исповедь шоны шипман.

Что делать без тебя в этом мире, куда убежать от тоски?

Воображение спит посреди окурков и недочитанных книг

Я не знаю, как быть

      Шона уже не помнит, когда в последний раз не вспоминала Джеки. Когда она думала о чём-то другом, помимо неё?       Любая мимолётная секунда принадлежала ей.       Это было даже унизительно. Но наверное ещё унизительнее — невозможность поделиться этим с кем-то. Ей не хотелось нагружать этим Джеффа, ведь вряд ли он поймёт её так, как того она желает, сказать об Келли тем более нельзя было, а остальным..... Остальных и не было. Никому из «Шершней» на самом деле не было до неё дела. Все помнят кто она и что сделала. Что они сделали все вместе.       Джеки — тающая сахарная вата на языке, звонкий смех, вечные подколки и шлейф клубничных духов смешанные с мечтами и грандиозными планами, которым уже никогда не сбыться; и как бы Шона хотела бы походить на неё, стать самой Джеки Тейлор ей никогда не светит: не смогут яркие наряды и незабылемая дружелюбность скрыть того страха и грязи, что она в себе таит. Всегда таила.       Каждый день прокручивать в голове призрачный образ, без возможности коснуться и что-то сказать — пытка. Представлять одни и те же разговоры, добавлять новые фразы и ситуации, что никогда не сбудутся и не скажутся ни кем больше — дьявольские силки.       Может, если бы Шона не сказала всего, что думает о Джеки тогда в хижине всё могло бы быть иначе, если бы она не спала с Джеффом за её спиной, тайно любя и ненавидя, желая хоть как-то приблизиться к ней; если бы тогда всё случилось иначе, то что сейчас изменилось бы, думает Шона каждый день. Любая мимолётная деталь напоминает о ней, от арбузных жвачек на прилавке магазина, до свежего мяса на разделочной доске.       Она всё ещё помнит её вкус, помнит тление ещё не остывшего тела и то чувство безнадёжности, голода и... победы. Теперь больше Джеки не взглянет на неё нефритовыми глазами полными непонимания и презрение, теперь-то уж всё встанет на свои места и Джеки станет просто тенью, в чужих воспоминаях; станет кошмаром во снах и причиной непрошенных слёз по ночам.       Шона — тенью сожалений осаживается по всему дому пылью и горьким пеплом, она сама как безмолвная тень с пустыми глазами сгорает заживо, оставляя после себя подобие человека, у которого вместо души огромная дыра, которая никогда не заживёт. Никто не залечит ту боль тоски и самобичевания, что разделила жизнь на до и после.

Пока говорю о тебе, меня не отправят

На казнь, не растерзает толпа

Страшная сказка, пытаюсь отсрочить финал

      Шона Шипман Садеки просыпается и засыпает с образом Джеки Тейлор в голове, целует мужа и занимается с ним сексом представляя только Джеки, что касается её, смотря с упоением и любовью, разговаривает с ней каждый день и представляет всё новые ситуации, заменяя их старыми, больше не желая себе врать, что ей давно плевать, ведь этого никогда не будет.       «Шипман, не отводи глаз, смотри только на меня», — вторит ей воображаемая Джеки — и Шона повинуется.       Она не знает, могла бы быть она счастлива с Джеки, любила бы она её, как Шона того желала или бы просто выкинула её как ненужную вещь, устремляясь в закат к новой жизни. Шона никогда и не узнает, но единственное знание которое останется с ней навсегда будет мысль, что счастливой она уже никогда не станет.       «Эй, Шипман, ты меня слышишь?» — Джеки посмеивается над ней где-то в отдалённой части мозга, засталяя Шону зажмуривать глаза до пёстрых разводов, давая чётко понять, что она уже бессильна даже перед собственным мозгом.       — Всегда.