La Furia Roja

            Гави вдруг понял, что он понятия не имеет, что ему сказать.             Это было странно, потому что обычно у него такой проблемы не было – он всегда говорил, что думает; правды ради, даже чаще говорил, а думал уже потом. В конце концов, если толком нечего было сказать, он всегда мог просто от всей души что-то крикнуть, и не важно, будет это крик отчаяния, радости, злости или восторга.             Когда его вызвали на чемпионат мира, Гави был счастлив. Он чувствовал, что здесь он будет на своём месте. Чувствовал себя истинной красной фурией: живой, смелой, агрессивной, неконтролируемой, преданной только своей семье. Именно семье – пожалуй, никто в сборной не использовал слово "брат" так часто, как Гави. Он готовился показать лучшего себя.             И показал. В двух матчах из пяти, суммарно отыграв какие-то жалкие 76 минут. Конечно, после каждого финального свистка он почти бежал на поле и искренне радовался за свою семью. Прыгал, обнимал, кричал. Он был счастлив, правда. Но он просто не понимал.             Иногда он смотрел на людей вокруг – на Педри, Эмерика, Микеля, мистера – и вдруг чувствовал себя маленьким ребёнком. Таким, к которому относятся немного со снисхождением. Которому боятся дать дорогую игрушку, потому что знают – он может её ненароком сломать. И от матча к матчу усиливалось ощущение внутри: именно поэтому его не выпускали на поле – боялись, что он сломает эту спокойную и стабильную машину под названием "красная фурия". Он ведь не слепой и не глухой, он видит и слышит, что пишут в соцсетях, обсуждают в СМИ. Испания – ровная, спокойная, единая. В ней почти никто не выделяется, все работают слаженно, в общем темпе, стиле и ритме, постепенно достигая результата. Да, эта команда не была идеальной, но она всё ещё не пропускала, продолжая идти дальше по турнирной сетке. Это была семья, его семья, только почему-то у него начало складываться ощущение, что ему здесь не место.             Конечно, сперва он гнал эти мысли прочь. Так просто кажется. Это неправда. Но тревога и сомнения продолжали расти и медленно, но верно съедать изнутри. Нет, он знал, что его любят, он видел это в глазах других испанцев, чувствовал в их объятиях, но почему-то, когда ему захотелось обратиться к кому-то, чтобы его успокоили, он не сразу придумал, в чью дверь стоит постучать.             Педри беспокоить не хотелось. Он знал, что точно получит от него месячную дозу поддержки за полчаса, но тот и так пахал, как проклятый, и было понятно, что этого только ему не хватало – нужен только отдых. К сеньору де ла Фуэнте идти было страшно. Не потому что он сам был страшным, нет; просто не хотелось настолько напрямую выставить себя требующим внимания ребёнком или, упаси господь, зазнавшимся парнем, устраивающим скандал из-за отсутствия игрового времени. Ламину хватало своих проблем с давлением и направленными на него сотнями тысяч глаз со всех точек планеты.             И вот максимально естественно на ум пришёл Пау Кубарси. Пау, который каждую свою улыбку растягивает от уха до уха. Пау, который на любую просьбу о помощи мелко и быстро кивает, сразу готовый помочь. Пау, сыгравший каждую чёртову минуту на этом турнире. Это бесило, но только слегка; всё-таки, радость – за одноклубника, за друга, за брата – была в тысячу раз сильнее.             Гави точно знал, почему Пау раз за разом слышал свою фамилию в стартовом составе, почему не видел свой номер на табло во время объявления замен. Но он точно не знал – не мог предположить даже на секунду – что когда тот откроет ему дверь своего номера, его взгляд будет таким. Гави вдруг понял, что настолько отрешённым, пустым и уставшим он Кубарси никогда раньше не видел, а теперь, когда увидел, он понятия не имеет, что сказать.             – Брат, ты... Всё в порядке? Может мне попозже зайти, или...             Пау, не дослушав, почти по-детски – вот кто тут настоящий ребёнок! – замотал головой и отошёл в сторону, пропуская Гави внутрь.             – Что такое? Я же не опоздал на вечерний сбор, правда? А то я тут слегка во времени потерялся.             – А? Нет, нет, я не по этому поводу, я так, просто поболтать хотел на одну тему, – Гави провалился в уютное кресло, которое стояло в каждом из номеров на базе и, облокотившись на спинку, стал наблюдать за тем, как Пау медленно сел на кровать напротив. – Но это подождёт. Ну как, ответишь на вопрос? Всё в порядке?             Пау слегка поджал губы.             – Да, конечно. Не переживай. Давай лучше поговорим о том, о чём ты хотел. Думаю, успеем до сбора. Мне как раз отвлечься нужно. Что там?             – Да так, пустяк. Просто... Хотел попросить у тебя совета, понимаешь, я вообще не понимаю что мне делать, – Гави с каждой секундой начинал всё быстрее тараторить – глупая привычка, которая осталась с ним ещё с детства. – Мне так чертовски надоело, что я не играю, понимаешь? Нет, не понимаешь, конечно, ты выходишь в старте каждую игру, в этом и дело, чёрт тебя подери. Не в плане чёрт тебя подери, не пойми неправильно, брат, я счастлив за тебя, и ты всё это заслужил, но просто я тоже безумно хочу играть, окей? – он не выдержал, встал и начал ходить из стороны в сторону, размахивая руками. – И да, я точно знаю, что именно ты всего этого заслуживаешь, ты, больше чем никто, и я знаю, почему такой игрок как ты в старте, а я нет, но я тут подумал... Подумал, что ты, может быть, согласишься как-то мне помочь, что-то мне подсказать, да, брат? Просто дай мне пару советов, расскажи пару секретов, окей? Просто мне очень, – он устало выдохнул и плюхнулся обратно в кресло, – очень, очень нужна твоя помощь, твоя поддержка, брат.             От того, что он наконец-то смог признаться вслух, что ему нужна чья-то помощь, на душе у Гави сразу стало как-то спокойно и даже слегка пусто.             Только вот Пау, сидящий напротив, почему-то смотрел на него, как на идиота.             – Моя помощь... О, матерь, за что мне всё это, – он закрыл лицо руками и упал на спину на кровать. – Гави. Умоляю, скажи мне, каким чёрт побери образом я должен вам всем помогать, я не знаю, не могу, не умею! – взвыл он и сел обратно, поднимая глаза на Гави. – Совет? Тебе нужен совет, чтобы начать играть? За сборную? Неужели ты правда настолько веришь в эту мечту, что думаешь, что я этим наслаждаюсь? Брат, это пытка!             Последнее слово эхом отразилось от бетонных стен и неприятно осело где-то в самом цетре черепной коробки у обоих. Пау вдруг понял, что его начинает потряхивать. Что вся та внутренняя плотина, которую он построил для себя самого, состоящая из улыбок, весёлых и милых фото, тренировок и матчей с полной самоотдачей, чтобы на мысли банально не оставалось сил – всё это вдруг начало прорываться, и осознание того, в какой банально страшной ситуации он оказался, с каждой секундой начало давить на него всё сильнее. Вечером после победы в 1/8 финала над Португалией он начал засыпать с этим ощушением, на следующий день проснулся с ним же, и вот сейчас, во время разговора с Гави, оно накрыло его с головой.             – Брат, неужели ты и правда не понимаешь? Ты представляешь хоть на минуту, что я несу на своих плечах? Господи, да, конечно, от меня не ждут какой-то магии, как, например, от Ламина, но клянусь, иногда я хотел бы чтобы это было так. Он может сделать несколько удачных обводок, показать чудо мяча, повеселить публику – и на этом всё, а я? Я грёбаный... стражник, Гави! Меня выпускают раз за разом, чтобы я стоял и не допускал голов в наши ворота, и я не допускаю, но посмотри на меня! – И тот смотрел – на остекленевший уставший взгляд, на бессильно опущенные руки, на нахмуренные брови, на искривившиеся уголки губ. – Они ведь так ждут, что я справлюсь, они уверены, что я справлюсь, а я – нет, и я не смею попросить об отдыхе, показать слабость, ведь я должен защищать честь страны. И я хочу, клянусь на эмблеме, хочу, хочу играть, хочу верить мистеру, когда он вновь и вновь ставит меня в стартовый состав, хочу верить остальным и тебе, которые так уверены во мне, хочу верить всем этим экспертам, которые говорят, что я – один из лучших защитников этого турнира, но чёрт, я...             Он опустил голову. Он просто так чертовски устал.             – Я не могу. Иногда мне кажется, что я просто не могу. Они говорят, что я обязательно справлюсь, но мне кажется, что это не так. Я знаю, что меня хвалят за стабильность, но это кажется пустым словом, потому что я не вижу в себе чего-то особенного, чего-то, что я могу принести нашей стране, понимаешь? – он бегал глазами по всей комнате, не зная, зачем вообще начал этот разговор, желая исчезнуть. – Во мне нет навыков Родри, смелости Мерино, магии Педри, стремительности Дани, нет твоего огня, брат. Я... Мне просто девятнадцать, понимаешь? Мне девятнадцать, а меня почему-то вновь и вновь ставят в основу сборной на чемпионате мира, и мне просто так страшно... Я бы отдал всё, чтобы меня хоть раз оставили в запасе, как тебя...             Пау выдавил из себя последнюю фразу так, будто он только что сознался в смертном грехе. Хотя, в каком-то смысле он только что сказал, что не хочет играть за сборную – ощущалось именно так.             Несколько минут тишину нарушало лишь тихое жужжание кондиционера. За окном блестело вечернее солнце. Пау, всё-таки сдержав слёзы, смотрел куда-то сквозь Гави, судорожно сжимая простыню и пытаясь вернуться в реальность. Тот, наконец, нахмурившись, произнёс:             – Ты прав, брат. Возможно, мне и правда стоит попросить мистера не ставить тебя в стартовый состав на четвертьфинал. Ты, похоже, перегрелся. Вот, уже бредить начал.             Кубарси еле-еле сфокусировал взгляд и непонимающим взглядом уставился в глаза напротив.             – Куба, ты не должен думать о том, справишься ли. Ты уже справляешься. Поэтому тебя ставят в стартовый. Поэтому я пришёл за советом именно к тебе. Пау, ты... Ты всё, чем мне никогда не стать.             Кубарси поперхнулся воздухом. Он сам всегда смотрел на Гави если не как на кумира, то как на ориентир, на цель, источник вдохновения на игры. Ему так часто казалось, что он сам – слишком тихий, слишком спокойный, слишком мягкий. Слишком не такой, как Гави – не упрямый, не наглый, не стремительный, не яркий. Похоже, перегрелся не он один.             – Матерь, Гави... о чём ты вообще говоришь?             – Это... Это просто так, это просто ты, ты... Ты внимательный, ты позволяешь себе чувствовать, ты позволяешь себе заботиться. Ты прирождённый лидер, учитель, и всё, что ты делаешь на поле, ты делаешь по правильным причинам, ты понимаешь их, делаешь выводы, видишь цель и идёшь к ней, а не просто несёшься напролом непонятно к чему, как я! Я понимаю, и ты пойми, не нужно тебе в запасные. Это – потрясающая возможность для тебя, и на кону – гигантский трофей, но ты со всем этим справляешься, и пусть я искренне не понимаю, какого чёрта ты так переживаешь, но эта команда... Пау, сейчас она начинает становиться стабильной, и живой, и на этой базе с тобой сейчас двадцать пять человек команды и я даже не помню сколько человек штаба, и буквально каждый из них, клянусь, готов прыгнуть ради тебя под поезд. И если бы меня ещё хоть раз выпустили на поле на этом мундиале, я бы сделал всё, чтобы у нас всё получилось, чтобы у тебя всё получилось, хотя я и уверен, что тебе ни черта не нужна ничья помощь, ты можешь всё сам, и это мы нуждаемся в тебе, а не наоборот. Любой шанс хоть чего-то хорошего для этой команды появился в секунду, когда твоё имя назвали в заявке на турнир. И любой существующий в этом мире шанс того, что мы возьмём трофей, связан с тобой.             Он не понимал. Искренне не понимал, почему Кубарси не видел эту банальную истину.             – Как ты можешь так легко всё это говорить? – почти умоляюще прошептал Пау.       – Я верю в тебя больше, чем когда либо верил в себя.             – Святая матерь... – он уронил голову на руки и судорожно попытался восстановить дыхание. Он не верил, что кто-то и правда мог так сильно ему доверять, верить в его силы, быть уверенным в том, что он всё сможет, когда он сам в глубине души сомневался в половине собственных решений. Он просто не хотел всех подвести. – Почему?..             Гави улыбнулся.             – Потому что ты – фурия. Идеальное воплощение нашей команды. Ты сильный, уверенный, идущий к общей цели. Потому что... – его голос дрогнул. – Потому что правда в том, что я могу посидеть в запасных. Я не мог признать это раньше, мне было стыдно и обидно, но теперь я вижу, и всё в порядке. Я не нужен Испании, чтобы выиграть этот турнир. А ты нужен, брат. И для меня самого чертовски странно, что ты сам этого не видишь и не веришь в себя, но веры всех нас хватит, чтобы зарядить и тебя, я уверен.             Пау, по-детски доверчиво смотря ему в глаза, улыбнулся, и, всё-таки не сдержавшись, бессильно заплакал.