своём горе. — Это не бред, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Это не бред. Это моя жизнь. Это моя единственная причина дышать. И я не отдам его болезни. Я не отдам его смерти. Даже если придётся драться с ней голыми руками. Он посмотрел на Минджуна. Старший сын так и стоял, глядя в пол, и молчал. — Ты, — обратился Чонгук к нему. — Ты что скажешь? Тоже похоронишь его? Минджун медленно поднял голову. Его глаза были сухими, но в них стояло что-то такое, от чего даже Чонгуку стало не по себе. Это был взгляд человека, который уже всё понял. Который смотрит в лицо реальности и не отворачивается. — Я смотрю на тебя, отец, — сказал Минджун глухо. — И вижу, как ты умираешь вместе с ним. Каждый день. Каждый раз, когда он тебя не узнаёт, ты умираешь. И я ничего не могу с этим сделать. Я — твой старший сын, твой наследник, твой альфа — и я ничего не могу сделать. Он сделал паузу. Челюсти сжались. Голос стал твёрже. — Я не хороню его. Но я видел данные. Я говорил с врачами. Я возил документы в Штаты, в Японию, в Германию. Лечения нет. Есть только отсрочка. И ты это знаешь. Ты просто не хочешь слышать. Чонгук смотрел на сына. На своего первенца. На мальчика, которого Чимин когда-то баюкал по ночам. — Значит, я буду его отсрочкой, — сказал он. — День за днём. Год за годом. Я буду его памятью. Я буду его разумом. Я буду всем, что он потерял. И когда он забудет, как есть, я буду кормить его с ложки. Когда он забудет, как ходить, я буду носить его на руках. Когда он забудет, как дышать... — голос прервался, но Чонгук закончил: — Я буду дышать за него. До самого конца. До самого последнего вздоха. А потом — и после. Он обвёл взглядом детей. — Я прожил с ним тридцать пять лет. Тридцать пять лет я просыпался и видел его лицо. Тридцать пять лет я был жив, потому что он был рядом. Я не знаю, что такое конец. Я знаю только, что такое Чимин. И пока он дышит, конца нет. В палате стало тихо. За стеной, в спальне, Чимин перевернулся во сне. Скрипнула кровать. Все замерли, прислушиваясь. Но дыхание осталось ровным. Минджун медленно кивнул. Не соглашаясь. Принимая. Арим продолжала плакать, но теперь в её глазах была не только боль. Что-то ещё. Что-то похожее на надежду. Джэхён поднялся с пола. Подошёл к отцу. Встал рядом — плечом к плечу. Ничего не сказал. Просто стоял. И в этот момент Чонгук понял: он не один. Никогда не был один. У него есть они. Их дети. Их наследие. Их продолжение. И где-то там, в своей туманной вселенной, Чимин, наверное, знал это. Даже если не мог вспомнить.

***

Прошел месяц. Август подходил к концу, за окнами больницы листья начинали желтеть, а Чонгук всё так же сидел в кресле у кровати Чимина. Каждый день. Без выходных. Без пропусков. Сегодня Чимин чувствовал себя лучше. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и сосредоточенно заплетал себе косичку. Тонкие пальцы двигались неумело, но старательно. Кончик языка был зажат между зубами — детская привычка, которую Чонгук помнил ещё с тех времён, когда Чимин часами работал над картинами в своей мастерской. — Вот, — сказал Чимин, закончив, и поднял глаза на Чонгука. Косичка вышла кривоватой, но он сиял так, будто создал шедевр. — Красиво? Чонгук смотрел на него и чувствовал, как сердце разрывается от любви и боли одновременно. — Очень красиво, — ответил он хрипло. — Ты у меня всегда был красивым. Чимин улыбнулся. Улыбка была светлой, почти беззаботной, и Чонгук поймал себя на мысли, что хочет сохранить этот момент навсегда. Запереть в шкатулку памяти, доставать в самые тёмные дни. Но тёмные дни уже наступили. И начались они не сейчас. Они начались три года назад. Сначала Чимин просто забывал мелочи. Где оставил ключи. Какое сегодня число. Во сколько дети обещали приехать на ужин. Чонгук списывал это на возраст — пятьдесят пять, бывает. Сам он иногда забывал, куда положил телефон. Потом Чимин забыл, как зовут их соседку. Они жили в том же особняке уже двадцать лет, и госпожа Ким с соседнего участка заходила к ним на чай каждую среду. Чимин открыл дверь, посмотрел на неё вежливо и спросил: «Простите, а вы к кому?». Госпожа Ким растерялась. Чонгук тогда посмеялся, сказал, что Чимин просто заработался над новой картиной. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Потом Чимин не узнал Минджуна. Старший сын приехал на ужин, как обычно, поцеловал отца в щёку, а Чимин отшатнулся. В его глазах мелькнул страх — животный, неконтролируемый, страх перед незнакомым альфой. — Кто это? — спросил Чимин, прижимаясь к Чонгуку. — Почему он меня трогает? Минджун замер. Чонгук увидел, как дрогнуло лицо сына — всегда уверенного, всегда сильного. Альфа, наследник, глава легального бизнеса империи, превратился в растерянного мальчика за одну секунду. — Папа, это я, Минджун, — сказал он тихо. — Твой сын. Чимин моргнул. Что-то мелькнуло в его глазах, а потом исчезло. — У меня нет сына, — сказал он твёрдо. — У меня есть только муж. Чонгук. Где Чонгук? Чонгук обнял его, прижал к себе, чувствуя, как дрожит тело омеги. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Чимин-а. Чимин прижался к нему всем телом и затих. В тот вечер они вызвали врача. Обследование заняло две недели. МРТ, анализы, консультации. Чонгук сидел в кабинете невролога, держа Чимина за руку, пока врач — молодой, самоуверенный альфа — зачитывал заключение. — Болезнь Альцгеймера, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Ранняя стадия, но прогрессирующая. Со временем ваш муж будет забывать всё больше. Сначала недавние события, потом давние. Потом лица. Потом имена. Потом — как есть, как ходить, как говорить. Это неизлечимо. Чимин сидел рядом, очень прямой, очень бледный. Его пальцы вцепились в ладонь Чонгука. — Я забываю всех, — сказал он тихо. — Детей. Соседей. Врачей. Всё путается, как будто картинки в альбоме, который рассыпался. Но знаю только Чонгука. Только его помню. Только его узнаю. Врач снял очки и посмотрел на них. В его глазах было что-то похожее на жалость. Чонгук ненавидел жалость. — Это объяснимо, — сказал врач. — Гормоны. Омега, который сильно любит своего альфу, на биохимическом уровне привязан к нему. Запах, феромоны, метка — это заложено глубже, чем память. Организм помнит, даже когда мозг уже не справляется. Но... — Что «но»? — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. — Но это тоже пройдёт, — врач посмотрел ему прямо в глаза. — Болезнь прогрессирует. Со временем он забудет и вас. Чонгук поднялся. Медленно. Очень медленно. Врач отшатнулся, потому что взгляд этого пожилого альфы не предвещал ничего хорошего. — Не смей, — прорычал Чонгук. — Не смей такое говорить. Чимин — мой муж. Мы вместе тридцать два года. Он не забудет меня. Никогда. — Господин Чон, я понимаю ваши чувства... — Ничего ты не понимаешь! — Чонгук ударил кулаком по столу. Бумаги разлетелись, кружка с кофе опрокинулась. — Ты, щенок, сидишь тут и говоришь мне, что мой муж забудет меня? Что какая-то болезнь сотрёт тридцать два года? Я убивал людей за меньшее. Я уничтожал целые семьи за меньшее. Не смей. Чимин заплакал. Тихо, беззвучно, одними слезами. Он сидел на стуле, сжимая в руках край свитера, и смотрел в пол. Чонгук мгновенно забыл о враче. Он опустился на колени перед мужем, взял его лицо в ладони. — Чимин-а, — прошептал он. — Не плачь. Не слушай его. Они все бредят. Все врут. Ты здоров. Ты просто устал. Мы поедем домой, ты отдохнёшь, и всё пройдёт. Слышишь меня? Всё пройдёт. — Чонгук, — всхлипнул Чимин. — Я боюсь. Я так боюсь. Я не хочу забыть тебя. Не хочу. — Не забудешь. Ты никогда меня не забудешь. А если забудешь... — Чонгук прижался лбом к его лбу. — Я буду напоминать. Каждый день. Каждую минуту. Я расскажу тебе всё сначала. Мы будем вместе. Всегда. До конца. В тот вечер они вернулись домой. Чимин уснул в их постели, прижавшись к боку Чонгука, вцепившись в его рубашку, как ребёнок. Чонгук не спал всю ночь. Смотрел на мужа и вспоминал. Вспоминал, как сломал его. Как мучал. Как изнасиловал в подсобке галереи. Как женился ради мести. Как изменял, чтобы причинить боль. А потом — как искал его семь месяцев, сходя с ума. Как нашёл, беременного, в дешёвой квартире. Как дал слово измениться. Вспоминал, как Чимин дал ему шанс. Ради ребёнка. Как они учились жить заново. Как Чонгук бросил криминал, оставил только легальный бизнес. Как они вырастили троих детей. Как Чимин получил пулю, предназначенную ему, и не мог больше иметь детей. Как Чонгук уничтожил каждого, кто был причастен. Как они гуляли в горах, и ясновидящий сказал: «Ваша любовь сильная, но омега заболеет. Не вспомнит мужа. Это карма». Чонгук тогда рассмеялся. Теперь ему хотелось найти того старика и задушить голыми руками. А на следующее утро Чимин проснулся, посмотрел на Чонгука и спросил: — Ты кто? Чонгук замер. Сердце остановилось. А потом забилось снова — больно, тяжело, как после удара. — Я твой муж, — сказал он. — Чон Чонгук. Мы вместе тридцать два года. Чимин нахмурился. В его глазах не было ни тени узнавания. — У меня есть муж? — спросил он. — Я не помню. И тогда Чонгук сделал то, что поклялся никогда больше не делать. Он заплакал. Но Чимин об этом не узнал. Потому что через минуту он снова уснул, а когда проснулся во второй раз — узнал Чонгука. Бросился к нему, обнял, прижался всем телом. — Мне приснился страшный сон, — прошептал Чимин. — Будто я тебя не помню. — Это был просто сон, — ответил Чонгук, гладя его по спине. — Просто сон. Я здесь. Я всегда буду здесь. Настоящее. Косичка уже расплелась, но Чимин, кажется, этого не замечал. Он смотрел на Чонгука своими ясными, пустыми глазами. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О тебе, — ответил Чонгук. — Всегда о тебе. — Ты грустный, — Чимин наклонил голову. — Почему ты грустный? — Потому что люблю тебя. Иногда от любви бывает грустно. Чимин улыбнулся. Протянул руку и коснулся щеки Чонгука — легко, как бабочка. — Не грусти, — сказал он. — Я, может, и не помню тебя. Но мне кажется... ты хороший. Очень хороший. Я чувствую. И Чонгук смотрел на него. На своего омегу. На свою жизнь. И клялся снова — в тысячный раз, — что будет рядом. Всегда. Даже когда Чимин забудет всё. Даже когда конец будет близок. Они будут вместе. Чонгук еще не отпустил момент — тот самый, где Чимин коснулся его щеки и сказал, что он хороший. Его рука всё ещё лежала поверх тонких пальцев мужа, когда Чимин вдруг встрепенулся, как птица, заметившая что-то за окном. — Ой! — сказал он, и глаза его загорелись детским восторгом. — Я вспомнил. Мне снился сон. Чонгук выпрямился в кресле. Сны Чимина редко были просто снами. Иногда это были обрывки воспоминаний, которые болезнь выбрасывала на берег его сознания, как море выбрасывает обломки кораблекрушения. — Расскажи мне, — попросил он. Чимин откинулся на подушки. Косичка окончательно расплелась, серебряные волосы рассыпались по плечам. На губах играла мягкая, умиротворенная улыбка. — Я был в раю, — сказал он. У Чонгука перехватило дыхание. Он сжал пальцы мужа крепче. — В раю? — Да. Там было очень красиво. Представь себе... — Чимин прикрыл глаза, словно всё ещё видел тот сон перед внутренним взором. — Бесконечное поле. Трава такая мягкая, как бархат. И небо — не просто голубое, а с золотыми прожилками, как мрамор. И запах. Пахло персиками. И хвоей. Как будто где-то рядом был сосновый лес. Чонгук замер. Персик и хвоя. Запах Чимина. Их запах. — Я стоял посреди поля, — продолжал Чимин, — и мне было так спокойно. Так хорошо. Ничего не болело. Ничего не путалось в голове. Я был... целым. Понимаешь? Целым. — Понимаю, — прошептал Чонгук. — И там был кто-то ещё. Сердце Чонгука пропустило удар. — Кто? — спросил он, и голос прозвучал глухо, как из-под земли. Чимин открыл глаза и посмотрел на него. Не с пустотой, как обычно. С любопытством. Словно пытался разглядеть что-то знакомое. — Я не видел лица, — сказал он. — Только фигуру. Высокий. Широкие плечи. Тёмные глаза. И он... он ждал меня. Стоял и ждал. И когда я подошёл, он протянул мне руку. И я взял её. Чимин замолчал, глядя в окно. Дождь снова начал накрапывать по стеклу. — Знаешь, что странно? — продолжил он. — Я чувствовал, что люблю его. Очень сильно. Так, что сердце болело. Но я не знал, кто он. Как будто я должен был знать, но забыл. А он всё равно ждал. Чонгук не дышал. — И тогда я спросил: «Кто ты?» — Чимин повернулся к нему, и в его глазах стояли слёзы, хотя он улыбался. — А он не ответил. Просто держал мою руку и улыбался. Так грустно. Так нежно. И я понял, что неважно, кто он. Важно, что он рядом. Что он всегда рядом. Чимин наклонил голову, разглядывая лицо Чонгука. — У тебя тоже тёмные глаза, — заметил он. — Как у того человека. Странное совпадение, правда? Чонгук не выдержал. Он встал с кресла, опустился на колени перед кроватью и прижал руки Чимина к своему лбу. Плечи его вздрагивали. Слёзы — те, что он сдерживал годами, десятилетиями, с того самого дня, когда впервые увидел Чимина и решил его сломать, — потекли по щекам. — Это не совпадение, — сказал он глухо. — Это был я. Я ждал тебя. Во сне, наяву, всегда. Тридцать пять лет. И буду ждать. В раю, в аду, где угодно. Я всегда буду ждать тебя, Чимин. Чимин нахмурился. — Ты плачешь? — он коснулся мокрой щеки альфы. — Почему? Я рассказал хороший сон. Не надо плакать. — Это хорошие слёзы, — соврал Чонгук, поднимая голову. — Самые хорошие. Чимин улыбнулся и вытер его слёзы большим пальцем — точно так же, как тридцать пять лет назад, когда Чонгук впервые признался ему в любви. Тогда он тоже плакал. От стыда. От страха. От осознания, что этот омега — его слабость, его погибель, его спасение. — Знаешь, — сказал Чимин задумчиво, — когда я проснулся и увидел тебя, я на секунду подумал... может, рай — это не место. Может, рай — это ты. Чонгук замер. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в коридоре. — Ты помнишь меня? — спросил он. — Хотя бы немного? Чимин посмотрел на него долгим взглядом. А потом покачал головой: — Нет. Но я чувствую. Ты — моё безопасное место. Ты пахнешь как дом. Даже если я не помню, где этот дом находится. Чонгук поднёс его ладонь к губам и поцеловал. Медленно, почти благоговейно. — Наш дом там, где ты, — сказал он. — Всегда был. Всегда будет. Чимин зевнул. Глаза его стали слипаться. — Я хочу снова уснуть, — пробормотал он. — Может, он мне опять приснится. Тот человек. И в этот раз я узнаю его имя. — Узнаешь, — прошептал Чонгук, укрывая его одеялом. — Обязательно узнаешь. Я тебе его скажу, когда проснёшься. И буду говорить каждый день. Пока ты не запомнишь. Чимин уже спал, дыхание выровнялось, лицо стало безмятежным. Чонгук сидел рядом, держа его за руку, и думал о рае. Может быть, рай действительно не место. Может быть, рай — это Чимин. Даже когда он не помнит. Даже когда не узнаёт. Даже когда конец близок. Чонгук смотрел на спящего мужа и знал: он готов пройти через ад, чтобы однажды встретить его снова. На бесконечном поле, где пахнет персиками и хвоей. Где он протянет руку, и Чимин возьмёт её. И узнает.

***

Прошла неделя. Чонгук стоял у окна в палате Чимина и смотрел на больничный сад. Деревья уже почти облетели, серое небо давило свинцовой тяжестью, но альфа не замечал ничего вокруг. В его голове зрел план — простой, ясный, единственно правильный. Он хотел забрать Чимина домой. Домой. В их особняк. Где каждая стена помнила их. Где в мастерской до сих пор стоял мольберт с незаконченной картиной. Где в спальне на втором этаже они прожили тридцать пять лет — в любви, в страсти, в ссорах и примирениях. Где Чимин, может быть, вспомнит. А если не вспомнит — хотя бы будет в покое. В окружении родных вещей. В безопасности. Чонгук уже всё продумал. Он наймёт лучших сиделок. Перестроит первый этаж, чтобы Чимину не нужно было подниматься по лестнице. Поставит кровать у окна, из которого видно их сад — тот самый, где Чимин когда-то выращивал розы. Он будет рядом каждую минуту. Он будет кормить его с ложки, купать, читать ему вслух. Он всё бросит — бизнес, дела, всё. Только бы Чимин был дома. С этим решением он отправился в кабинет главного врача. — Нет, — сказал врач. Это был немолодой мужчина, тоже альфа, с усталыми глазами и седыми висками. Он видел Чонгука каждый день на протяжении нескольких месяцев и знал: спорить с этим человеком опасно. Но врачебная этика требовала правды. — Господин Чон, — сказал он, складывая руки на столе, — я понимаю ваши чувства. Честно. Я работаю здесь тридцать лет и повидал всякое. Но забирать господина Пака домой сейчас — плохая идея. Чонгук стоял напротив, скрестив руки на груди. Желваки играли на скулах. Взгляд потемнел. — Объясни, — бросил он коротко. Врач вздохнул. — Болезнь вашего мужа прогрессирует быстрее, чем мы рассчитывали. Да, у нас не было хороших прогнозов с самого начала, но сейчас... Сейчас у него случаются эпизоды полной дезориентации. Он не узнаёт не только вас и детей — он не узнаёт окружающую обстановку. Больничная палата для него уже стала привычной. Он знает, где кровать, где туалет, где кнопка вызова медсестры. Это — его зона комфорта. Как бы печально это ни звучало. — Дома у него будет больше комфорта, — отрезал Чонгук. — Там его вещи. Его картины. Его запах. — Запаха уже нет, — тихо сказал врач. — Вы же знаете. Его феромоны почти не ощущаются. Он не помнит свои картины. Он не помнит свой дом. Если вы перевезёте его сейчас, это будет огромный стресс. Он окажется в незнакомом месте, среди незнакомых вещей, и это может ускорить распад личности. Вы лишь замучаете его. Чонгук вздрогнул. Последние слова ударили как хлыст. — Замучаю? — переспросил он, и голос его зазвенел от сдерживаемой ярости. — Я хочу, чтобы он был дома. Со мной. Я хочу заботиться о нём. Ты называешь это мучением? — Я называю это благими намерениями, — врач не отвёл взгляда. — Но благими намерениями, как вы знаете, вымощена дорога в ад. Ваш муж сейчас не способен адаптироваться к новой среде. Для него переезд будет равносилен тому, как если бы здорового человека вдруг выбросили в незнакомый город без денег, документов и языка. Он будет напуган. Он будет страдать. И вы будете страдать, глядя на это. Чонгук опёрся ладонями о стол и навис над врачом. — Ты говоришь мне, что мой муж никогда не вернётся домой? — спросил он тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. Врач снял очки и устало потёр переносицу. — Я говорю, что сейчас — не время. Возможно, позже. Когда его состояние стабилизируется. Когда мы подберём терапию, которая замедлит прогресс. Но не сейчас. Сейчас переезд его убьёт. Не физически — хотя и это возможно. Но психологически. Он потеряет последние крупицы себя. Чонгук выпрямился. Отошёл к окну кабинета. За стеклом шумел ветер, срывая с деревьев последние листья. — Знаешь, — сказал он глухо, не оборачиваясь, — я когда-то был очень жестоким человеком. Я убивал. Я ломал судьбы. Я делал вещи, за которые должен гореть в аду. И единственное, что давало мне право дышать — это он. Чимин. Он верил, что я могу быть другим. И я стал другим. Ради него. Всё, что у меня есть хорошего — от него. А теперь я сижу здесь и слушаю, что единственное, чем я могу ему помочь — это не забирать его домой. Просто... не мешать ему умирать здесь. Врач молчал. Чонгук повернулся. В его глазах стояли слёзы, но лицо оставалось каменным. — Я хочу, чтобы он умер не в больнице, — сказал он. — Не среди казённых стен, не под звуки мониторов и чужих голосов. Я хочу, чтобы он был дома. Со мной. Даже если не будет знать, что это дом. Даже если не будет знать, кто я. — Господин Чон... — Я понимаю, — перебил его Чонгук. — Я понимаю, что ты говоришь. И я... я пока не заберу его. Он выдохнул, и этот выдох был похож на стон раненого зверя. — Но когда придёт время. Когда станет ясно, что ничего нельзя сделать. Когда вы сами скажете, что осталось недолго. Тогда я заберу его. И ты мне не помешаешь. Никто не помешает. Врач долго смотрел на него, а потом кивнул. — Когда придёт время, — сказал он, — я лично подпишу все бумаги. Обещаю. Чонгук вышел из кабинета и вернулся в палату. Чимин сидел на кровати и рисовал что-то на салфетке — как всегда, отрешенный, спокойный. Он поднял глаза на вошедшего альфу и вежливо улыбнулся. — Здравствуйте, — сказал он. — А вы ко мне? Чонгук сел рядом, взял его руку и поцеловал. — Да, — ответил он. — Я к тебе. Всегда к тебе. Он не забрал Чимина домой в тот день. Но в кармане его пиджака уже лежали ключи от особняка, который он перестроил для мужа — с пандусами, с поручнями, с больничной койкой в их спальне. И он знал: когда-нибудь эти ключи пригодятся. Даже если Чимин никогда не узнает, что это его дом. Чонгук всё-таки забрал его. Не сразу. Не в тот день, когда врач сказал «не стоит». Он ждал ещё три недели, договариваясь с клиникой, нанимая персонал, перестраивая первый этаж особняка. А потом просто пришёл, взял Чимина за руку и сказал: «Поехали домой». Дом встретил их тишиной и запахом хвои из сада. Чонгук специально посадил те сосны пятнадцать лет назад — Чимин любил этот запах. Теперь деревья вымахали выше крыши, и их аромат проникал в каждую комнату через открытые окна. Чимин переступил порог и замер. — Здесь красиво, — сказал он, оглядывая холл. Взгляд скользил по стенам, увешанным картинами — его собственными картинами, написанными за тридцать пять лет. Пейзажи, портреты детей, наброски Чонгука спящего, работающего, смеющегося. — Кто это всё нарисовал? — Ты, — ответил Чонгук, сжимая его ладонь. — Всё это — ты. Чимин подошёл ближе к одной из картин — той самой, где Чонгук сидит в кресле с книгой, не подозревая, что его рисуют. Протянул пальцы, почти коснулся холста, но не решился. — Я не помню, — прошептал он. — Но это... это красиво. Очень красиво. Чонгук ничего не сказал. Просто стоял рядом и смотрел, как его муж пытается узнать самого себя. Дни потекли иначе. Мягче, спокойнее. Чонгук оставил все дела — бизнес передал Минджуну, криминальные связи оборвал окончательно ещё много лет назад, персоналу особняка дал чёткие инструкции не беспокоить. Они были вдвоём. Первую неделю Чимин привыкал. Ходил по дому, ощупывал стены, заглядывал в каждую комнату, как ребёнок, исследующий новый мир. Иногда замирал перед какой-нибудь вещью и хмурился — словно пытался вспомнить. Чаще всего не мог. Но были моменты. Однажды он нашёл в мастерской старую фотографию. Их первая совместная фотография — Чимин с огромным животом, Чонгук рядом, оба смотрят в камеру напряжённо, ещё не умея быть счастливыми. — Это я? — спросил Чимин. — Да. — А это ты? — Да. Чимин долго смотрел на снимок, а потом вдруг улыбнулся: — Ты здесь сердитый. Но держишь меня за руку. Значит, уже тогда боялся потерять. Чонгук отвёл взгляд. Чёртов художник. Даже с разрушенной памятью он видел то, что другие не замечали. Сегодня было солнечно — редкий подарок поздней осени. Чимин гулял в саду. Чонгук наблюдал за ним с террасы, опираясь на перила, и не мог оторвать взгляд. Чимину было пятьдесят восемь, но болезнь странным образом стёрла не только память, но и возраст. Он двигался легко, почти невесомо, серебряные волосы сияли на солнце, кожа оставалась гладкой и бледной. Без напряжения на лице, без груза воспоминаний, он выглядел так, словно время повернуло вспять. Как тридцатилетний омега. Как в тот день, когда Чонгук впервые увидел его в галерее. Соседний участок отделяла невысокая живая изгородь. Чонгук заметил движение с той стороны и напрягся. Их сосед, альфа лет сорока — новый, въехал пару месяцев назад, — стоял у изгороди и смотрел на Чимина. Слишком пристально. Слишком заинтересованно. Чонгук знал этот взгляд. Он видел его сотни раз на лицах альф, которые осмеливались посмотреть на его омегу. Сосед не знал. Не знал, кто такой Чон Чонгук. Не знал, что этот седой мужчина на террасе когда-то держал в страхе весь преступный мир Сеула. Не знал, что за взгляд в сторону его мужа раньше убивали. — Доброе утро, — окликнул сосед Чимина, подходя ближе к изгороди. Улыбка слишком широкая. Голос слишком сладкий. — Вы, должно быть, новый житель? Я не видел вас раньше. Я Кан Донхён, ваш сосед. Чимин обернулся. На его лице отразилось лёгкое любопытство — без тени узнавания, без тени настороженности. Он улыбнулся в ответ — лучезарно, открыто, так, как улыбался когда-то давно, до всей боли, до всей тьмы. — Здравствуйте, — сказал он вежливо. — Я... я не помню, как меня зовут. Но здесь очень красиво, правда? Сосед улыбнулся ещё шире. — Не помните своего имени? Загадочно. И очень интригующе. Может, я могу помочь вам вспомнить? Мы могли бы выпить чаю вместе. У меня отличный вид с террасы. И я одинок. Как и вы, судя по всему. Он облокотился на изгородь, явно намереваясь продолжить флирт. В его глазах читался интерес — тот самый, альфий, собственнический, хищный. Чонгук не двинулся с места. Он стоял на террасе, невидимый для соседа за увитой плющом колонной, и смотрел. Внутри у него всё кипело. Старая, знакомая ярость поднималась из глубины — та самая, что когда-то заставляла его крушить всё вокруг. Ревность. Дикая, первобытная, неконтролируемая ревность альфы, который тридцать пять лет борется за своего омегу. Но Чимин... Чимин не должен видеть этого. Не сейчас. Не в его состоянии. Чонгук глубоко вдохнул. Выдохнул. Медленно, очень медленно, он спустился с террасы в сад. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Чимин-а, — позвал он мягко, подходя к мужу. — Давай приготовим кушать? Уже время обеда. Чимин обернулся к нему и просиял. Та самая улыбка — но теперь адресованная Чонгуку. — Ой, точно! Я голодный, — он тут же забыл о соседе. — А что мы будем готовить? — Твоё любимое, — Чонгук взял его за руку, переплетая пальцы, и только тогда, на секунду, бросил взгляд на соседа. Это был короткий взгляд. Не больше секунды. Но Кан Донхён отшатнулся от изгороди, как от удара. В этих тёмных глазах не было угрозы — в них было обещание. Спокойное, холодное обещание, от которого кровь стыла в жилах. Взгляд человека, который убивал. Взгляд волка, охраняющего свою пару. — Он мой муж, — сказал Чонгук тихо, почти ласково. — И он болен. Очень болен. Так что я советую вам держаться подальше от нашего участка. Ради вашего же здоровья. Сосед побледнел, пробормотал что-то невнятное и поспешно скрылся в своём доме. Чонгук повернулся к Чимину и улыбнулся — тепло, нежно, так, как улыбался только ему одному. — Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе, где кухня. — А ты хорошо готовишь? — спросил Чимин, послушно следуя за ним. — Я научился. Ради тебя. — Ради меня? — Чимин нахмурился. — А кто я тебе? — Моя жизнь, — ответил Чонгук просто. — Ты — моя жизнь. Чимин моргнул. Что-то дрогнуло в его груди — не воспоминание, нет. Чувство. Отголосок той любви, что жила в нём тридцать пять лет. Болезнь не могла украсть всё. Что-то оставалось. Что-то глубже памяти. — Мне кажется, — сказал он тихо, — что я тоже тебя люблю. Просто не помню, как это началось. Чонгук остановился. Сжал его руку крепче. — Я помню. Я расскажу тебе. Каждый день буду рассказывать. А теперь — пошли. Ты будешь резать овощи, а я буду следить, чтобы ты не порезал пальцы. — Я неуклюжий? — Очень, — Чонгук улыбнулся. — Но это одна из миллиона причин, почему я тебя люблю. Они зашли в дом. В кухне запахло домашней едой, и Чимин смеялся, когда Чонгук надел на него фартук и вручил нож для овощей. За окном сосед больше не появлялся. А где-то внутри Чонгука ревность всё ещё ворочалась, как сытый, но настороженный зверь. Он знал: пока Чимин выглядит так — молодо, свежо, прекрасно, — найдутся те, кто захочет на него посмотреть. Но он также знал: ни один из них не переступит черту. Потому что есть вещи, которые сильнее болезни, сильнее времени, сильнее смерти. И одна из этих вещей — любовь Чон Чонгука к Пак Чимину.

Вечер опустился на особняк мягкими сумерками. Они поужинали вдвоём за большим столом, который когда-то собирал всю семью — детей, их пары, внуков. Теперь за ним сидели только двое, но Чонгуку казалось, что это самый полный стол в мире. Потому что Чимин был рядом. Чимин ел аккуратно, иногда забывая, что держит ложку, и Чонгук терпеливо напоминал. Иногда Чимин смотрел на него с удивлением — как будто впервые видел. Иногда улыбался. А когда доел, откинулся на спинку стула и довольно вздохнул: — Вкусно. Ты правда научился готовить ради меня? — Правда, — Чонгук собрал посуду. — Ты был ужасным поваром. Если бы я не научился, мы бы умерли с голоду. — Я тебе не верю, — Чимин засмеялся, и этот смех был как колокольчик — чистый, лёгкий, совсем как в молодости. — Но проверить не могу. Потому что не помню. — Ничего, — Чонгук подошёл и подал ему руку. — Я помню за двоих. Они перебрались в спальню. Чонгук помог Чимину переодеться в мягкую пижаму, уложил его на кровать, укрыл одеялом. Сам лёг рядом, опираясь на локоть, и смотрел, как Чимин устраивается поудобнее. В камине потрескивали дрова. За окном шумел дождь. В доме пахло хвоей и чем-то домашним. Чимин лежал молча, глядя в потолок. Потом повернул голову к Чонгуку. В его глазах было что-то новое — не растерянность, не пустота. Любопытство. Живое, почти детское. — А он любил его? — спросил он вдруг. Чонгук моргнул. — Кого? — Меня. Тот человек, о котором ты всё время рассказываешь. Твой муж. Чонгук. Он любил меня? По-настоящему? Чонгук сглотнул. Провёл пальцами по серебряным волосам Чимина — медленно, почти благоговейно. — Больше жизни, — сказал он. — Больше всего на свете. Он дышал тобой. Он жил ради тебя. Он стал человеком только потому, что ты в него поверил. Чимин задумался. Прикусил губу — старая привычка, которую Чонгук помнил ещё с тех пор, как они только начинали жить вместе. — А они... занимались любовью? — спросил Чимин, и его голос дрогнул. — Как это было? Чонгук замер. Сердце забилось чаще. — Каждый день, — ответил он. — Иногда по несколько раз. Он не мог насытиться тобой. Не мог отпустить. Даже когда ты злился, даже когда уставал, даже когда говорил «хватит». Ты всегда сдавался ему. Потому что знал — он без тебя не может. Чимин придвинулся ближе. Их лица разделяли считанные сантиметры. В полумраке спальни его глаза блестели — влажные, любопытные, живые. — А может... повторить? — прошептал он. — Я не помню. Но мне кажется... я хочу. С тобой. Сейчас. Чонгук смотрел на него. На своего мужа. На омегу, который каждое утро спрашивал «ты кто?», а сейчас просил о близости. Это было неправильно — врачи предупреждали, что пациенты с деменцией могут быть гиперсексуальны или, наоборот, полностью терять интерес. Но это был его Чимин. Его муж. Его пара. — Ты уверен? — спросил он, давая ему шанс отступить. — Да, — выдохнул Чимин. — Пожалуйста. Чонгук наклонился и поцеловал его. Медленно. Нежно. Совсем не так, как в первый раз — тогда, тридцать пять лет назад в подсобке галереи, когда он вдавил Чимина в стену и брал силой, не спрашивая. Сейчас он спрашивал каждым движением. Каждым прикосновением. Губы к губам, язык к языку — мягко, почти робко, словно в первый раз. Чимин ответил. Неумело, но искренне. Его пальцы скользнули по плечам Чонгука, по шее, запутались в седых волосах на затылке. Он пах слабо — остатками персика и хвои, — но для Чонгука этот запах был громче любых духов. — Какой ты... — прошептал Чимин между поцелуями. — Сильный. Тёплый. — А ты мягкий, — ответил Чонгук, стаскивая с него пижамную рубашку. — Всегда был мягким. Моим. Он раздевал его медленно, как величайшую драгоценность. Каждую пуговицу — с поцелуем. Каждый сантиметр обнажённой кожи — с благоговением. Чимин дрожал под его руками, но не от холода — от предвкушения. Когда они остались без одежды, Чонгук на мгновение замер. Просто смотрел. На тело, которое знал лучше своего собственного. На старые шрамы — след от пули на животе, память о нападении. На родинку над ключицей, которую целовал тысячи раз. На метку — укус на изгибе шеи, который он поставил много лет назад. Сейчас, в свете камина, Чимин выглядел не на пятьдесят восемь. Время и болезнь украли его память, но пощадили тело. Тонкое, изящное, почти юношеское — Чонгук понимал, почему тот сосед смотрел так жадно. Его омега был прекрасен. — Я хочу тебя, — прошептал Чимин, выгибаясь навстречу. — Пожалуйста. Сделай так, как тогда. Как ты рассказывал. Чонгук вошёл в него медленно. Сантиметр за сантиметром. Чимин всхлипнул, запрокинул голову, вцепился пальцами в простыни. Тело помнило. Даже если разум забыл — тело помнило всё. — Тебе хорошо? — спросил Чонгук, замирая. — Да, — выдохнул Чимин. — Так хорошо. Так глубоко. Я чувствую тебя везде. Как будто... как будто так было всегда. — Так и было, — Чонгук начал двигаться. Медленно, размеренно, накрывая тело мужа своим. — Ты был моим. С самого начала. Даже когда я этого не заслуживал. Даже когда я причинял тебе боль. Он целовал его лицо — лоб, веки, щёки, уголки губ. Чимин стонал тихо, сдавленно, и каждый стон был для Чонгука драгоценнее золота. — Я не выпускал тебя из постели, — шептал он, двигаясь глубже. — Никогда не мог насытиться. Ты злился, кричал, царапался. А потом сдавался. Всегда сдавался. Потому что знал — ты мой. А я твой. Навсегда. — Да, — всхлипнул Чимин. — Да, да, да... Чонгук наклонился ниже. Его губы нашли старую метку на шее омеги — ту, что он поставил когда-то в приступе ярости и собственничества. Тогда это был акт насилия. Месть. Способ заклеймить. Но с годами эта метка стала символом. Обещанием. Клятвой. Он поцеловал её. Медленно, почти религиозно. Провёл языком по зарубцевавшейся коже, чувствуя, как Чимин дрожит под ним. — Я поставил её, когда ещё не умел любить, — сказал он. — А потом научился. Ты научил меня. Чимин не ответил — только всхлипнул и притянул его ближе, обхватывая ногами, прижимая к себе всем телом. Он двигался навстречу, неумело но страстно, и Чонгук чувствовал, как их запахи смешиваются — слабый персик и сильная хвоя, омега и альфа, муж и муж. — Я забываю тебя, — прошептал Чимин, глотая слёзы. — Каждое утро забываю. Но сейчас... сейчас я чувствую. Ты — моё. Моё. Я не хочу забывать. — Ты не забудешь, — Чонгук целовал его метку снова и снова. — Я буду напоминать. Каждый день. Каждую ночь. Вот так. Он ускорил темп, и Чимин закричал — не от боли, от наслаждения, острого до слёз. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в спину Чонгука, оставляя царапины — как тогда, тридцать пять лет назад, когда всё только начиналось. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, чувствуя, как приближается финал. — Я любил тебя всегда. Даже когда не знал об этом. Даже когда делал тебе больно. Ты — всё. Всё. — Я... я... — Чимин не смог договорить. Оргазм накрыл его с головой — тело содрогнулось, губы раскрылись в беззвучном крике. Чонгук кончил следом, уткнувшись лицом в старую метку, и в этот момент он чувствовал себя целым. Абсолютно целым. Как будто не было этих лет борьбы. Как будто болезнь отступила. Как будто они снова молодые, и весь мир у их ног. Потом они лежали в темноте. Чимин прижимался к боку Чонгука, положив голову ему на грудь, и слушал сердцебиение. — Это было прекрасно, — сказал он тихо. — Я не помню, было ли так раньше. Но сейчас... сейчас было прекрасно. — Так было всегда, — ответил Чонгук, гладя его по волосам. — Тридцать пять лет. Каждый раз — как первый. Ты сводил меня с ума. До сих пор сводишь. Чимин помолчал. А потом поднял голову и посмотрел на него — ясно, осмысленно, как не смотрел уже несколько месяцев. — Если я забуду это завтра... — начал он. — Я напомню, — перебил Чонгук. — Я всегда буду напоминать. А теперь спи, любимый мой. Я рядом. Чимин закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, лицо разгладилось. Он спал. А Чонгук лежал без сна, гладил его по спине и думал о том, что завтра утром Чимин, возможно, снова спросит «ты кто?». Но теперь у Чонгука был ещё один ответ. Он поцеловал метку на шее мужа — старую, выцветшую, но всё ещё видимую — и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И он расскажет эту историю снова.

***

Чон Чонгук не всегда был чудовищем. Когда-то он был просто мальчиком. Младшим сыном в любящей семье, где пахло домашней едой и смехом. Отец — сильный альфа, работавший на стройке, всегда говорил: «Защищай слабых, сынок. Будь сильным, но не жестоким». Мать — мягкая омега, пахнувшая жасмином, заплетала ему волосы перед сном и рассказывала сказки. Сестра — Чон Мина, старше его на два года, мелкая заноза, которая вечно таскала его за уши, но готова была разорвать любого, кто обидит её младшего брата. Чонгуку было восемь, когда их не стало. Авария на трассе. Грузовик вылетел на встречную, и родители сгорели заживо в искореженной машине. Детей не взяли в тот день — они остались у бабушки. Бабушка умерла через полгода от инфаркта, и восьмилетний Чонгук с десятилетней Миной попали в детский дом. Детдом стал адом. Старое здание на окраине Пусана, где директор — толстый альфа с сальными глазами — распределял детей по «спонсорам». Где воспитатели закрывали глаза на синяки и сломанные кости. Где старшие мальчики отбирали еду у младших, а по ночам в спальнях происходило то, о чём все молчали. Чонгук выживал как мог. Он рос тяжёлым ребёнком — дрался каждый день, кусался, царапался, ломал носы и пальцы. В двенадцать его боялись даже старшие. В четырнадцать он уже никому не позволял приближаться к себе и к Мине. Но Мина... Мина была омегой. Нежной, красивой, тихой. Она пряталась за спиной брата сколько могла, но однажды ночью, когда Чонгука не было — его отправили в изолятор за очередную драку, — за ней пришли. Трое старших воспитанников и один воспитатель. Чонгук вернулся через два дня и нашёл сестру в углу спальни. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. На её запястьях были синяки. На шее — следы укусов. Она не плакала. Она больше вообще не плакала — за два года, что они оставались в детдоме. Когда им исполнилось по восемнадцать, они вышли. Вместе. Чонгук нашёл подработку на стройке, снял крошечную квартиру в подвале и поклялся сестре: «Я вытащу нас. Я сделаю всё, чтобы у тебя была нормальная жизнь». Мина улыбнулась — впервые за долгое время. У них было два месяца. Два месяца надежды. Два месяца, когда Чонгук верил, что мир может быть другим. А потом он вернулся со смены и не нашёл сестру дома. Он искал её трое суток. Обзванивал больницы, морги, полицейские участки. Никто не хотел искать «какую-то сироту из детдома». На четвёртые сутки ему позвонили. Анонимный номер. Голос, искажённый механическим модулятором, сказал адрес. Чонгук нашёл её в заброшенном ангаре на окраине города. Её тело лежало на грязном бетонном полу, как сломанная кукла. На ней не было одежды. Следы группового насилия были повсюду — на бёдрах, на животе, на груди. Её горло было перерезано. Глаза открыты. В них застыл ужас. Те, кто это сделал, даже не попытались спрятать улики. Они знали, что им ничего не будет. Потому что они были богаты. Потому что они были связаны с теми самыми «спонсорами» из детдома. Потому что такие, как Чон Чонгук — сироты, нищие, никому не нужные — не имели права на справедливость. Чонгук похоронил сестру на собранные по крохам деньги. На похоронах был только он один. Он стоял над свежей могилой, смотрел на дешёвый деревянный крест и чувствовал, как внутри что-то умирает. Что-то человеческое. Что-то, чему его учили родители. «Защищай слабых, сынок. Будь сильным, но не жестоким». Он не защитил. Единственного человека, ради которого жил — не защитил. В тот день Чон Чонгук умер. И родился кто-то другой. Год. Ему потребовался год. Он начал с низов — подпольные бои без правил, где за победу платили гроши, а за проигрыш — покалеченное тело. Он дрался каждую ночь. Ломал кости, получал шрамы, но побеждал. Всегда побеждал. Потому что у него была цель. На боях его заметили. Местная банда, контролировавшая подпольный бизнес в Пусане, взяла молодого альфу к себе. Сначала — вышибалой. Потом — коллектором. Потом — «решалой». Чонгук оказался пугающе талантлив в этом деле. Он не боялся крови. Не боялся боли. Не боялся смерти — ни чужой, ни своей. К двадцати годам он уже имел достаточно денег и связей, чтобы начать собственную игру. Он внедрялся в доверие к нужным людям, собирал информацию, выжидал. И когда пришло время — начал убивать. Первым был директор детдома. Чонгук пришёл к нему домой — в роскошный особняк, купленный на деньги от продажи детей. Директор не сразу узнал бывшего воспитанника. А когда узнал — было поздно. Чонгук не убивал его быстро. Он делал это медленно. Методично. Так, как учили в подполье — чтобы продлить боль. Директор кричал шесть часов, прежде чем захлебнулся собственной кровью. Вторым был воспитатель — тот самый, что когда-то держал Мину, пока другие насиловали её. Чонгук сломал ему обе руки, обе ноги, вырвал язык и оставил истекать кровью в том самом подвале, где всё произошло. Потом были «спонсоры». Трое богатых альф, которые платили за детей из детдома и развлекались с ними на частных вечеринках. Одного Чонгук сжёг в его собственной машине. Второго утопил в бассейне на глазах у гостей — никто не посмел вмешаться. Третьего он преследовал три недели, загоняя как зверя, пока тот не сошёл с ума от страха и не выбросился из окна небоскрёба. Потом были те, кто насиловал и убил Мину. Четверо мужчин. С каждым Чонгук расправлялся по-разному — фантазия у него была богатая, а ярость безграничная. Никто не выжил. Никто не ушёл. Но месть не принесла покоя. Когда последнее имя в списке было вычеркнуто, Чонгук сидел в пустой квартире, смотрел на окровавленные руки и чувствовал только пустоту. Огромную, чёрную, бесконечную пустоту. Он стал богатым. К двадцати годам у него были деньги, власть, связи. Криминальный мир Сеула знал его имя и боялся. Но всё это не имело смысла. Потому что сестру было не вернуть. Потому что справедливость, которую он вершил, не делала его живым. И тогда он нашёл новую цель. Среди бумаг одного из убитых «спонсоров» он обнаружил документы. Список партнёров, клиентов, подельников. В этом списке была семья Пак. Средний достаток, бизнес по производству красок и холстов. Они поставляли материалы в детский дом — и знали. Знали, что происходит за закрытыми дверями. Знали и молчали. Чонгук не стал разбираться, кто именно из семьи Пак был виновен. Ему было всё равно. Он решил уничтожить их всех. И начать с самого красивого. С самого невинного. С омеги по имени Пак Чимин. Он выследил его в художественной галерее. Двадцатитрёхлетний студент, талантливый художник, пахнущий персиком и хвоей. Чонгук планировал сломать его, использовать, а потом выбросить, как ломают ненужную вещь. Он не знал тогда, что этот омега станет его проклятием. Его спасением. Его единственной причиной жить. Он не знал, что месть обернётся любовью. Галерея опустела к полуночи. Последние гости разошлись, персонал закрыл выставочный зал, и только в дальней мастерской горел свет. Пак Чимин, двадцатитрёхлетний омега, заканчивал развешивать свои картины для завтрашней выставки. Он был счастлив — его первая персональная экспозиция, его мечта, его жизнь. Пахло акварелью, маслом и скипидаром. Пахло будущим. Чонгук вошёл бесшумно. Чёрный костюм, холодные глаза, хищная грация зверя, который знает, что жертва в ловушке. Чимин обернулся на звук шагов и улыбнулся — вежливо, приветливо, не подозревая, что эта ночь станет концом его прежней жизни. — Простите, галерея уже закрыта, — сказал он. — Но если хотите, приходите завтра, я... Договорить он не успел. Чонгук преодолел расстояние между ними в три шага, схватил омегу за горло и впечатал в стену. Картины с грохотом посыпались на пол. Холсты порвались. Краски размазались по бетону. — Пак Чимин, — голос Чонгука был ледяным. — Двадцать три года. Студент академии художеств. Сын и племянник тех, кто уничтожил мою сестру. — Я не понимаю... — прохрипел Чимин, вцепляясь в его запястье. — О чём вы? Кто вы? — Твоя смерть, — ответил Чонгук. — Но сначала ты станешь моей игрушкой. Я уничтожу всё, что тебе дорого. Всю твою семью. И начну с тебя. Он развернул Чимина лицом к стене. Тот закричал — но галерея была пуста, никто не услышал. Чонгук задрал его одежду, сорвал то, что мешало, и взял его. Грубо, без подготовки, без жалости. Чимин кричал, царапал бетонную стену ногтями, захлёбывался слезами, но альфа не останавливался. Всё, о чём он думал — это Мина. Её мёртвые глаза. Её сломанное тело. И он вколачивал свою ярость в тело невинного омеги. — Ты заплатишь за них, — рычал Чонгук. — За каждого. Ты выйдешь за меня. Ты будешь моей женой. Послушной, покорной, молчаливой. И твоя семья будет смотреть, как я ломаю их драгоценного сына. А потом я сломаю их. Чимин не отвечал. Он только плакал — беззвучно, захлёбываясь, пока его тело содрогалось от боли и унижения. Когда Чонгук закончил, он отпустил омегу, и тот сполз по стене на грязный пол, среди разорванных картин и разбитых рам. — Завтра подадим заявление, — бросил Чонгук, поправляя манжеты. — Если расскажешь кому-то — твоя семья умрёт быстрее. Он ушёл. А Чимин остался сидеть на полу. Тело болело. Между ног текла кровь. Он смотрел на свои картины — разорванные, растоптанные, — и думал: вот так же растоптали его жизнь. Он не мог рассказать никому. Не мог позвонить отцу, дяде, друзьям. Потому что этот чудовищный альфа обещал убить их. И Чимин поверил. Он шёл домой пешком. Час ночи, пустые улицы, дождь, смывающий следы крови с бёдер. Он шёл и плакал. И никто не знал. Никто не узнал. Свадьба была фикцией. Чимин стоял в мэрии, бледный как полотно, и повторял слова клятвы, не слыша собственного голоса. Его родители улыбались — они думали, что сын нашёл богатого альфу. Только дядя нервничал — он знал. Знал о детдоме, о «спонсорах», о том, что их бизнес был замешан. Но молчал. Надеялся, что пронесёт. Не пронесло. Чонгук начал уничтожать семью Пак методично, с хирургической точностью. Первым пал дядя. Именно он оказался главным виновным — тем, кто лично поставлял краски и холсты в детдом, зная, что директор продаёт детей. Чонгук не убил его сразу. Он заставил его смотреть, как рушится его бизнес, как его дом сгорает дотла, как его счета обнуляются. А потом пришёл лично. Дядя Чимина умер долго. Очень долго. Чимин узнал об этом из новостей. Он сидел в их спальне — теперь уже общей, — смотрел в телевизор и дрожал. В комнату вошёл Чонгук. — Ты убил его, — прошептал Чимин. — Ты убил моего дядю. — Да, — спокойно ответил Чонгук. — И это только начало. Отец Чимина пытался вмешаться. Не ради мести — он хотел образумить зятя, поговорить по-мужски, объяснить, что его сын невиновен. Он пришёл в особняк Чонгука, седой, уставший, с протянутой рукой. Чонгук выслушал его. А через неделю бизнес отца был уничтожен. Счета арестованы. Дом отобран за долги. Отца нашли в больнице с сердечным приступом. Мать слегла следом — её сердце не выдержало позора и разорения. — Ты обещал, что если я буду послушным... — начал Чимин, когда они остались вдвоём. — Я солгал, — перебил Чонгук. — Месть — это всё. Твоя покорность ничего не меняет. Чимин смотрел на него и плакал. А потом — сам не зная как — понял, что влюбляется. Это было безумие. Стокгольмский синдром, сказали бы психологи. Но для Чимина это было реальностью. Он видел, как Чонгук иногда смотрел в окно — потерянно, пусто, как ребёнок, который не знает, что делать с жизнью. Он видел шрамы на его теле и знал их историю — Чонгук сам рассказал однажды ночью, пьяный, злой, но уязвимый. Чимин видел человека за чудовищем. И его сердце, вопреки всему, потянулось к этому человеку. Однажды ночью, после очередного жёсткого секса — а Чонгук брал его по три-четыре раза в день, каждую ночь, каждое утро, без выходных, без пощады, — Чимин прошептал: — Кажется, я люблю тебя. Чонгук замер. А потом рассмеялся. Холодно, жестоко. — Твоя любовь — пустота, — сказал он. — Ты любишь того, кто тебя уничтожает. Это не любовь. Это болезнь. И я никогда не отвечу тебе тем же. Никогда. Чимин отвернулся к стене и заплакал. Снова. Он уже сбился со счёта, сколько раз плакал за эти месяцы. А потом Чонгук начал изменять. Не потому что хотел других омег. Нет. Он хотел сделать больно Чимину. Хотел, чтобы тот видел: ты для меня ничто. Просто инструмент. Просто тело для мести. Он приводил омег в их дом. Молодых, красивых, пахнущих сладкими феромонами. Они сидели в гостиной, пили шампанское, смеялись. Чимин проходил мимо — бледный, молчаливый, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Чонгук не спал с ними. Он просто показывал их Чимину. Просто наслаждался его болью. Но однажды он решил пойти дальше. Три омеги. Самые красивые, самые опытные. Чонгук привёл их в особняк и объявил: — Сегодня я трахну каждого из них. Перед тобой. Смотри и учись, дорогой муж. Может, научишься быть полезным. Чимин стоял в углу гостиной, обхватив себя руками, и молчал. Слёз уже не было — он выплакал их все за эти месяцы. Только пустота. Но всё пошло не по плану. В тот вечер к Чонгуку заехали его подельники — два альфы из криминальной сети, с которыми он вёл дела. Один из них, высокий, с сальными глазами и дорогими часами на запястье, увидел Чимина. И замер. — А это кто? — спросил он, разглядывая омегу так, как разглядывают товар на витрине. — Чонгук, это твой муж? Я слышал, ты женился ради мести, но не думал, что он настолько хорош. Чимин сжался. Инстинктивно отступил на шаг. — Слишком красивый, чтобы держать его взаперти, — продолжил альфа, подходя ближе. — Слушай, Чонгук, отдай его мне на одну ночь. Я отдам всё своё состояние. Всё. Бизнес, деньги, связи. Одна ночь. Что тебе стоит? Он же всё равно для тебя ничто. И он протянул руку. Коснулся щеки Чимина. Грязные пальцы легли на нежную кожу, и Чимин закрыл глаза. Сердце замерло. Мысли пронеслись мгновенно: «Вот оно. Конец. Он отдаст меня. Он говорил, что месть — это всё. Ради мести он отдаст». Он не успел даже вдохнуть. Грохот. Крик. Хруст костей. Чонгук перехватил руку подельника, вывернул её под неестественным углом и сломал одним движением. Альфа заорал от боли, но Чонгук не остановился. Следующий удар — в челюсть. Зубы брызнули на пол вместе с кровью. — Как ты смеешь?! — прорычал Чонгук. Глаза его горели безумием. — Как ты смеешь трогать моего омегу?! Он выхватил пистолет. Выстрел прогремел в гостиной, и подельник рухнул на пол с дырой в груди. Кровь растеклась по дорогому паркету. Остальные — омеги, второй альфа — бросились к выходу с криками. Чонгук не преследовал их. Он стоял над трупом, тяжело дыша, и смотрел на Чимина. Чимин не двигался. Он стоял, вжавшись в угол, и смотрел на мёртвое тело. Дрожь била каждую клеточку. Он думал, что сейчас умрёт. Что Чонгук убьёт и его — за то, что кто-то посмел прикоснуться. Чонгук шагнул к нему. Схватил за шкирку, как котёнка, и потянул к себе. — И ты хотел к нему продаться? — прорычал он в лицо Чимину. — Хотел, чтобы он тебя трахнул? Отвечай! — Ты бы сам меня отдал, — прошептал Чимин, глядя ему в глаза. — Ты бы отдал меня. Ради мести. Ты всегда говорил... Чонгук не дал договорить. Он впился в его губы поцелуем — жёстким, кровавым, собственническим. Чимин всхлипнул, но ответил — не потому что хотел, а потому что не умел по-другому. Чонгук раздел его прямо там, в гостиной, рядом с трупом, и взял снова — яростно, глубоко, словно хотел вытравить из него само воспоминание о чужих пальцах на щеке. А потом сделал то, чего не делал никогда. Поставил метку. Настоящую, глубокую, на изгибе шеи, где билась голубая жилка. Чимин закричал — от боли, от неожиданности, — но Чонгук держал его крепко, не давая вырваться. — Ты мой, — прорычал он, зализывая рану. — Мой. Только мой. Никто не посмеет. Никто. Двое суток он не выпускал Чимина из постели. Брал снова и снова, не давая передышки, не давая уснуть. Чимин терял сознание и приходил в себя — и снова чувствовал его внутри. Он не знал, что изменилось. Но что-то изменилось. А потом Чонгук ушёл. И через день Чимин узнал: его отец мёртв. Чонгук уничтожил и его. Несмотря на метку. Несмотря на то, что Чимин думал — вот сейчас, после той ночи, после той метки, всё будет иначе. Чимин сидел в ванной, на холодном кафеле, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни. Мать умерла от горя. Отец уничтожен. Дядя убит. Вся его семья — стёрта с лица земли человеком, которому он, безумно, неправильно, но отдал своё сердце. «Я ошибся, — думал он. — Я думал, он изменится. Я думал, метка что-то значит. Но для него это ничего не значит. И мой конец будет таким же. Он уничтожит и меня. Это лишь вопрос времени». И тогда он посмотрел на тест на беременность, который держал в дрожащих пальцах. Две полоски. Чимин смотрел на них и думал. Ребёнок. Их ребёнок. Чонгука и его. Чудовища и его жертвы. «Сейчас убежать — лучший выбор для обоих, — прошептал он сам себе. — Если я останусь, он убьёт и меня, и ребёнка. А если убегу... может быть, у этого малыша будет шанс. Может быть, я смогу его защитить». Он плакал, собирая вещи. Брал только самое необходимое — деньги, которые удалось спрятать, документы, несколько фотографий родителей. Ни одной фотографии Чонгука. Ничего, что напоминало бы о нём. Он дождался ночи и сбежал. Уехал на другой конец страны, в крошечный городок, где никто не знал его имени. Снял дешёвую квартиру, устроился на работу в местную пекарню. Прятался, скрывался, жил в постоянном страхе. Каждый стук в дверь заставлял сердце останавливаться. Каждый незнакомый альфа на улице казался Чонгуком. А Чонгук в тот день спешил домой. Он закончил дела раньше, чем планировал. Что-то тянуло его обратно — странное, незнакомое чувство. Почти тревога. Он думал о Чимине. О его глазах. О его словах: «Ты бы сам меня отдал». О том, как он дрожал, когда поставили метку. Чонгук думал о мести. И не мог понять, почему она больше не приносит удовлетворения. Он вошёл в особняк и сразу почувствовал — что-то не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Никакого запаха персика и хвои. — Чимин? Тишина. Он обошёл весь дом. Спальня — пусто. Ванная — пусто. Мастерская — пусто. Шкаф открыт, вещи исчезли. На столе в гостиной — записка. Всего три слова: «Я не вернусь». Чонгук стоял посреди пустого дома, сжимая записку в кулаке, и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Что-то, о чём он даже не подозревал. Что-то, что не имело отношения к мести. Его омега сбежал. Его Чимин. И тогда Чон Чонгук, безжалостный убийца, король криминального Сеула, впервые за много лет почувствовал не ярость. А страх. Потому что он понял: месть закончилась. А пустота осталась. И единственное, что могло её заполнить, только что исчезло в ночи. Семь месяцев. Семь месяцев Чон Чонгук не спал. Почти не ел. Не вёл дела, не отвечал на звонки, не появлялся в своём собственном офисе. Криминальная империя, построенная на крови и мести, начала трещать по швам — но ему было плевать. Он искал. Сначала методично, как привык — через связи, через подкупленных полицейских, через информаторов в каждом городе. Но Чимин исчез профессионально. Никто не знал, куда он уехал. Никаких следов, никаких билетов, никаких банковских транзакций. Омега, которого он считал сломанным и покорным, оказался умнее, чем он думал. Чонгук расширил поиски. Он прочёсывал вокзалы, обзванивал больницы, проверял списки арендаторов в сотнях городов. Его люди работали круглосуточно. Он сам не выходил из машины сутками, колеся по стране. А по ночам он возвращался в пустой особняк и пил. Виски. Много. До тошноты, до провалов в памяти, до состояния, когда можно было не думать. Но даже алкоголь не глушил мысли о Чимине. Он сидел в их спальне, на их кровати, и смотрел на фотографию — ту самую, первую. Её сделали на выставке, до всего. Чимин стоит у своей картины и улыбается. Открыто, светло, без страха. Он ещё не знает, что через несколько часов в галерею войдёт чудовище и разрушит его жизнь. Чонгук смотрел на эту фотографию часами. Пальцы гладили стекло рамки. Глаза, покрасневшие от недосыпа и выпивки, не отрывались от лица омеги. — Где ты? — шептал он. — Где ты, Чимин-а? Никто не отвечал. Только ветер за окном и пустой дом. Он больше не мог смотреть на других омег. Пытался — пару раз, в первые недели после побега Чимина. Приводил кого-то в дом, но выгонял через пять минут. Их запахи раздражали, их голоса бесили, их прикосновения вызывали тошноту. Ни один из них не был Чимином. Ни один не пах персиком и хвоей. Ни один не смотрел на него так — со страхом, болью и странной, непонятной нежностью. Однажды ночью, совсем пьяный, он сидел на полу в спальне и плакал. Чон Чонгук — человек, который убивал голыми руками, который уничтожил десятки жизней, который построил империю на крови, — плакал, как ребёнок. Слёзы текли по его лицу, плечи вздрагивали, из горла вырывались сдавленные рыдания. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Я тоже люблю тебя, Чимин. Ты был прав. А я — дурак. Я был дураком. Месть — пустота. Ты — не пустота. Ты — всё. Ты — моя жизнь. Он сжимал фотографию в руках и повторял снова и снова: — Вернись. Вернись, любимый мой. Я найду тебя. Я всё исправлю. Только вернись. Ему снились сны. Страшные, мучительные. Чимин — улыбающийся, счастливый, но не с ним. С другим альфой. Молодым, красивым, тем, кто не причинял ему боли. Чимин смеётся, прижимается к нему, и тот альфа обнимает его, гладит по волосам, целует. Чонгук просыпался в холодном поту с криком: — Он мой! Не смей трогать его! Чимин — мой! А потом сидел на кровати, тяжело дыша, и понимал: это всего лишь сон. Но однажды может стать реальностью. Чимин может найти другого. Чимин может полюбить другого. И эта мысль сводила с ума сильнее любой пытки. — Я отдам всё, — говорил он в трубку своим людям. — Всё, что у меня есть. Все деньги, весь бизнес, все связи. Тому, кто найдёт его. Только найдите. Весточка пришла на седьмой месяц. Маленький городок на побережье, далеко от столицы. Кто-то из местных заметил молодого омегу, который снимал дешёвую квартиру и работал в пекарне. Одинокий, скрытный, ни с кем не общается. А главное — с огромным животом. Беременный. Чонгук выслушал донесение и выбежал из дома, не взяв ничего. Ни вещей, ни документов, ни оружия. Только ключи от машины и фотографию Чимина в кармане. Он гнал несколько часов, нарушая все скоростные ограничения, не останавливаясь ни на минуту. Мысли путались. Сердце колотилось. Беременный. Его Чимин беременный. От него? Или... нет. Нет, только от него. Чимин сбежал семь месяцев назад. Семь месяцев — это его срок. Это их ребёнок. Чонгук вцепился в руль и нажал на газ до предела. Маленький домик на окраине городка. Старый, облупившийся, с покосившимся забором и крошечным двором. Чонгук остановил машину за квартал, чтобы не спугнуть. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Он вышел. Медленно, на негнущихся ногах, пошёл к дому. И замер за углом. Дверь открылась, и на крыльцо вышел Чимин. Бледный, похудевший, в старой растянутой футболке. И с огромным животом. Седьмой месяц. Ребёнок. Их ребёнок. Чимин поднял голову и увидел его. На секунду мир замер. Они стояли друг напротив друга — через двор, через боль, через семь месяцев разлуки. Глаза Чимина расширились. Лицо побелело. В них мелькнул ужас — животный, первобытный ужас жертвы перед хищником. Он схватился за живот обеими руками — инстинктивно, защищая. Попятился. Сделал шаг назад, к двери. Потом ещё один. А потом развернулся и бросился бежать. — Чимин! — крикнул Чонгук и сорвался с места. Он догнал его в три шага. Схватил — но не грубо, не как раньше. Мягко, обхватывая руками, прижимая к себе. Чимин забился в его руках, всхлипывая, пытаясь вырваться. — Нет, нет, нет, — шептал он. — Пожалуйста, не надо. Я прошу тебя. Не трогай ребёнка. Убей меня, но не трогай его. — Тихо, тихо, — Чонгук прижал его крепче, зарываясь лицом в волосы. — Я не причиню тебе вреда. Никогда больше. Слышишь? Никогда. Чимин замер. Он не верил. Его тело всё ещё дрожало, готовое к удару, к боли, к насилию. Но Чонгук просто обнимал его. Просто держал. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Я люблю тебя, Чимин. Я должен был сказать это раньше. Я идиот. Я чудовище. Но я люблю тебя. Я искал тебя семь месяцев. Я не спал, не ел, не жил. Я не могу без тебя. Ты — моя жизнь. Чимин молчал. Его руки всё ещё прижимались к животу, защищая. — Ты лжёшь, — прошептал он. — Это снова месть. Ты снова хочешь меня уничтожить. Я знаю. Чонгук отстранился. Посмотрел ему в глаза. А потом медленно опустился на колени. Прямо на грязную землю, перед своим омегой, перед своим мужем. — Я отдаю тебе всё, — сказал он. — Всю свою жизнь. Всё, что у меня есть. Я больше не хочу мстить. Я хочу быть с тобой. С тобой и с нашим ребёнком. Я прошу тебя — дай мне шанс. Один шанс. Я изменюсь. Я уже изменился. Ты — единственное, что имеет значение. Чимин смотрел на него сверху вниз. На коленопреклонённого альфу, который когда-то был его кошмаром. Его глаза наполнились слезами. — Откуда я знаю, что это не ложь? — спросил он. — Ты убил мою семью. Ты насиловал меня. Ты говорил, что месть — это всё. Откуда мне знать, что ты не убьёшь и меня? И моего ребёнка? — Нашего ребёнка, — поправил Чонгук тихо. — И ты не можешь знать. Я не прошу тебя верить моим словам. Я прошу дать мне шанс доказать. Хотя бы один. Если я не справлюсь — ты можешь уйти. Я не буду держать тебя силой. Но сейчас... сейчас я прошу. Дай мне попробовать. Чимин молчал. Долго. Слёзы текли по его щекам. Он смотрел на Чонгука — на его осунувшееся лицо, на круги под глазами, на дрожащие руки. И что-то в его сердце дрогнуло. Он всё ещё любил его. Безумно, неправильно, вопреки всему. И он носил его ребёнка. — Один шанс, — сказал Чимин тихо. — Ради малыша. Только один. Чонгук поднялся. Осторожно, словно боясь спугнуть, протянул руку и коснулся живота Чимина. Ладонь легла на округлую твердость, и он почувствовал, как внутри что-то толкнулось. Их ребёнок. Их будущее. — Я не подведу, — сказал он. — Клянусь. Больше никогда. Он обнял Чимина — нежно, бережно, как самую большую драгоценность. И Чимин, спустя долгую минуту, обнял его в ответ. Чонгук сдержал слово. Первым делом — самым первым, ещё до того, как они переступили порог нового дома, — он отошёл от всех криминальных дел. Позвонил каждому партнёру, каждому подельнику, каждому, кто знал его как безжалостного короля теневого мира. Разговоры были короткими: — Я выхожу из игры. Навсегда. Кто придёт за мной — ответит. Но я больше не с вами. Кое-кто пытался спорить. Кое-кто угрожал. Чонгук выслушал молча, а потом сказал то, что заставило замолчать даже самых смелых: — У меня теперь есть семья. Муж и ребёнок. И если кто-то из вас приблизится к ним, я вернусь. Вы знаете, как я возвращаюсь. Никто не рискнул проверять. Легальный бизнес он оставил — строительные компании, инвестиции, недвижимость. Этого хватало, чтобы обеспечить безбедную жизнь на несколько поколений вперёд. Криминал остался в прошлом, как старая кожа, сброшенная змеёй. Он вернулся в тот маленький домик на побережье, где оставил Чимина, и сказал: — Мы уедем. Начнём всё с самого начала. Новый город, новый дом, новая жизнь. Только ты и я. И наш малыш. Чимин смотрел на него с опаской. В его глазах всё ещё жил страх — старый, привычный, въевшийся под кожу. Он помнил каждую ночь боли, каждое грубое слово, каждую измену. Он помнил, как стоял над могилами родителей и думал: «Это сделал он». Поверить в то, что чудовище может измениться, было почти невозможно. Но была и другая часть. Та самая, которая когда-то прошептала: «Кажется, я люблю тебя». Та самая, которая видела за маской жестокости потерянного мальчика, выросшего в аду. Эта часть хотела верить. И эта часть победила. — Хорошо, — сказал Чимин тихо. — Попробуем. Новый особняк стоял на холме, в часе езды от Сеула. Не слишком большой, но уютный. С панорамными окнами, выходящими на сосновый лес. С террасой, где можно было пить чай на закате. С мастерской на втором этаже — Чонгук лично обустроил её, зная, что Чимин рано или поздно захочет снова рисовать. — Здесь много света, — сказал он, показывая Чимину комнату. — Ты говорил, что художникам нужен правильный свет. Чимин стоял посреди пустой мастерской, обхватив живот руками, и не знал, плакать или смеяться. Он не помнил, чтобы говорил Чонгуку о свете. Значит, тот запомнил сам. Значит, слушал. — Спасибо, — прошептал он. Чонгук подошёл ближе и осторожно, словно спрашивая разрешения, коснулся его плеча. — Ты больше никогда не будешь плакать от боли, — сказал он. — Только от счастья. Клянусь. Чимин не ответил. Но позволил себя обнять. Два месяца они прожили как в сказке. Чонгук был идеальным. Готовил завтраки — сам, хотя мог нанять повара. Приносил Чимину чай в постель. Массировал отёкшие ноги, когда беременность стала тяжёлой. Читал книги по уходу за новорождёнными, хотя раньше не прикасался ни к чему, кроме финансовых отчётов и оружейных каталогов. Он изменился — по-настоящему, до неузнаваемости. И Чимин, глядя на это, потихоньку оттаивал. Они выбирали имя для ребёнка вместе. Вечерами сидели в гостиной у камина, перебирая варианты. — Если альфа — Минджун, — предложил Чимин однажды. — Чон Минджун. — Почему Минджун? — Это значит «умный и талантливый». Я хочу, чтобы он был лучше нас. Лучше меня. Лучше... всего, что было. Чонгук сжал его руку. Он понял, о чём Чимин молчит. О той крови, что пролилась. О той боли, что была между ними. — Он будет лучше, — сказал он твёрдо. — Мы сделаем его таким. Вместе. — А если омега? — Тогда Арим. Чон Арим. Красивая, как ты. Чимин улыбнулся. Искренне, тепло — впервые за долгое время. Чонгук смотрел на эту улыбку и чувствовал, как сердце разрывается от любви. Каждый вечер перед сном Чонгук ложился рядом с Чимином, приподнимал его футболку и целовал живот. Долго, нежно, закрывая глаза. Иногда он говорил с малышом — тихо, чтобы Чимин не слышал. Но Чимин слышал. — Привет, малыш, — шептал Чонгук. — Это твой папа. Я знаю, ты меня не слышишь. Но я хочу, чтобы ты знал: я буду другим. Я буду тем папой, которого у меня никогда не было. Я буду защищать тебя. Я буду любить твоего омегу-отца до последнего вздоха. Я буду хорошим. Обещаю. Чимин притворялся спящим, но по щекам текли слёзы. Не от боли. От счастья. Чонгук относился к нему как к королю. Никакой работы, никаких забот. Только отдых, прогулки, полезная еда и бесконечная нежность. Он выполнял любую просьбу, даже самую глупую. Однажды ночью Чимину захотелось клубники — и Чонгук поехал в город, среди ночи, под дождём, и вернулся с корзиной самой спелой ягоды. — Ты сумасшедший, — сказал Чимин, смеясь сквозь слёзы. — Зачем ты поехал? Я бы подождал до утра. — Ты хотел клубнику, — ответил Чонгук просто. — Ты носишь моего ребёнка. Ты заслуживаешь всё, что захочешь. Чимин смотрел на него — на мокрого, уставшего, но счастливого альфу — и понимал: это не месть. Это не игра. Это по-настоящему. Однажды он спросил: — Почему? Почему ты так изменился? Что случилось? Чонгук долго молчал. А потом ответил: — Когда ты ушёл, я думал, что умру. Я пил, не спал, сходил с ума. И понял: месть была пустотой. Все эти смерти ничего не исправили. Сестру не вернуть. Родителей не вернуть. Но ты... ты был живой. Ты был рядом, а я этого не видел. Я думал, что любовь — это слабость. А теперь знаю: это единственная сила. Ты — моя сила. Чимин взял его за руку и положил на свой живот. — Тогда давай будем сильными вместе, — сказал он. — Ради него. Ради нас. Ребёнок толкнулся под ладонью Чонгука. Сильно, требовательно, как будто подтверждая: да, я здесь, я с вами, я часть этого. Чонгук поцеловал живот снова. А потом поцеловал Чимина — в губы, в лоб, в кончик носа. И Чимин ответил. Не из страха. Из любви. Они готовились к родам. Чонгук нанял лучшего врача в стране, оборудовал домашнюю палату, прочитал столько книг, что мог бы сдать экзамен по акушерству. Он был рядом каждую минуту. И когда у Чимина начались схватки, он держал его за руку и повторял: — Я здесь. Всё хорошо. Ты справишься. Ты самый сильный омега на свете. Минджун родился на рассвете. Здоровый, громкий, с кулачками, сжатыми так, будто он уже готов бороться за жизнь. Чонгук взял сына на руки — впервые в жизни, неумело, дрожа от страха уронить эту крошечную жизнь, — и заплакал. — Спасибо, — сказал он Чимину, глядя на него через пелену слёз. — Спасибо за него. За тебя. За всё. Чимин улыбнулся, уставший, но счастливый. Он больше не боялся. Он верил. Так началась их настоящая семья. Годы летели, как страницы книги, которую Чимин рисовал в своей мастерской. Он вернулся к живописи вскоре после рождения Минджуна — сначала робко, неуверенно, но Чонгук настоял. «Ты художник, — сказал он. — Ты должен рисовать. Это часть тебя». И Чимин рисовал. Теперь его картины были другими — не тёмными и тревожными, как в начале их брака, а светлыми, полными жизни. На самом видном месте в гостиной висела та самая картина, которую он писал несколько месяцев. Их семья. Чонгук, держащий маленького Минджуна на плечах. Сам Чимин, смеющийся, с растрёпанными волосами и пятнами краски на щеке. Вокруг них — дом, сад, сосны, небо. Идеальный момент, застывший в масле. Чонгук каждый день останавливался перед этой картиной и смотрел. Просто стоял и смотрел. Иногда — минуту. Иногда — полчаса. Он не мог поверить, что это его жизнь. Что этот светлый мир, запечатлённый на холсте, принадлежит ему. Человеку, который когда-то жил во тьме и не верил, что заслуживает хоть каплю счастья. — Ты чего стоишь? — спросил Чимин однажды, обнимая его со спины. — Уже сотый раз её видишь. — Не могу насмотреться, — ответил Чонгук. — Это лучшее, что ты когда-либо рисовал. Лучшее, что у меня есть. — Лучшее — это ты, — Чимин поцеловал его в плечо. — Ты и Минджун. Вы — моя жизнь. Чонгук развернулся, притянул его к себе и поцеловал в губы. Медленно, глубоко, с той же страстью, что и годы назад, но теперь — без боли, без страха, только с любовью. — Я люблю тебя, — сказал он. — Каждый день сильнее. Это вообще возможно? — Возможно, — улыбнулся Чимин. — Со мной всё возможно. Чонгук был лучшим мужем, какого только можно было представить. Каждый день, без единого исключения, он приходил домой с цветами. Розы, пионы, полевые ромашки — в зависимости от настроения и сезона. В кармане всегда лежала какая-нибудь вкусняшка для Чимина — шоколад, любимые рисовые пирожные, сезонные фрукты. — Ты балуешь меня, — говорил Чимин, разворачивая очередной подарок. — Ты заслуживаешь всего мира, — отвечал Чонгук. — Но пока я не могу подарить тебе мир, дарю хотя бы это. Он говорил о любви каждый день. Не просто «я тебя люблю» перед сном. Он находил слова, которые заставляли сердце Чимина трепетать даже спустя годы брака. За завтраком: «Твои глаза сегодня как небо — я мог бы смотреть в них вечно». За ужином: «Ты приготовил это блюдо, и оно волшебное, как и ты». Ночью, в постели, после близости: «Ты — мой рай. Мой единственный рай». Он обожал Минджуна. Играл с ним часами, учил ходить, читал сказки, вставал по ночам, когда сын плакал. Но любовь к Чимину всегда была на первом месте. Минджун был их продолжением, их общим чудом, но Чимин был его сердцем. — Ты любишь меня больше, чем сына? — спросил однажды Чимин, когда они лежали в постели, уставшие после долгого дня. — Да, — ответил Чонгук без колебаний. — Минджун — это часть тебя. Но ты — это всё. Ты — источник. Если бы не ты, ничего бы не было. Я всегда буду любить тебя сильнее всех. Даже сильнее наших детей. — Это эгоистично, — прошептал Чимин, но глаза его сияли. — Это правда, — Чонгук поцеловал его в лоб. — А правда не может быть эгоистичной. За первым ребёнком пришли другие. Арим родилась через три года после Минджуна — нежная, красивая, с глазами Чимина и упрямым подбородком Чонгука. Омега-дочь, которую Чонгук обещал беречь как самое драгоценное сокровище. Чимин рисовал её с особым трепетом — карандашные наброски, акварели, масло. Она была его маленькой копией, и это наполняло его гордостью. Джэхён появился на свет ещё через пять лет — младший альфа, самый громкий, самый неугомонный. Он кричал так, что стены дрожали, и Чонгук смеялся: «Этот пойдёт далеко. С таким характером он либо станет президентом, либо бандитом». Чимин шутливо бил его по плечу: «Только не бандитом. Хватит с нас одного бандита в семье». Их дом был полон смеха, беготни, разбитых коленок и испачканных краской рук. Чимин рисовал каждый важный момент — первый шаг Минджуна, первую улыбку Арим, первый зуб Джэхёна. Семейная хроника в картинках, развешанная по всем стенам. Чонгук ценил всё это. Он часто стоял в коридоре, разглядывая картины, и вспоминал, каким был раньше. Убийца. Чудовище. Человек, который ворвался в жизнь Чимина, чтобы разрушить её. И вместо этого Чимин разрушил его тьму и построил на её месте свет. — Ты спас меня, — сказал он однажды Чимину, глядя на очередной рисунок. — Ты даже не представляешь, насколько. — Мы спасли друг друга, — ответил Чимин, беря его за руку. — Мы оба были сломаны. Просто по-разному. А теперь мы целые. Беда пришла, когда Джэхёну было два года. Старые враги Чонгука — те, кто остался в криминальном мире после его ухода, — не забыли. Они ждали годы, выжидали, копили силы. И однажды нанесли удар. Чимин возвращался из магазина с Джэхёном на руках. Их перехватили у самой машины — трое альф в масках. Чимин успел крикнуть, успел прижать сына к груди, но его оглушили ударом по голове и затолкали в фургон. Джэхёна вырвали из рук и бросили на тротуар — малыш плакал, но был цел. Им нужен был только Чимин. Чонгук получил звонок через час. Голос в трубке сказал: — Твой муж у нас. Если хочешь получить его обратно, приезжай один. Без оружия. Без людей. Или получишь его по частям. Чонгук поехал. Один. Без оружия. Без людей. Он знал, что это ловушка, но выбора не было. Заброшенный склад на окраине Сеула. Тусклый свет. Запах бензина и крови. Чимин висел на цепях, прикованный за запястья к потолочной балке. Одежда разорвана, на лице синяки, из разбитой губы течёт кровь. Но он был жив. И он поднял глаза, когда Чонгук вошёл. — Не смей... — прошептал Чимин. — Не смей жертвовать собой... Чонгук не ответил. Он смотрел на тех, кто стоял вокруг. Четверо. Старые знакомые. Люди, которых он когда-то обманул, уничтожил или просто оставил позади. Они ждали мести так же, как когда-то ждал он сам. — Отпусти его, — сказал Чонгук. — Это между нами. — Нет, — ответил главный, поигрывая пистолетом. — Между нами — это ты и мы. А он — всего лишь разменная монета. Но сначала мы хотим, чтобы ты посмотрел. Он подошёл к Чимину, схватил его за волосы и задрал голову. Чимин зажмурился. — Твой муж очень красивый, — протянул бандит. — Жаль, что мы не успеем с ним развлечься. Но можем успеть хотя бы попортить. И он нажал на курок. Выстрел прогремел в тишине склада. Чимин вскрикнул. Пуля вошла в живот — низко, чуть выше таза. Кровь хлынула на грязный бетон. Чонгук закричал — нечеловечески, зверино, — и бросился вперёд. Что было дальше, он помнил смутно. Драка, выстрелы, кровь — чужая, много. Он убил всех четверых. Голыми руками, сломанной арматурой, их же оружием. Когда прибыла полиция — кто-то из местных вызвал, услышав стрельбу, — Чонгук сидел на полу, прижимая к себе окровавленного Чимина, и повторял: — Не умирай. Пожалуйста, не умирай. Я без тебя не смогу. Чимин выжил. Врачи сказали — чудо. Пуля прошла в миллиметре от жизненно важных органов. Но повреждения были серьёзными. Слишком серьёзными. — Мы сделали всё, что могли, — сказал врач, отводя Чонгука в сторону. — Но... ваш муж больше не сможет иметь детей. Повреждена матка. Мы её спасли, но функциональность утрачена. Чонгук выслушал молча. Кивнул. Вернулся в палату. Чимин лежал на больничной койке — бледный, исхудавший, но живой. Он уже знал. Врачи сказали ему до того, как позвали Чонгука. — Я бесполезный, — прошептал он, когда альфа сел рядом. — Я больше не могу дать тебе детей. Я... я неполноценный. Чонгук взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. — Никогда, — сказал он, и голос дрожал от эмоций. — Никогда не говори так. Ты — моя жизнь. Ты — мой смысл. У нас трое детей. Трое прекрасных, здоровых, любимых детей. Этого больше чем достаточно. Ты дал мне всё. Ты дал мне семью. Ты дал мне счастье. Ты не бесполезный. Ты — самое ценное, что у меня есть. — Но... — Никаких «но», — перебил Чонгук. — Посмотри на меня. Ты веришь мне? Чимин смотрел в его тёмные глаза и видел там только правду. Только любовь. Только отчаяние — не потерять. — Верю, — прошептал он. — Тогда слушай, — Чонгук прижался лбом к его лбу. — Ты — моя причина дышать. Каждую ночь, когда я держу тебя в объятиях, я знаю, что живу не зря. Каждое утро, когда я просыпаюсь и вижу тебя рядом, я благодарю всех богов, что ты есть. Дети — это прекрасно. Но ты — моя вселенная. Чимин заплакал. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, и Чонгук целовал каждую. — Я докажу тебе, — сказал он. — Сегодня, завтра, всегда. В постели, в жизни, во всём. Ты — мой смысл. И я не устану это доказывать. В ту ночь, когда Чимина выписали, Чонгук нёс его на руках через порог их дома. Уложил в их постель, раздел — медленно, благоговейно, — и целовал каждый шрам. Каждый сантиметр кожи. Каждую клеточку. — Ты прекрасен, — шептал он. — Ты самый красивый омега в мире. Ты моя пара. Моя любовь. Моя жизнь. И когда он вошёл в него — нежно, глубоко, с той же страстью, что и всегда, — Чимин понял: это правда. Он не бесполезный. Он любимый. И всегда будет. — Хватит нам троих детей? — спросил он потом, лёжа в объятиях Чонгука. — Более чем, — ответил альфа, целуя его в макушку. — У нас есть Минджун, Арим и Джэхён. А ещё — друг у друга. Что ещё нужно? Чимин улыбнулся и прижался крепче. Он верил. Наконец-то — по-настоящему верил. Прошло десять лет после похищения. Дети выросли — Минджуну исполнилось пятнадцать, он становился сильным альфой, копией отца. Арим в двенадцать уже проявляла художественный талант Чимина, рисовала часами. Джэхёну было семь, и он до сих пор оставался самым громким и неугомонным. Семья была полной, счастливой, исцелённой от старых ран. Чонгуку было тридцать семь, Чимину — сорок. Они прожили вместе семнадцать лет. Семнадцать лет любви, которая началась с ненависти и насилия, но стала чем-то совершенно иным — глубоким, настоящим, нерушимым. В тот год они решили поехать в горы. Небольшой отпуск, только вдвоём. Дети остались с няней — Минджун уже был достаточно взрослым, чтобы присмотреть за младшими. Чонгук хотел провести время с Чимином наедине, вдали от бизнеса, забот и городской суеты. Они сняли небольшой домик у подножия гор Сораксан. Осень золотила листья, воздух был чистым и прохладным, пахло соснами и влажной землёй. Чимин, как всегда, взял с собой альбом для набросков и рисовал пейзажи, пока Чонгук разводил костёр по вечерам. На третий день они гуляли по горной тропе. Высокие кедры уходили в небо, где-то вдали шумел водопад, и тропинка петляла между валунов, поросших мхом. Чимин шёл впереди, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы сделать очередной набросок. Чонгук следовал за ним, держа руки в карманах, и улыбался, глядя на мужа. — Ты как ребёнок, — сказал он. — Тебе сорок, а ведёшь себя так, будто первый раз в горах. — Потому что каждый раз — как первый, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Смотри, какой свет! Я должен это запомнить. — Ты и так всё помнишь, у тебя фотографическая память на краски. — Память — странная штука, — Чимин наконец обернулся. — Иногда мне кажется, что я никогда не забуду то, что вижу. А иногда... иногда я боюсь, что однажды всё исчезнет. Чонгук нахмурился. — Не говори так. — Я просто философствую, — Чимин улыбнулся. — Не обращай внимания. Они двинулись дальше. Тропа вывела их на небольшую поляну, где стоял старый каменный фонарь и покосившаяся деревянная скамья. На скамье сидел старик. Очень старый — с длинной седой бородой, в потрёпанном ханбоке, с посохом в руках. Глаза его были закрыты, но когда Чонгук и Чимин приблизились, он открыл их — и оказалось, что они молочно-белые, как будто затянутые пеленой. — Путники, — сказал старик голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Остановитесь на минутку. Чонгук инстинктивно напрягся и заслонил Чимина плечом. Старые инстинкты никогда не умирали до конца. — Кто вы? — спросил он. — Всего лишь старик, который видит то, что скрыто, — ответил тот. — Меня называют ясновидящим, хотя это громкое слово для того, кто просто умеет читать линии судьбы. — Мы не верим в гадания, — отрезал Чонгук и взял Чимина за руку. — Пойдём. — Подожди, — Чимин не двинулся с места. Он смотрел на старика с любопытством художника, который видит что-то необычное. — Что вы хотите сказать? Старик перевёл свой незрячий взгляд с Чонгука на Чимина, и по его лицу пробежала тень — не то печаль, не то восхищение. — Вы двое, — сказал он медленно. — Ваша связь... она очень сильная. Я вижу нити между вами. Они красные, как кровь. Толстые, как канаты. Я редко вижу такое. Очень редко. Чимин сжал ладонь Чонгука. Чонгук продолжал хмуриться, но не уходил. — Ваша любовь, — продолжил старик, — родилась из тьмы. Из боли. Из того, что должно было разрушить вас обоих. Но вместо этого вы разрушили тьму. Вы переплавили её в свет. Это... невероятно. — Откуда вы знаете? — голос Чонгука прозвучал резко. — Я же говорю — я вижу, — старик улыбнулся беззубым ртом. — Я вижу всё. Ваше прошлое. Ваше настоящее. И ваше будущее. Чимин шагнул ближе. — Что вы видите в будущем? Старик замолчал. Его белые глаза, казалось, смотрели сквозь время. Он покачал головой. — Ваши дети, — сказал он. — У них будет хорошая жизнь. Каждый из них будет хорошо обеспечен. Каждый получит лучшее воспитание, лучшие возможности. Они вырастут сильными, умными, достойными. Их ждёт великое будущее. Ваш старший сын построит империю, средняя дочь станет известной, младший сын найдёт свой путь. Их семьи будут крепкими. Их дети будут здоровыми. Вы оставите после себя наследие, которое переживёт века. Чимин выдохнул с облегчением. Чонгук чуть расслабил плечи. — Это всё? — спросил альфа. — Нет, — ответил старик, и его голос изменился. Стал ниже, мрачнее. — Есть кое-что ещё. Он повернул голову к Чимину. Долго смотрел на него, не моргая. — Омега, — сказал он тихо. — Ты проживёшь долгую жизнь. Но однажды ты заболеешь. Очень сильно. Чимин нахмурился. — Чем? — Твой разум... он начнёт исчезать. Ты будешь забывать. Сначала мелочи. Потом — важное. Потом — лица. Ты не вспомнишь своего мужа. Ты не вспомнишь своих детей. Ты не вспомнишь даже своё имя. Чонгук шагнул вперёд, заслоняя Чимина полностью. — Замолчи, — прорычал он. — Это карма, — продолжил старик, не обращая внимания на угрозу. — За ту боль, что была между вами. За ту кровь, что была пролита. Не ты, альфа, заплатишь эту цену. А он. Тот, кто был невинен. Тот, кто пострадал. Это несправедливо, но карма не знает справедливости. Она знает только баланс. — Я сказал — замолчи! — голос Чонгука прогремел над поляной, вспугивая птиц. Чимин стоял за его спиной, бледный, но спокойный. Он взял мужа за локоть. — Чонгук, не надо. — Он лжёт! — Чонгук обернулся к нему, и в его глазах плескалась ярость — та самая, старая, которую он не испытывал уже много лет. — Он просто сумасшедший старик, который сидит на горе и пугает людей. Не слушай его. — Я не лгу, — сказал старик. — Я просто говорю то, что вижу. А что вы будете с этим делать — ваше дело. Вы можете не верить. Можете забыть этот разговор. Но когда это случится — а это случится, — вы вспомните мои слова. Чонгук сжал кулаки. Ему хотелось ударить этого старика, заставить его замолчать, но Чимин держал его за руку. — Пойдём, — сказал Чимин мягко. — Пожалуйста. Это неважно. Мы сами решаем свою судьбу. Старик покачал головой, но ничего не сказал. Чонгук позволил увести себя. Они шли по тропе обратно, и Чимин всю дорогу молчал, а Чонгук кипел внутри. — Это бред, — сказал он, когда они отошли достаточно далеко. — Полный бред. Ты не заболеешь. Слышишь? Ты никогда не забудешь меня. — Конечно, — Чимин улыбнулся, но улыбка вышла немного натянутой. — Конечно, не забуду. Как я могу забыть того, кто каждый день дарит мне цветы? Чонгук остановился. Развернул Чимина к себе лицом и заглянул в глаза. — Я серьёзно. Никакой кармы. Никакой болезни. Ты будешь здоров. Мы будем вместе до глубокой старости. И даже когда нам будет по сто лет, ты всё равно будешь помнить меня. Я обещаю. Чимин поднял руку и коснулся его щеки. — Я верю тебе, — сказал он. — Ты всегда выполняешь обещания. Они вернулись в домик. Вечером сидели у костра, и Чимин рисовал закат, а Чонгук смотрел на него и думал: «Этого не будет. Я не допущу. Я потерял родителей, сестру, я почти потерял его. Я больше ничего не потеряю». В ту ночь они лежали в постели, прижавшись друг к другу, и Чонгук не спал до рассвета. Он смотрел на спящего Чимина, на его безмятежное лицо, и повторял про себя как мантру: «Ты не забудешь меня. Никогда. Я не позволю». Он не верил в предсказания. Не верил в карму. Не верил в судьбу. Он верил только в себя и в свою любовь к этому омеге. Но слова старика засели в его сердце, как заноза. И с годами, когда Чимин начал забывать мелочи — где ключи, какое сегодня число, во сколько приедут дети, — Чонгук вспоминал ту поляну. Тот закат. Тот молочно-белый взгляд. И каждый раз, когда Чимин спрашивал: «Ты кто?», — Чонгук слышал голос ясновидящего: «Ты не вспомнишь своего мужа. Это карма. Это случится». И каждый раз он отвечал себе: «Нет. Я буду бороться. Всегда». Настоящее. Утренний свет пробивался сквозь шторы, рисуя золотые полосы на одеяле. За окном пели птицы — ранние, осенние, те, что ещё не улетели на юг. В доме пахло хвоей из сада и чем-то тёплым, домашним. Чонгук проснулся первым. Он открыл глаза медленно, без резких движений, и сразу повернул голову влево. Эта привычка выработалась за последние три года — просыпаться и первым делом проверять, здесь ли Чимин. Дышит ли. Помнит ли. Чимин спал. Свернувшись калачиком под одеялом, поджав руки под подбородок, как ребёнок. Серебряные волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне, губы были приоткрыты. Лицо безмятежное, спокойное — лицо человека, которому снятся хорошие сны. Чонгук смотрел на него и не мог оторваться. Пятьдесят восемь лет. Тридцать пять лет брака. Трое детей. Бесконечное количество боли и счастья, переплетённых так тесно, что одно невозможно было отделить от другого. И он до сих пор смотрел на этого омегу так, будто видел впервые. Будто каждый раз — как первый. Будто он снова стоял в той галерее, но теперь — не с ненавистью, а с любовью, от которой разрывалось сердце. Он протянул руку и коснулся щеки Чимина. Едва ощутимо, кончиками пальцев. Кожа была тёплой, мягкой, родной. — Ты самый красивый, — прошептал он. — Ты всегда был самым красивым. Даже сейчас. Особенно сейчас. Чимин не проснулся, только вздохнул чуть глубже и придвинулся ближе к теплу. Чонгук продолжал смотреть. Он думал о том, сколько раз за последние годы просыпался вот так — и через минуту слышал: «Кто вы?». Сколько раз его сердце разбивалось на осколки, и он собирал его заново, чтобы встретить новый день. Сколько раз он целовал эти губы, зная, что через час они не вспомнят его имени. Он ждал этого вопроса каждое утро. Приготовился к нему. Закалился. Но легче не становилось. — Я люблю тебя, — прошептал он, поглаживая скулу Чимина большим пальцем. — Даже если ты не помнишь. Даже если никогда не вспомнишь. Я буду любить тебя до последнего вздоха. И после. Чимин пошевелился. Ресницы дрогнули. Глаза открылись — медленно, сонно, как будто он выплывал из глубокого омута. Чонгук замер. Сердце приготовилось к удару. Чимин моргнул раз, другой. Сфокусировал взгляд на лице Чонгука. И вдруг — улыбнулся. Не вежливо, не отстранённо, не с вопросом в глазах. А тепло, знакомо, с той самой искоркой, которую Чонгук помнил тридцать пять лет. — Ты всегда такой, — сказал Чимин хриплым со сна голосом. — Всегда смотришь на меня, когда я сплю. Я же знаю. Тридцать пять лет, а ты всё не налюбуешься. Чонгук перестал дышать. Он смотрел на Чимина и не верил. Не мог поверить. Его глаза расширились, рука замерла на щеке мужа. Сердце колотилось где-то в горле. — Чимин? — прошептал он. — Ты... ты помнишь? Чимин нахмурился, всё ещё улыбаясь. — Конечно, помню. Ты — Чонгук. Мой муж. Мой альфа. Ты что, думал, я тебя забуду? Чонгук не ответил. Он просто смотрел. Смотрел в эти глаза — ясные, осмысленные, живые. Глаза, которые каждое утро последних трёх лет смотрели на него как на незнакомца. И вдруг — они узнали. — Это сон, — прошептал Чонгук. — Я, наверное, ещё сплю. — Нет, не спишь, — Чимин протянул руку и коснулся его лица. — Я здесь. С тобой. Чонгук схватил его ладонь и прижал к своей щеке. А потом рванулся вперёд и обнял его. Сильно, крепко, отчаянно. Так, как не обнимал уже много лет. Так, будто боялся, что Чимин сейчас растворится, исчезнет, снова забудет. — Ты помнишь, — выдохнул он, зарываясь лицом в серебряные волосы. — Ты помнишь меня. Ты не забыл. Ты не спросил «кто вы». Ты знаешь, кто я. — Чонгук, — голос Чимина дрогнул. — Ты чего? Что случилось? Чонгук отстранился и посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы — впервые за долгое время не от боли, а от счастья. — Ты... ты болел, — сказал он осторожно. — Три года. Ты не помнил меня. Почти каждое утро ты спрашивал, кто я. Ты не знал ни меня, ни детей, ни этого дома. А сейчас... сейчас ты помнишь. Чимин нахмурился. Что-то промелькнуло в его взгляде — обрывки воспоминаний, туманные, спутанные, но не исчезнувшие полностью. — Я... мне снилось что-то плохое, — сказал он медленно. — Будто я теряю себя. Будто я в тумане, и не могу найти выход. А потом появлялся ты. Всегда ты. И вёл меня за руку. — Я всегда вёл тебя, — прошептал Чонгук. — Всегда. — Я знаю, — Чимин улыбнулся снова, и эта улыбка была как солнце после долгой зимы. — Я счастлив, Чонгук. Слишком счастлив. Мне кажется, я не заслужил такого счастья. — Это я не заслужил, — Чонгук снова притянул его к себе, обхватывая руками, прижимая к груди так, будто хотел спрятать от всего мира. — Это я должен был гореть в аду. А ты... ты дал мне рай. Чимин обнимал его в ответ. Тонкие руки легли на широкую спину, пальцы гладили по лопаткам. — Как дети? — спросил он вдруг. — Минджун, Арим, Джэхён? С ними всё в порядке? Чонгук замер. Он помнил детей. Он назвал их по именам. Он спросил о них. Это было чудо. Настоящее, невозможное чудо. — С ними всё хорошо, — ответил он, чувствуя, как голос срывается. — У Арим скоро родится малыш. Ты трогал её живот вчера. Ты сказал, что он красивый. Чимин на мгновение задумался, а потом кивнул. — Да... кажется, я помню. Она плакала. Почему она плакала? — От счастья, — ответил Чонгук. — Потому что ты её узнал. Они лежали в постели, обнявшись, и Чонгук боялся. Боялся, что через час Чимин проснётся снова — и снова спросит «кто вы». Боялся, что это временное просветление, короткая передышка, подарок судьбы, который скоро отнимут. Он смотрел на часы и мысленно считал минуты. Но проходил час за часом, а Чимин не забывал. Они позавтракали вместе. Чимин сам спустился на кухню, сам налил себе чай, сам нашёл сахар — он помнил, где что лежит. Он рассказывал о своих снах, о картинах, которые хотел бы нарисовать. Он смеялся шуткам Чонгука. Он был собой — настоящим, прежним, тем Чимином, которого Чонгук знал и любил всю жизнь. — Ты всё ещё боишься, — сказал Чимин, заметив, как Чонгук постоянно на него смотрит. — Боюсь, — признался тот. — Не бойся. Я здесь. Может, я снова забуду. Может, завтра. Может, через неделю. Но сейчас — я здесь. И я люблю тебя. Это не забудется никогда. Даже если мозг забудет — сердце помнит. Ты чувствуешь? Он взял руку Чонгука и прижал к своей груди, где билось сердце. — Чувствую, — прошептал альфа. — Я всегда это чувствовал. Он обнял Чимина снова — крепко, сильно, до хруста костей. И впервые за три года позволил себе поверить. Не в чудо. Не в исцеление. А в то, что их любовь действительно сильнее болезни. Сильнее кармы. Сильнее всего. День прошёл как в сказке. Они гуляли в саду, и Чимин узнавал цветы, которые сам сажал много лет назад. Они обедали на террасе, и Чимин вспоминал рецепты, которые когда-то знал наизусть. Они разбирали старые фотографии, и Чимин называл имена детей, вспоминал даты, смеялся над смешными моментами. — Смотри, это Минджун в пять лет, — говорил он, показывая на снимок. — Он тогда упал в лужу и плакал, а ты сказал: «Альфы не плачут из-за луж». А он ответил: «Я плачу не из-за лужи, а из-за того, что мама смеётся надо мной». Чонгук смеялся, и смех был лёгким, свободным, каким не был уже очень давно. К вечеру они сидели в гостиной у камина. Чимин устал, прикорнул на диване, положив голову на колени Чонгука. Тот гладил его по волосам и думал: «Пусть это продлится. Пусть это будет не на один день. Пусть завтра он тоже меня вспомнит». — Я люблю тебя, — сказал Чимин сквозь дрёму. — Я тоже тебя люблю, — ответил Чонгук. — Больше жизни. Чимин уснул. Чонгук сидел, боясь пошевелиться, и смотрел на огонь в камине. Завтра будет новый день. Может быть, хороший. Может быть, плохой. Но сегодня — сегодня его муж помнил его. Сегодня его муж сказал: «Я люблю тебя». Сегодня они были счастливы. И ради таких дней Чонгук был готов пройти через всё снова. Через каждое «кто вы?». Через каждое «я не помню». Через каждый миг отчаяния. Потому что такие дни стоили всего. Весть о том, что Чимин проснулся и помнит, разлетелась мгновенно. Чонгук позвонил старшему сыну, и уже через час дверь особняка распахнулась, впуская всю семью. Они прибыли как со скоростью света — Минджун с женой и годовалым сыном, Арим с огромным животом и встревоженным мужем, Джэхён, который, судя по дыханию, бежал от машины до двери. — Папа! — выдохнул Джэхён, врываясь в гостиную первым. Чимин стоял у камина, одетый в мягкий домашний свитер, с чашкой чая в руках. Он обернулся на голос и улыбнулся. — Джэхён-а, — сказал он. — Ты опять бегал? Я же говорил — не бегай, запыхаешься. Джэхён замер. Из его глаз брызнули слёзы. Он стоял, большой, сильный, дерзкий альфа, и плакал, как ребёнок. А потом бросился к отцу и сгрёб его в охапку. — Ты меня узнал, — всхлипывал он, уткнувшись лицом в плечо Чимина. — Ты назвал моё имя. Ты помнишь, что говорил мне не бегать. Папа. Папочка. Чимин гладил его по спине, чуть растерянно, но тепло. — Ну конечно, помню. Ты всегда бегал. Разбил три вазы и одно окно. Как я могу забыть? Следом вошла Арим. Она смотрела на отца огромными глазами, полными слёз, и прижимала ладони к животу, словно защищая будущего внука от слишком сильных эмоций. — Папочка... — прошептала она. — Ты правда... — Арим, — Чимин повернулся к ней, и его лицо осветилось нежностью. — Твой малыш скоро родится. Я помню. Ты давала мне потрогать живот. Он толкался. Я сказал, что он красивый. Я помню. Арим разрыдалась. Муж поддержал её под локоть, но она вырвалась и подошла к отцу, уткнулась в его плечо с другой стороны, и теперь Чимин обнимал обоих — младшего сына и беременную дочь. Минджун вошёл последним. Он не бежал. Он шёл медленно, как и подобает старшему альфе, наследнику, главе бизнеса. Но когда он увидел отца — отца, который смотрел на него осмысленно, а не с вежливым недоумением, — его лицо дрогнуло. Он остановился. — Папа, — сказал он тихо. — Ты знаешь, кто я? Чимин поднял глаза на старшего сына. Высокий, сильный, с сединой на висках — точная копия Чонгука в молодости. Он улыбнулся. — Минджун. Мой первый ребёнок. Мой храбрый альфа. Ты всегда боялся грозы, и я сидел с тобой по ночам. Минджун закрыл глаза. Скулы дрогнули. Он не плакал — альфы не плачут, — но его лицо выражало такую бурю эмоций, что этого было достаточно. Он подошёл, опустился перед отцом на колени и прижался лбом к его руке. — Я думал, ты никогда меня не вспомнишь, — сказал он глухо. — Я молился. Каждый день. — А я и не забывал, — ответил Чимин, гладя его по голове. — Где-то глубоко — не забывал. Ты мой сын. Ты моя кровь. Такое не забывается. Чонгук стоял в дверях гостиной и смотрел на эту картину. Его муж, его дети, его семья — вместе. В полном составе. Снова. Впервые за долгие три года. — Ладно, хватит плакать, — сказал Чимин, вытирая слёзы с щёк Арим. — Я приготовил ваше любимое блюдо. Вы, наверное, голодные. — Ты приготовил? — удивился Минджун. — Сам? — Сам, — подтвердил Чимин. — Чонгук помогал. То есть... он готовил, а я руководил. Чонгук усмехнулся. — Это правда. Он стоял надо мной и говорил: «Больше соли», «Меньше огня», «Ты опять пережарил». Как в старые добрые времена. Дети засмеялись сквозь слёзы. Они сидели за большим столом, ели кимчи-чиге и пибимпап, и каждое блюдо было именно таким, каким Чимин готовил его много лет назад. Тот самый вкус детства. Тот самый запах дома. Дети ели и плакали, потому что не верили своему счастью. Арим всхлипывала над тарелкой, Джэхён украдкой вытирал глаза рукавом, даже Минджун пару раз отводил взгляд в сторону, чтобы моргнуть слишком влажными ресницами. Чонгук сидел рядом с Чимином, держал его за руку под столом и был счастливее всех. Он смотрел на эту картину — семья за столом, смех, разговоры, — и думал, что это лучшее, что случалось с ним в жизни. Даже лучше, чем тот день, когда Чимин согласился дать ему шанс. Даже лучше, чем рождение их первенца. Потому что сейчас он понимал ценность каждого мгновения. — Пап, — сказал Минджун, когда обед подходил к концу. — Мы с Джэхёном хотели поговорить с тобой. О бизнесе. — Не сейчас, — отмахнулся Чонгук. — Всё потом. — Нет, сейчас, — Чимин подтолкнул его локтем. — Ты обещал. Чонгук вздохнул. Он действительно обещал. Уже давно, ещё до болезни Чимина, они обсуждали передачу дел сыновьям. Теперь пришло время. — Хорошо, — сказал он. — Слушайте. Весь легальный бизнес — строительные компании, инвестиции, недвижимость — переходит к Минджуну. Он и так управлял всем последние годы, пока я был занят... пока я был с папой. Джэхён получает долю в акциях и место в совете директоров. Научишься у брата. А я... — он посмотрел на Чимина, — я отхожу от дел. Полностью. Моя работа теперь — быть рядом с вашим отцом. Дети переглянулись. — Это правильно, — сказал Минджун. — Мы справимся. Ты заслужил отдых, отец. — И счастье, — добавил Джэхён. — Вы оба заслужили. Арим поднялась, насколько позволял ей живот, и обняла обоих родителей. — Я так вами восхищаюсь, — сказала она. — Столько лет вместе. После всего, что было. Вы — доказательство того, что любовь существует. — Да, — ответил Чимин, и голос его был полон тепла. — Существует. Мы — доказательство. Прошло два дня. Два дня счастья, объятий, разговоров и смеха. Чимин не забывал. Он просыпался каждое утро и узнавал Чонгука. Узнавал детей. Помнил свой дом, свои картины, свою жизнь. Врачи не могли объяснить этого — называли временной ремиссией, спонтанным улучшением, чудом. Но Чонгук знал: это любовь. Их любовь победила. Вечером второго дня, когда солнце клонилось к закату, зазвонил телефон. Чонгук посмотрел на экран. Главный врач клиники. Тот самый, который когда-то говорил «не забирайте его, вы замучаете». Он взял трубку. — Господин Чон, — голос врача звучал официально, но с нотками тревоги. — Мы не видели вас и господина Пака уже несколько дней. Когда вы планируете вернуться в больницу? Нам нужно продолжать наблюдение. Болезнь никуда не делась, вы же понимаете. Это опасно — оставлять его без медицинского контроля. Чонгук стоял у окна и смотрел в сад, где Чимин гулял среди сосен, вдыхая вечерний воздух. — Спасибо за заботу, доктор, — ответил он спокойно, но в голосе звенела сталь. — Но мы не вернёмся. В трубке повисла пауза. — То есть как — не вернётесь? Господин Чон, это неразумно. Болезнь прогрессирует. Ему нужен уход, наблюдение, медикаменты... — Я обеспечу ему уход, — перебил Чонгук. — Я найму лучших специалистов. Я куплю оборудование. Я сделаю всё, что нужно. Но он останется дома. Со мной. Со своей семьёй. Он не вернётся в больницу. — Господин Чон, я должен вас предупредить... — Вы уже предупредили, — голос Чонгука стал холодным. — Три года назад. Вы сказали, что он меня забудет. Что он перестанет есть. Что он умрёт. А он помнит. Он ест. Он смеётся. Он жив. Я не отдам его больнице. Никогда. Он нажал на отбой раньше, чем врач успел ответить. Вечером, когда дом затих и дети разъехались по своим делам, Чимин сидел на диване в гостиной, укутавшись в плед. В камине потрескивали дрова. В руках он держал книгу. — Чонгук, — позвал он. — Давай почитаем. — Что почитаем? — «Дневник памяти», — Чимин показал обложку. — Ты читал мне её в больнице. Помнишь? Я хочу дочитать до конца. Чонгук сел рядом, обнял его за плечи, и они открыли последние страницы. Чимин читал вслух, медленно, наслаждаясь каждым словом. История о любви, которая пережила годы, разлуку и болезнь. История о том, как главная героиня, потерявшая память, на короткое мгновение вспоминает своего мужа и их жизнь. А потом — снова забывает. — Здесь финал, — сказал Чимин, переворачивая страницу. — Они вместе до старости. До ста лет. Она забывает его снова и снова, но каждый раз он читает ей их историю, и каждый раз она возвращается. И в конце... в конце она говорит, что их любовь была самым большим чудом в её жизни. Он закрыл книгу и посмотрел на Чонгука. Его глаза сияли в свете камина. — Как у нас, — сказал он тихо. — Это как у нас. Чонгук притянул его ближе, обхватывая руками, и прижался губами к виску. — Да, — сказал он. — Как у нас. Их ждала долгая жизнь вместе. И нас ждёт то же самое. Я обещаю. Мы будем вместе до ста лет. И даже дольше. — Даже если я снова забуду? — Даже если забудешь, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Я буду напоминать. Каждый день. Как герой этой книги. Я прочитаю тебе нашу историю столько раз, сколько потребуется. И каждый раз ты будешь возвращаться ко мне. Чимин вздохнул и прижался к его груди. — Я так счастлив, — прошептал он. — Так, что страшно. — Не бойся. Я рядом. Я всегда буду рядом. За окном сгущались сумерки. В камине догорали дрова. Чонгук обнимал Чимина, гладил его по серебряным волосам и думал о том, что завтра будет новый день. Может быть, хороший. Может быть, плохой. Но они встретят его вместе. И это — самое главное. Они больше не вернутся в больницу. Чимин останется дома. Со своей семьёй. Со своей любовью. И даже если болезнь когда-нибудь вернётся, Чонгук знал: у них есть оружие против неё. Самое сильное оружие на свете. Их любовь. Их история. Их «дневник памяти». И Чимин, засыпая в его объятиях, счастливо улыбался.

***

Прошла неделя. Самая счастливая неделя за последние три года. Чонгук просыпался каждое утро и видел улыбку Чимина. Они завтракали вместе, гуляли в саду, смотрели старые фильмы. Чимин снова начал рисовать — сначала робко, неуверенно, но с каждым днём всё смелее. На холсте расцветали их дети, внуки, сосны за окном, лицо Чонгука — морщины, шрамы, седые виски, всё, что он любил. Дети приезжали каждый день. Минджун докладывал о бизнесе, Джэхён шутил и смешил отца, Арим сидела рядом и позволяла Чимину гладить свой живот, который с каждым днём становился всё больше. В доме снова пахло домашней едой, красками и хвоей. Снова звучал смех. Снова билась жизнь. Чонгук был счастлив. По-настоящему, до краёв, до головокружения. Но где-то в глубине души, в том тёмном углу, где всё ещё жили старые страхи, он знал: нужно довести дело до конца. Нужно закрыть больничную главу их жизни. Окончательно. Он поехал в клинику один. В тот самый кабинет, где три года назад врач сказал: «Он забудет вас». Чонгук шёл по коридорам больницы, и каждый шаг отдавался эхом. Здесь всё пропахло антисептиком и безнадёжностью. Здесь он провёл столько дней, столько ночей, столько часов отчаяния. Но теперь всё кончено. Главный врач встретил его стоя. Пожилой альфа с усталыми глазами и печатью профессионального скепсиса на лице. — Господин Чон, — сказал он. — Вы всё-таки пришли. Я рад. — Я ненадолго, — ответил Чонгук, опускаясь в кресло без приглашения. — Я пришёл сказать спасибо. За всё, что вы сделали для Чимина за эти годы. Вы хороший врач. Врач кивнул, ожидая продолжения. — Но всё кончено, — продолжил Чонгук. — Чимин не нуждается в вашей помощи. Он вылечился. Он счастлив с нами. Мы больше не вернёмся. Спасибо за всё, но мы останавливаем лечение. Мой муж вернулся. Он улыбнулся. Широко, открыто, счастливо — так, как не улыбался уже много лет. Врач не улыбнулся в ответ. Он смотрел на Чонгука, и в его глазах было что-то тяжёлое, тёмное, что-то, отчего у Чонгука вдруг похолодело внутри. — Господин Чон, — сказал врач медленно, и каждое слово падало как камень. — Это лишь прогресс. Чонгук перестал улыбаться. — Что? — Прогресс. Временное улучшение. Такое бывает. Это характерно для последней стадии. Пациенты с деменцией иногда переживают период ясности перед... перед концом. Улыбка сползла с лица Чонгука, как тающий снег. Настроение, такое светлое и тёплое минуту назад, рухнуло в пропасть. — Почему, — голос его стал тихим и опасным, — почему ты хоронишь моего мужа? Как ты посмел? — Господин Чон... — Он здоров! — Чонгук ударил кулаком по столу. Врач вздрогнул, но не отступил. — Он узнаёт меня! Он узнаёт детей! Он рисует, смеётся, готовит! Он счастлив! Ты говоришь мне, что это — прогресс перед смертью?! Врач глубоко вздохнул. Снял очки, потёр переносицу. Ему было тяжело. Видно было, что он не хочет этого говорить. Но врачебная этика требовала правды. — От Альцгеймера не выздоравливают, — сказал он тихо. — От него умирают. Потихоньку, постепенно, неотвратимо. Срок — примерно пять лет с момента постановки диагноза. У вашего мужа диагноз поставили три года назад. Вы понимаете, о чём я говорю. Чонгук замер. В висках застучало. — Нет, — прошептал он. — Нет. — Да, — голос врача был ровным, но в нём слышалось сочувствие. — Перед смертью такие пациенты часто переживают период ясности. Они вдруг вспоминают своих родных. Они узнают лица, имена, события. Это называют «прощальным подарком». Последней вспышкой сознания перед тем, как мозг окончательно угаснет. Они вспоминают всё... а потом забывают, как дышать. И умирают. Чонгук не дышал. Он смотрел на врача, и в его глазах — тех самых тёмных глазах, что когда-то внушали ужас целой империи, — стояли слёзы. — Ты лжёшь, — выдавил он. — Этого не может быть. Мы верили... как в книге. «Дневник памяти». Там она вспомнила его. И они были вместе. До ста лет. Врач посмотрел на него с печалью. — «Дневник памяти», — сказал он. — Вы помните финал этой книги? Чонгук моргнул. — Там открытый финал. Но если читать внимательно... главная героиня умирает. Она вспоминает своего мужа, они танцуют, а потом она снова забывает. И в конце её не становится. Автор не пишет это прямо, но это очевидно. Болезнь побеждает. Так всегда бывает. Я не хочу вас расстраивать, господин Чон. Но я должен предупредить. Конец приближается. Готовьтесь. Чонгук вскочил. Кресло отлетело к стене. — НЕТ! — закричал он. — Нет, только не это! Не говори так! Не смей! Голос сорвался на рыдания. Чон Чонгук — человек, переживший смерть родителей, сестры, убивший десятки врагов, построивший империю на крови и железе, — стоял посреди кабинета и плакал. Плечи тряслись, слёзы текли по морщинистым щекам, из горла вырывались сдавленные, животные звуки. — Он не умрёт, — повторял он. — Он не может умереть. Только не сейчас. Только не когда он вернулся. Только не когда мы снова счастливы. Пожалуйста. Пожалуйста... Врач молчал. Ему нечего было сказать. В это время Чимин сидел дома. Он ждал Чонгука. Сидел в гостиной, у камина, с альбомом на коленях, и рисовал. Пальцы держали карандаш уверенно, но внутри что-то дрожало. Какое-то смутное, неоформленное беспокойство. Как предчувствие. Он отложил карандаш и подошёл к окну. Сосны за стеклом качались на ветру. Облака плыли по серому небу. Красиво. И вдруг — странное чувство. Он посмотрел на свои руки. На карандаш, который только что держал. На альбом. Всё было на месте. Но что-то было не так. Какое сегодня число? Он не помнил. Какой сейчас месяц? Он задумался. Осень? Да, кажется, осень. Листья жёлтые. А какой год? Он не мог вспомнить. Чимин нахмурился и потряс головой. — Нет, — сказал он себе. — Я не забуду. Я борюсь. Я помню. Чонгук — мой муж. Минджун, Арим, Джэхён — мои дети. Я живу в особняке у соснового леса. Я художник. Мне пятьдесят восемь лет. Он повторял это как мантру, снова и снова, глядя на своё отражение в оконном стекле. Отражение смотрело на него — седой омега с тонкими чертами лица и тревогой в глазах. — Я не забуду, — прошептал он. — Я сильный. Я справлюсь. Я люблю его. Я не забуду. Он вернулся к камину, сел на диван и стал ждать. За окном шумели сосны. В камине потрескивали дрова. В доме пахло хвоей и красками. Всё было как всегда. Всё было правильно. Но где-то глубоко внутри, в той части разума, которую болезнь уже начала пожирать, туман сгущался. Медленно. Неотвратимо. Чимин боролся. Он смотрел на дверь и ждал, когда вернётся Чонгук. Когда войдёт в гостиную, улыбнётся и скажет: «Я дома». Когда обнимет его и всё снова станет на свои места. Потому что пока Чонгук рядом, туман отступает. Пока Чонгук держит его за руку, он помнит. Пока Чонгук любит его, он жив. Чимин ждал. И надеялся, что Чонгук вернётся скорее. Чонгук возвращался домой слишком быстро. Стрелка спидометра дрожала в красной зоне, пальцы до белых костяшек сжимали руль, в голове билась только одна мысль — успеть. Успеть, успеть, успеть. Слова врача звенели в ушах: «Они забывают, как дышать. И умирают». Он ворвался в особняк, даже не заглушив двигатель. Дверь распахнулась от удара. Тишина. Слишком тихо. — Чимин! Ответа не было. Он пробежал через холл, через гостиную, и замер на пороге. Чимин лежал на полу у камина. Альбом выпал из его рук, карандаш откатился в сторону. Глаза были закрыты. Грудь не вздымалась. Он не дышал. — Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Чонгук бросился к нему, рухнул на колени, схватил безвольное тело в охапку. Прижал к груди, начал трясти, гладить по лицу, целовать в лоб, в щёки, в губы. — Ну же, любимый, вернись! Вернись ко мне! Чимин! Чимин, пожалуйста! Ты не можешь! Только не сейчас! Только не ты! Он кричал. Кричал так, что стены дрожали. Кричал так, как не кричал никогда в жизни — даже когда нашёл сестру мёртвой, даже когда думал, что потерял Чимина навсегда. Этот крик был страшнее. Потому что теперь он терял не просто любимого человека. Он терял самого себя. И вдруг — вздох. Слабый, едва слышный, но вздох. Чимин открыл глаза. Чонгук замер. Смотрел на него, не дыша, не веря. — Чимин? Любимый? Чимин моргнул. Посмотрел на него. И в его взгляде не было ничего. Пустота. Вежливое, отстранённое недоумение. — Кто вы? — спросил он. — Почему вы меня держите? Мне... мне страшно. Чонгук не ответил. Он просто прижал мужа к себе и заплакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в серебряные волосы. Плечи вздрагивали. Слёзы текли по щекам и капали на бледное лицо Чимина. — Почему вы плачете? — спросил Чимин растерянно. — Я что-то сделал не так? Чонгук не ответил. В коридоре стояла служанка — пожилая женщина, которая работала в их доме последние пятнадцать лет. Она видела всё. Она подошла ближе и тихо сказала: — Господин Чон... это уже третий раз за сегодня. Чонгук поднял на неё красные от слёз глаза. — Что? — Третий раз. Он теряет сознание, потом приходит в себя, но... каждый раз всё хуже. Я не хотела вас пугать. Я думала, вы знаете. Чонгук смотрел на неё и понимал: врач был прав. Конец приближается. Чимин не доживёт до завтрашнего дня. — Уходи, — сказал он глухо. — Оставь нас. Служанка поклонилась и исчезла. Чонгук остался вдвоём с Чимином. Он сидел на полу, прижимал мужа к груди и плакал. Тихо, чтобы Чимин не услышал. Тихо, чтобы не напугать его ещё больше. Чимин пошевелился в его объятиях. Поднял голову. Что-то дрогнуло в его глазах — словно туман на мгновение рассеялся. — Чонгук? — прошептал он. — Почему ты плачешь? Чонгук не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, так, как целовал все эти тридцать пять лет. В этом поцелуе было всё — их прошлое, их боль, их счастье, их дети, их жизнь. В этом поцелуе было прощание. Чимин ответил. Слабо, но осознанно. Его пальцы коснулись щеки Чонгука, стирая слёзы. — Я помню, — сказал он. — Я помню тебя. Я помню всё. — Я знаю, — прошептал Чонгук. — Я всегда знал. Они сидели у камина до поздней ночи. Чимин то забывал, то вспоминал — волны памяти накатывали и отступали, как прибой. Но в моменты ясности он говорил о детях. О Минджуне, который всегда был слишком серьёзным. Об Арим, которая скоро станет матерью. О Джэхёне, который так и не научился не бегать. — Если что-то случится со мной, — сказал Чимин вдруг, — ты нужен им. Слышишь? Ты нужен нашим детям. Ты должен быть сильным. Чонгук сжал его руку. Ничего не ответил. Потому что не мог врать. Ночь опустилась на особняк. Они лежали в своей постели, в последний раз. Чонгук обнимал Чимина, гладил по волосам, целовал в лоб. Целовал так, будто это был последний поцелуй. Потому что он знал: это и был последний поцелуй. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я любил тебя с самого начала. Даже когда не понимал этого. Даже когда мучил тебя. Ты был моей жизнью, Чимин. Моей единственной жизнью. Чимин уже спал. Его дыхание было ровным и тихим. А потом... оно просто остановилось. Чонгук ждал. Минуту. Две. Пять. Тишина. Он прижал мужа к себе, уткнулся лицом в его волосы и заплакал. Беззвучно, горько, последними слезами, которые у него остались. — В следующей жизни, — прошептал он. — В следующей жизни я найду тебя снова. И в этот раз я не причиню тебе боли. Я сразу скажу, что люблю. Я сразу встану на колени. Я буду ждать тебя, Чимин. Всегда. Он поцеловал его в губы — в последний раз. А потом протянул руку к прикроватной тумбочке, где лежал пузырёк со снотворным — сильным, которое прописали Чимину, но которое он так и не принял. Чонгук высыпал содержимое в ладонь. Посмотрел на таблетки. На спящего Чимина. На их фотографию на стене — ту самую, где они молодые, с Минджуном на руках. — Дети простят, — сказал он. — Они уже взрослые. У них свои семьи. А моя семья — это ты. Всегда был только ты. Он проглотил таблетки. Лёг рядом с Чимином, обнял его крепко, прижал к себе так, будто хотел стать с ним единым целым. Вдохнул его запах — слабый, почти исчезнувший, но всё ещё пахнущий персиком и хвоей. И улыбнулся. — Это были лучшие годы моей жизни, — прошептал он. — Спасибо тебе за всё. За каждую минуту. За каждую улыбку. За каждую слезу. За всё. Глаза закрылись. Дыхание замедлилось. Темнота накрыла его — мягкая, тёплая, как объятия Чимина. Там, где нет боли. Он открыл глаза и увидел свет. Белый, мягкий, струящийся отовсюду и ниоткуда. Под ногами — поле. Бесконечное, зелёное, покрытое цветами. Пахло персиком и хвоей. Где-то вдалеке шумели сосны. Чонгук стоял посреди этого поля и не понимал, где он. А потом увидел фигуру. Белая одежда, серебряные волосы, тонкая талия. Чимин стоял к нему спиной, глядя куда-то вдаль, и ждал. — Чимин! — крикнул Чонгук и побежал. Чимин обернулся. Его лицо было молодым — таким, как в двадцать три, когда они впервые встретились. Ни морщин, ни следов болезни. Только свет. Только радость. Только любовь. Он улыбнулся — лучезарно, тепло, с той самой искоркой, которую Чонгук помнил всю жизнь. — Ты снова припёрся сюда, — сказал он, и в голосе звенел смех. — Я же говорил тебе — не спеши. Чонгук не ответил. Он преодолел последние шаги и притянул Чимина к себе. Обхватил руками, прижал крепко, поцеловал в шею — туда, где когда-то поставил свою метку. — Я всегда буду ждать тебя, — прошептал он. — В этой жизни, в следующей, во всех жизнях. Ты — мой. А я — твой. Навсегда. Чимин обнял его в ответ. Поднял голову, заглянул в глаза. — Навсегда, — согласился он. — А теперь пойдём. Нас ждут. — Кто? — Те, кого ты давно не видел, — Чимин взял его за руку и повёл через поле. — Твои родители. Твоя сестра. Они здесь. Они ждали тебя. Чонгук замер на секунду. А потом улыбнулся — широко, открыто, как не улыбался с детства. — Тогда не будем заставлять их ждать. Они шли по полю, держась за руки, и цветы расступались перед ними, а где-то впереди, на горизонте, уже виднелись фигуры — мужчина, женщина, молодая девушка с улыбкой Чонгука. Воссоединение. Покой. Любовь. А там, на земле, в особняке у соснового леса, их дети нашли их утром. Они лежали вместе, в обнимку, с улыбками на лицах. Минджун, Арим и Джэхён плакали. Но сквозь слёзы они видели: их родители счастливы. Даже сейчас. Даже после всего. Они похоронили их вместе. В одной могиле, под старой сосной, которую Чимин так любил рисовать. На памятнике высекли слова: «Чон Чонгук и Пак Чимин. Вместе 35 лет. Вместе навсегда». А их история — история о мести и прощении, о боли и исцелении, о тьме и свете — осталась. В картинах Чимина. В памяти детей. В сердцах тех, кто знал их. И где-то там, за гранью, двое идут по бесконечному полю, держась за руки. Им больше нечего бояться. Им больше некого терять. Они вместе. Навсегда.

***

Чон Минджун стоял у окна своего офиса и смотрел на Сеул. Город внизу гудел, дышал, жил своей жизнью — а он, глава огромной бизнес-империи, наследник состояния и фамилии, чувствовал только пустоту. Холодную, бездонную пустоту, которая поселилась в груди после того утра, когда они нашли родителей. Три месяца прошло. Три месяца, а он до сих пор не мог спать по ночам. Каждый раз, закрывая глаза, видел их лица — умиротворённые, спокойные, с лёгкими улыбками на губах, словно они просто уснули и видели хороший сон. Словно смерть была для них не концом, а началом чего-то нового. Отец оставил ему всё. Бизнес, документы, счета, недвижимость. Но главное — письмо. Короткое, написанное от руки, тем самым резким почерком, который Минджун помнил с детства. «Минджун, сын мой. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Прости, что не попрощался лично. Не хотел, чтобы ты отговаривал. Я не мог отпустить его одного. Ты поймёшь — ты же мой сын. Будь сильным. Ты всегда был сильным. Защищай брата и сестру. Береги свою семью. Помни нас, но не дай горю сломать тебя. Твой отец гордился бы тобой. Я горжусь. Всегда гордился. И ещё: мы с папой любили вас. Больше всего на свете. Даже когда он не помнил вас — он любил. Сердце не забывает. Запомни это. Твой отец, Чон Чонгук». Минджун перечитывал это письмо каждую неделю. И каждый раз плакал — скупо, по-мужски, одними глазами. Но плакал. Он стал ещё более ответственным. Ещё более серьёзным. Работал по шестнадцать часов в сутки, расширял бизнес, заключал контракты. Но каждое воскресенье, без исключений, он приезжал в их старый особняк. Особняк не продали. Минджун не позволил. Он нанял садовника, чтобы тот ухаживал за соснами и розами Чимина. Нанял служанку, чтобы дом всегда был чистым и тёплым. В мастерской на втором этаже всё ещё стоял мольберт с незаконченной картиной. В спальне — заправленная кровать. В гостиной — их фотографии на каминной полке. Минджун приходил сюда, садился в кресло отца и молчал. Иногда говорил вслух — рассказывал о делах, о детях, о своих тревогах. Ему казалось, что отец слышит. Что они оба слышат. Он чтил их память. Он продолжал их дело. Он стал главой семьи в самом полном смысле этого слова — не просто альфой, не просто наследником, а хранителем. Хранителем их истории, их любви, их дома. И где-то глубоко внутри он знал: однажды он тоже станет отцом, а потом дедом. И когда-нибудь, через много лет, он расскажет своим внукам историю о том, как безжалостный альфа полюбил нежного омегу и стал ради него другим человеком. Историю, которая началась с мести, а закончилась бессмертием.

***

Арим. Роды начались через месяц после похорон. Арим лежала в той самой больнице, где когда-то её отец сидел рядом с папой, держал его за руку и рассказывал их историю снова и снова. Она помнила это. Она плакала, когда везли в родильное отделение — не от боли, не от страха, а от мысли, что её папа не увидит внука. Что он не возьмёт его на руки, не скажет: «Какой красивый». Но когда малыш родился — здоровый, громкий альфа с тёмными глазами, — она вдруг почувствовала, что он здесь. Что они оба здесь. Её папа и её отец. Стоят рядом, улыбаются, держатся за руки. Она назвала сына Чимином. В честь папы. Муж поддержал. Он знал, как много это значит для неё. Для всей их семьи. — Маленький Чимин, — прошептала Арим, прижимая новорождённого к груди. — Ты вырастешь и узнаешь, каким удивительным был твой дедушка. Каким сильным. Каким любящим. Ты будешь знать, что любовь — это самое главное. Самое важное. То, ради чего стоит жить и даже умирать. Она часто приезжала в особняк. С мужем, с маленьким Чимином на руках. Садилась в мастерской папы, среди его картин, и рассказывала сыну: — Вот это нарисовал твой дедушка. Это наш дом. Это твой дядя Минджун в детстве. Это я, когда была маленькой. А это... это мой папа и мой отец. Они любили друг друга больше всего на свете. Маленький Чимин, конечно, ещё не понимал слов. Но он чувствовал тепло. Чувствовал, что здесь, в этом доме, живёт что-то большее, чем просто стены и картины. Здесь живёт любовь. Арим родила ещё двоих детей. Дочь назвала Миной — в честь сестры отца, которую тот потерял. Младшего сына — Джэхёном, в честь брата. Она хотела, чтобы имена их семьи жили. Чтобы память не умирала. Она стала художницей, как папа. Её картины выставлялись в галереях, и критики говорили: «В её работах есть что-то невероятное. Какая-то глубина. Какая-то светлая печаль». Они не знали, что эта глубина — наследие. Что эта печаль — по двум людям, которые ушли вместе, держась за руки. И каждый раз, заканчивая новую картину, Арим поднимала глаза к небу и шептала: — Это для вас, папочки. Я надеюсь, вы видите.

***

Джэхён. А младшему было труднее всех. Джэхён всегда был самым эмоциональным, самым ранимым, самым похожим на папу — не внешностью, а душой. Он не умел прятать боль за работой, как Минджун. Не умел превращать её в искусство, как Арим. Он просто носил её в себе, и она разъедала его изнутри. После похорон он запил. Неделя. Две. Месяц. Минджун находил его в дешёвых барах, в сомнительных компаниях, в таких местах, куда наследник семьи Чон не должен был даже заходить. Он вытаскивал брата, отвозил домой, укладывал спать. А на следующий день всё повторялось. — Ты убиваешь себя, — сказал Минджун однажды, глядя на помятого, небритого Джэхёна. — Папа бы этого не хотел. Отец бы этого не хотел. — Их нет! — закричал Джэхён. — Их нет, Минджун! Они ушли! Они оставили нас! Как мы теперь? Как?! Минджун не ответил. Потому что сам не знал. Но Джэхён не мог злиться на них долго. Он слишком любил их. Слишком скучал. И однажды, вместо бара, он поехал в особняк. Была ночь. Холодная, ноябрьская. Он открыл дверь своим ключом, вошёл в тёмный дом и сел на пол в гостиной, перед камином, где когда-то сидели его родители. — Пап, — сказал он в пустоту. — Папочка. Я не знаю, как жить без вас. Я не такой сильный, как Минджун. Я не такой светлый, как Арим. Я просто... я. Ваш глупый младший сын, который до сих пор ждёт, что вы войдёте в дверь и скажете: «Джэхён-а, кушать!». Тишина была ему ответом. Только ветер за окном и скрип старых сосен. Но потом он почувствовал что-то. Запах. Слабый, едва уловимый. Персик и хвоя. Их запах. Запах дома. Джэхён закрыл глаза и увидел их. Молодых, счастливых, стоящих в саду. Папа смеялся, запрокинув голову. Отец смотрел на него с такой любовью, что сердце сжималось. Они были вместе. Они были там. — Я приду к вам, — прошептал Джэхён. — Я всегда буду приходить. С тех пор он приезжал в особняк каждую неделю. Не как Минджун — ответственно, организованно. А как бродяга, как пилигрим, как человек, который ищет утешения. Он садился у камина, зажигал огонь и говорил с ними. Рассказывал о своей жизни — о девушке, с которой познакомился, о работе, которую наконец нашёл, о том, как постепенно учится жить заново. Иногда он плакал. Иногда смеялся. Иногда просто молчал и слушал тишину. Однажды, в годовщину их смерти, он пришёл сюда с бутылкой виски. Но не стал пить. Поставил два бокала на каминную полку — для отца и для папы. Налил себе сок. — Я бросаю, — сказал он портрету на стене. — Ради вас. Ради Минджуна, Арим, маленького Чимина. Ради себя. Вы прожили такую жизнь, что я не имею права разрушать свою. Он поднял стакан сока к портрету. — Спасибо вам. За то, что были. За то, что любили друг друга. За то, что любили нас. Я постараюсь быть достойным. Осушил стакан. Поставил на стол. И долго сидел в тишине, глядя на огонь. Когда он уходил на рассвете, ему показалось, что в воздухе снова пахнет персиком и хвоей. И он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.

***

Дом у соснового леса не пустовал. Он стал местом силы для всей семьи. Каждое воскресенье Минджун, Арим и Джэхён собирались здесь — с мужьями, жёнами, детьми. Они обедали за большим столом, вспоминали истории, смеялись, плакали, листали старые альбомы. Маленький Чимин, внук, рос в этом доме. Он знал каждую картину, каждую фотографию, каждую историю. Он знал, что его дедушка был художником и рисовал любовь. Он знал, что его прадед был сильным альфой, который изменился ради любви. Он знал, что они ушли вместе, потому что не могли друг без друга. Однажды он спросил у Арим: — Мам, а дедушки сейчас где? Арим подняла глаза к небу. — Они вместе, малыш. Там, где нет боли. Там, где нет болезней. Они счастливы. — Они нас видят? — Конечно, видят. И гордятся нами. Маленький Чимин кивнул, подошёл к портрету и помахал рукой. — Привет, дедушки. Я вас люблю. И всем показалось, что в доме стало чуть светлее. Чуть теплее. Словно кто-то невидимый улыбнулся в ответ.