За плечо теребят, говорят конечная

Полный упадок сил. От Антона ничего не осталось, будто камаз проехался. Но опустошения как такового не было, его бесил сам факт, что он от ничего устал. Не было заваленной работы, огромных бытовых дел, он не ходил в магазин, даже поесть не готовил, это делал Рома. Он просто весь день провел лежа на кровати, диване, полу, втыкая в одну точку. Рома весь вскружился вокруг него. Вечно подойдет, спросит самочувствие, или молча посидит рядом, попытается обнять, прикоснуться. Но Антон никак не реагировал на чужие переживания, хотя внутри его сжирал стыд при любом взволнованном взгляде Ромы. Хотелось извиниться, но вроде и нет причин. Да и Рома противится, когда Антон начинает заикаться «прости» на свои чувства. Ведь это не в первый раз, когда Антон без причины на нуле. Просто редко очень, от этого Ромка и теряется, пока Антон варится в вечных мыслях, состоящих из самоанализа и бесконечного «почему?». «Почему я не меняюсь?», «Почему просыпаюсь уставшим?», «Почему не понимаю свои чувства?». Но самый, как Антон иронично подмечает, босс, это: «Почему со мной это происходит?». Эти мысли безумно давящие, дотошные до такой степени, что он не делает практически ничего. Кажется, их так много, что масштаб заставляет мозг самостоятельно множить проблемы, додумывать не то, впадать в ноющие пути. А самая наиглупейшая и в то же время серьезная из них: «Рома меня не любит». Этот «факт» стреляет в Антона так четко, что все остальное притупляется. Только лицо кривится в брезгливой гримасе и он смотрит на Рому с огромным разочарованием, мысленно спрашивая: Зачем ты притворяешься, будто волнуешься? Рома ловит взгляд, держит его. Зачем ты врёшь, Рома? Вдруг что-то в лице Ромы меняется. До ли едва заметная улыбка, то ли взгляд становится радостный, от того, что Антон посмотрел. Второго прошибает стыд. В самой глубине грудной клетки растекается щемящее чувство, задевает сердце, спускается ниже. Антон отводит взгляд, в попытки скрыться сползает с диванчика на пол. Пыльно, пахнет картофельными очистками. Рядом лежит чайный пакетик и две мятных конфеты, это Ромины. Он смотрит на потертые шкафчики кухни, столешницу. Приходит желание убраться. Он точно помнит, что ножи перемешались с вилками, в шкафчике с хлебом наверняка всё в крошках, чайник покрылся слоем желтизны, а вон в том стаканчике два одинаковых половника — Антон хочет выбросить один из них, он ненавидит «лишнее». Линолеум прохладный, это приятно. Слышен усталый вздох, шорканье, Рома садится рядом. — Тош... — Голос хриплый от долгого молчания, — Не холодно? — Рома придвинулся, Антон чувствовал — вот-вот чужие колени соприкоснуться с его спиной. Матнул головой, выдал сдавленное «не». Рома знал, что он не любил холод, быстро мерз, но эта прохлада шла ему на пользу. Рома аккуратно положил руку на плечо Антона, сжал, тот перехватил ее и потянул на себя, Рома поддался ближе. Антон рассматривал, перебирал пальцы, сцепил вместе. Шершавые, грубоватые, родные Ромкины пальцы, до того обожаемые, что он просто так готов зацеловать их. На подушечках красовались мозоли от струн, Антон сглотнул. Он давно не видел Рому с гитарой. — Ром, — Антон сипло подал голос, бережно проводя пальцем по мозолям Ромы, чужая рука напряглась. — Сыграешь мне? Рома опешил: — Конечно, — Сквозь усталость слышались нотки радости. Он аккуратно высвободил руку, пошел за гитарой. Антон перевернулся на бок, лицом к уходящей спине. В последний раз он слышал игру Ромы, когда без предупреждения пришел пораньше с работы. Тот сидел на кухне и во весь голос орал песню «хз — не произошло». Игра казалась сорванной, грубой, но по прежнему узнаваемой. — Будто бы ничего, как и не произошло! — Антона с порога пробило мурашками, он поначалу не узнал голос. Полностью ошеломленный незаметно заглянул на кухню, — ты смотришь мне в глаза, не показалось, я делаю шаг назад! — Правая рука бешенно била по струнам, голова и кадык дергались, нога отбивала сумасшедший ритм, — будто бы ничего, все будто бы ниче..! — Ромин голос сорвался, он подскочил на месте, швыряя гитару на пол. Его красные глаза вцепились в озабоченного Антона. Рома дышал прерывно, будто пробежал марафон. Пот выступил на лбу, волосы стояли дыбом, вся футболка взмокла насквозь, и... с сжатых пальцев в кулак стекала каплями кровь. Антон оглянулся; на гитаре тоже были алые следы. Он тогда очень испугался, а Рома пошутил, что в тот вечер немного слетела крыша. После этого он спрятал гитару в шкафу, на волнение Антона отвечал: «перегорел, я вернусь еще, не ссы». И ведь не обманул. Прошло пару недель, заусенцы зажили, но мозоли остались. Рома перестал прятать гитару в шкаф — значит, не бросил. Рома сел напротив, скрестил ноги. Подул на гитару, смахнул пыль. — Что хочешь? — Он принялся настраивать инструмент, что-то подкручивал, на кухне появилось первое бряньканье. Рома с гитарой выглядел очень счастливым, прямо как ребёнок с любимой игрушкой. От сравнения на лице впервые потянулась улыбка, Антону захотелось затискать Рому и дать конфет. — Не знаю, — Антон вгляделся в чужие пальцы, — А ты? — Ой... — Рома растерялся, Антон передал ему выбор, — А может... Неуверенная, но красивая мелодия заполнила кухню, Антон сразу узнал песню. Рома совершил три нервные попытки начать, прикусил большой палец, задумался. Он стесняется играть на людях, говорит, чувствует себя неуверенно, но Антон единственный, при ком он не боится. Так чего же ты сейчас тревожишься, Рома? Антон попытался взглядом передать всю теплоту и терпеливость к Роминым действиям. Тот выдохнул, собрался, будто прочитал чужие мысли. АлоэВера — Качели. Наконец мелодия полилась. Ни один концерт, ни один уличный музыкант, ни одна спетая в живую песня так сильно не нравилась Антону, как Ромкино исполнение. Вся эта внимательность и трепет отдавались теплотой в сердце. Антон затаил дыхание, все тело прошибло необъяснимым жаром, когда Рома перевел взгляд с ладов на него и запел. — Закрываю глаза, и я — там, — Все внимание из глубины Антоново «Я» расширилось до родного Ромы с гитарой. В этот момент мысли Антона посетило не воспоминание о Роме, не его словах, а настоящий, живой Рома, — Моя комната, огромная как океан. И-и нет мысли, что дела идет к зиме. — Строчки откликались в сердце, заставляли слушать с придыханием, — Ветер июльский ночей — во мне. Антон на пике воодушевления бегал глазами от Роминых рук до губ, запоминая каждый миг, пока тот смотрел прямо на него. Антону хотелось запечатлеть этот момент. Было бы хорошо, если этот михг можно было потом пересмотреть как отрывок из фильма. За отвлеченные рассуждения он мысленно себя поругал, а потом еще раз, уже за лишнюю ругань. В попытке куда-то деть чувства, Антон сжал край футболки, подогнул ноги, поджал губы. Рома сощурил глаза от улыбки. Наверное, Антон казался сейчас очень ребяческим. — За плечо теребят, говорят конечная, — Рома никогда не выделял столько ощутимого тепла одними словами, — А-а мне... на конечной тоже делать нечего, я жду-у, — пел от самого сердца. Посвящал строки и себе и Антону. — когда заберет меня доверчиво, папа с качелей под вечер. — Антон одними губами повторил за ним: — темно. всех детей разобрали давно. Щемящее чувство в груди разрасталось, образовался ком в горле. Дикий трепет охватил Антона с ног до головы, глаза взмогли, он пытался сдержать лезущую улыбку, но не мог. Несмотря на большой перерыв и каждодневное курение, Рома звучал очень мягко. Мое время куда-то спешит, Утекает сквозь пальцы, Все бежит, все меняется. Только не мы. Нам нельзя, понимаешь, нельзя расставаться. Только не мы. Он пел так сдержанно, для одного лишь Антона. Даже если исчезнут все звуки, И слова превратятся в тишину, Держи мои руки, Засыпай и я тоже усну. Антон не выдержал. Прикрыл лицо рукой, очки сползли на лоб. Рома утих. Песня закончилась. Антон приподнялся на вялых руках, подполз к Роме, тот убрал гитару, принимая в объятия. Антон расположится на ногах Ромы, потерся носом о чужой живот, вдохнул запах родной футболки, пахло смесью мятных конфет и сигарет. Сцепил руки вокруг него в крепкое кольцо, принялся тереться макушкой. Рома положил руку ему на голову, стал успокаивающе перебирать волосы, Антон восторженно помнил — этой рукой Рома ставил аккорды. Мысли выветрились, плохое перегорело, словно лампочка. Все накопленное за день утихомирилось, стоило ему побыть пару минут с Ромой. Да и Роме заметно полегчало от игры. — Очень хорошо сыграл... — Сдавленно пробубнил в чужую футболку Антон, всхлипнул, и следующее они произнесли одновременно: — Спасибо. Встретились взглядами и захихикали. После такого дня не хотелось вставать, все казалось слишком неважным и безумно ленивым. Антон зевнул, Рома подхватил зевок: — Спать хочешь? — Антон мотнул головой, вновь всхлипнул, — Тш-ш... — Похоже, Рома почувствовал влагу через футболку, — Может, Чай? Перед глазами встал покрытый желтизной чайник. — Я хочу отмыть чайник. — Прозвучало до того серьезно и твердо, даже обиженно из-за слез, что Рома сначала взглянул на чайник, в поисках подвоха, а потом на чужой затылок и вновь взорвался смехом. Антон неодобрительно мотнул головой и сказал еще серьезней, явно пародируя ковбоя на диком Западе, отчего Рома слабо пихнул его: — И... — Кашлянул наигранно хрипло, — Ложки перебрать. Там бардак.