«Чушь!»

Ли Донхэ с детства знал, что он не такой, как все. Он видел тени там, где другие замечали лишь пустоту, и слышал шепот за закрытыми дверями. В детстве страх заставлял его молчать об этом даре-проклятии. Когда же слова все-таки срывались с губ, взрослые смотрели с жалостью или раздражением: «Бедный ребенок, должно быть, бредит от жара». Болезнь стала его единственной защитой. Каждый раз, когда незримое подступало слишком близко, тело Ли Донхэ предавало его. Простыни тяжелели от ледяного пота, а дыхание сбивалось в хриплый свист. Мать таскала его по больницам, но врачи только разводили руками: анализы были идеальными. Они списывали всё на истощение нервной системы и советовали откармливать худого ребенка жирными бульонами. Но сколько бы паровых булочек пян-се ни съедал мальчик, болезнь возвращалась вместе с тенями. Так прошли первые десять лет его жизни. Возвращаясь из школы, он решил срезать путь вдоль реки. После недавнего дождя берег раскис, и в воздухе стоял густой, влажный запах земли. Ли Донхэ брел, глядя под ноги, пока его взгляд не зацепился за странный отблеск в расщелине прибрежного камня. Свет был мертвенно-холодным, бледно-голубым — таким призрачным, словно осколок луны утонул в грязи. Он присел, чтобы рассмотреть находку. Это был гладкий, влажный камень, по текстуре напоминавший нефрит. На ощупь он оказался ледяным. Ли Донхэ сам не понял, как протянул руку: стоило кончикам пальцев коснуться поверхности, как холод пронзил его до самых костей. Но это не принесло боли — напротив, наступило странное облегчение, подобное глотку прохладного ветра в знойный день. Повертев находку в руках, он, повинуясь внезапному импульсу, спрятал камень в карман. В тот вечер он, как обычно, отошел ко сну, и, как обычно, его настигло сновидение. Мир вокруг был зыбким, лишенным четких очертаний. Прямо под диафрагмой глухо ударила вибрация земли. Опустив взгляд, Ли Донхэ увидел, как почва беззвучно разошлась, выпуская влажные корни. Они жадно обвились вокруг его ног. Он дернулся, пытаясь освободиться, но хватка лишь усилилась, и черные отростки медленно поползли выше. Это прикосновение было холодным, но не пугающим — в нем не было леденящего ужаса. Скорее, оно напоминало погружение руки в лесной ручей летом: прохлада просачивалась сквозь кожу, пробирая до самых костей. Побеги добрались до груди и обвились вокруг шеи. Ли Донхэ инстинктивно попытался их сорвать, но пальцы лишь рассекли пустоту — тени ускользали от него. Он затаил дыхание, чувствуя, как обостряются чувства. Рядом кто-то был. Настолько близко, что он ощущал пустоту там, где должно быть дыхание. Ни тепла, ни звука — только тяжелое, давящее присутствие. По коже поползло что-то холодное. Медленно, как змея, или как чьи-то пальцы. Он дернулся. Существо замерло, выжидая, а затем, словно боясь спугнуть его, двинулось дальше — еще медленнее и осторожнее. Он открыл глаза. Лицо было совсем рядом. В полумраке оно казалось неестественно бледным, почти бумажным, с болезненным синеватым отливом. Длинные пряди волос падали на лоб, почти закрывая глаза. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, выхватывал черты незнакомца, превращая его в оживший образ из старинного альбома. «Он красив, — отчетливо подумал Ли Донхэ. — Настолько, что кажется нереальным». Взгляд гостя, глубокий и пугающе темный, казалось, поглощал весь свет вокруг. В нем не было явной злобы, но ощущалось тяжелое, почти физическое давление, какое исходит от крупного хищника. Инстинкты кричали о необходимости бежать, но тело предательски не слушалось. По всем законам здравого смысла, он должен был дрожать от ужаса. Слишком много невозможного он повидал. Но Ли Донхэ не чувствовал страха. Холод просачивался сквозь кожу, проникал в самые кости. После дней, проведенных в лихорадочном бреду, эта ледяная тишина принесла желанный покой. Он инстинктивно прильнул к тому, кто стоял рядом, утыкаясь лбом в чужую грудь. Холодно. И абсолютная тишина там, где должно было биться сердце. Существо замерло, застигнутое врасплох. А потом пара ледяных рук медленно, с пугливой осторожностью, легла ему на спину — так легко, словно он был сделан из хрупкого стекла. Ли Донхэ замер. Он услышал голос — едва различимый, надтреснутый, словно связки владельца давно забыли, как звучат слова. — Принадлежит Хёкджэ... принадлежит мне, — прошелестело в тишине. После короткой паузы голос добавил, отчетливо выговаривая каждый слог: — Донхэ — Хёкджэ. Хёкджэ не тронет. В этом звучала пугающая уверенность, не допускающая ни возражений, ни вопросов. Лихорадка сжигала Ли Донхэ. В полубреду он ощутил спасительную прохладу, будто погрузился в осенний ручей, и невольно потянулся к ней. — Я принадлежу тебе, — пробормотал он в забытьи. Руки, державшие его, сжались в ответ. С тех пор Ли Донхэ не болел. Ни разу. Мать, встревоженная такой переменой, отвела его на полное обследование, но врачи лишь пожимали плечами: показатели сына были безупречны. В старших классах Донхэ увлекся спортом — бегом, плаванием, футболом. Его физическая форма стала настолько впечатляющей, что никто не мог поверить, что когда-то он был болезненным ребенком. Одноклассники восхищались его внешностью: фарфоровая кожа, сияющие глаза и улыбка, от которой, казалось, исходил свет. Ему признавались в любви постоянно: писали письма, звали на свидания, передавали записки через друзей — в любой форме и от всех подряд. Но ни одно из этих признаний не нашло отклика. Дело было не в отвергнутых чувствах. Пугала метаморфоза, которая происходила с ними на следующее утро после признания. Кто-то цепенел от ужаса, кого-то била дрожь, лишая способности говорить. Другие и вовсе сбегали из школы, прячась за бесконечными больничными. Любые попытки выяснить, что случилось, натыкались на стену: они либо отмалчивались, либо приходили в ярость, словно само упоминание об этом было под строжайшим запретом. Но больше всего поражало другое: с того дня они начали избегать Ли Донхэ, боясь даже случайно встретиться с ним глазами. Поползли слухи: одни шептались, что Ли Донхэ проклят, другие верили, что его преследует некая тень. Версий было в избытке, но истина оставалась скрытой. Сам же Донхэ хранил молчание. Он по-прежнему озарял всех привычной улыбкой, посещал лекции и тренировался с прежним упорством, словно ядовитый шепот за его спиной был лишь фоновым шумом, не заслуживающим внимания. В этом году на факультет поступил первокурсник, чьего имени Ли Донхэ так и не удосужился запомнить. Парень оказался либо на редкость отважным, либо просто неисправимым скептиком: с первого же дня он буквально приклеился к Донхэ. Он сопровождал его повсюду — в столовую, на тренировки и даже провожал до дома после занятий. Донхэ не раз пытался его предостеречь: «Тебе же будет лучше, если ты перестанешь со мной общаться». Однако тот лишь небрежно отмахивался: «Да ладно вам, сонбэ! Не верю я в эти глупые слухи, всё это полная чушь!» Ли Донхэ лишь загадочно улыбнулся в ответ, решив больше не тратить слов на пустые предупреждения. Была пятница, уроки закончились рано. Заходящее солнце вытягивало длинные тени от учебных корпусов. Первокурсник, как обычно, шел рядом с Ли Донхэ: мимо спортивной площадки, к аллее, где по обе стороны дороги застыли гинкго. Паренек без умолку болтал о какой-то ерунде, но Донхэ отвечал невпопад. Он чувствовал: сегодня с ним что-то не так. Собеседник был неестественно напряжен, ладони его вспотели, а шаг стал чуть быстрее обычного. Он постоянно оказывался на полшага впереди, словно намереваясь преградить Донхэ путь. На перекрестке студент внезапно замер. — Хён… Ли Донхэ замер, подставив лицо уходящему солнцу. В его теплом, спокойном взгляде читалось немое ожидание. Парень судорожно вздохнул. Его лицо залила краска, а голос сорвался на дрожь: — Я люблю тебя. С того самого первого дня. Понимаю, ты привык к таким признаниям, но я… я другой. Я не… Договорить он не успел. С запада надвинулась черная туча, отрезав солнечный свет. Температура рухнула так стремительно, словно тепло вытянули невидимой воронкой. Юношу пробил озноб. Горло свело ледяным спазмом, с губ сорвался лишь беззвучный сип. За спиной Ли Донхэ кто-то стоял. Нет, не человек. Существо в темном, с длинными, закрывающими лицо волосами. Его кожа, мертвенно-бледная, словно долго пробывшая в воде, излучала липкий, могильный холод. Оно смотрело сквозь жертву — пристально, как смотрит гадюка перед атакой. В этом ледяном, липком прищуре чувствовалось дыхание самой смерти. Несчастный хотел отпрянуть, броситься прочь, но ноги словно приросли к асфальту, отказываясь повиноваться. Существо сделало шаг. Подошвы коснулись земли беззвучно, неестественно мягко. Оно не шло — оно плыло, и в каждом движении сквозила жуткая, мертвенная скованность. Источающая холод фигура склонилась над первокурсником, окутывая его своей тенью. В метре от себя, почти вплотную, он разглядел лицо. Глаза, словно осколки разбитого фарфора, испещренные темно-красными прожилками, напоминали трещины, расползающиеся по хрупкой поверхности. Из приоткрытого рта вырвался звук – шипение, похожее на помехи старого радио. — Донхэ... Голос был рваным, хриплым, словно изношенная магнитная лента, которую насильно тянули вперед. Каждое слово прорывалось сквозь тягучий треск. — Мой. Тварь вплотную приблизилась к студенту. Воздух вокруг мгновенно пропитался запахом гнили и подвальной сырости. — Донхэ принадлежит мне. Тихий голос ввинчивался в мозг, как гвоздь. Юноша открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука. Он попытался броситься наутек, но ноги, налитые свинцом, не сдвинулись с места. В этот момент из темноты протянулась рука и легко, почти небрежно коснулась пальцев нежити. Это был Ли Донхэ. Он оказался рядом с существом прежде, чем кто-либо успел заметить. Его тело подалось вперед, прижимаясь к ледяной груди монстра. На лице Донхэ не дрогнул ни один мускул — напротив, он улыбался, выглядя почти умиротворенным. Но стоило ему перевести взгляд на первокурсника, как глаза сузились. Тон Донхэ оставался пугающе будничным, словно он представлял старого приятеля. — Познакомьтесь, — произнес он. — Это Хёкджэ. Мой парень. Студент сорвался на крик. Он резко развернулся и бросился наутёк. Рюкзак, подпрыгивая на спине, глухо бился о лопатки. Споткнувшись, он едва не растянулся на земле, но тут же вскочил и, не оглядываясь, припустил дальше. Его бег поднял в воздух ворох опавших листьев гинкго. В этот миг закатное солнце пробилось сквозь облака, вытянув его тень в длинную, уходящую вдаль полосу. Под деревом воцарилась тишина. Ли Донхэ отвел взгляд и повернулся к спутнику. Хёкджэ всё ещё смотрел вслед исчезнувшему студенту. Темно-красная пелена в его глазах медленно гасла, но тяжелая, липкая аура продолжала сгущаться. Губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же. Донхэ мягко, но властно перехватил его за подбородок, разворачивая к себе. В голосе прозвучала холодная отстраненность врача: — Хватит. Все ушли. Монстр замер. Когда их взгляды встретились, странный багрянец в радужках начал таять, уступая место привычной глубокой черноте. Он склонил голову и уткнулся лицом в ямочку на щеке Ли Донхэ. От него веяло могильной стынью и сыростью остывшего камня. — Мой, — прошептал он так тихо, что услышать мог лишь Донхэ. В этом слове больше не было ни угрозы, ни властного заявления. Лишь смиренное подтверждение, граничащее с отчаянной мольбой. Ли Донхэ обнял его, чувствуя, как лишенное жизни тело мелко дрожит. Он прижался подбородком к его плечу и, едва заметно улыбнувшись, коснулся губами ледяного виска: — М-м... Твой. В ответ он почувствовал, как пальцы впились в его одежду. Хватка была отчаянной, почти болезненной — словно существо напротив пыталось вмять его в свои кости, чтобы больше никогда не отпускать. В ту ночь Ли Донхэ вновь погрузился в знакомый сон. Тени тянулись к нему, оплетая тело, но он не сопротивлялся. Закрыв глаза, он позволил холоду окутать себя, пока тот не коснулся его лица. Кто-то поцеловал его в лоб — так нежно, что поцелуй показался лишь случайной снежинкой, растаявшей на коже прежде, чем он успел осознать её прикосновение. Голос из сна зазвучал в голове — яснее и ласковее, чем в реальности, — настойчиво повторяя: — Мой. Только мой. Навсегда…навсегда.