Последствия.

Рождение новой души принято называть настоящим чудом. Началом чьего-то пути в нашем мире. Нескончаемая радость от появления члена семьи. Таковым должно было быть то детское воспоминание Элеанор. Раздирающий глотку крик матери стоял звоном в ушах. От него вибрировал воздух, накалялись незримым пламенем стены. Комната, покрытая лиловыми обоями, погружена во мрак, освещающийся несколькими свечами. Именно они ужасающе игрались с тенями, выставляя напоказ картину, кою хотелось навсегда стереть из памяти. Разум ребёнка отказывался понимать происходящее. Глаза уставились в одну точку. На крест над деревянной кроватью. Лишь бы не видеть растекающуюся по простыням кровь. Лицо матери было белее мела, губы синие, зрачки стеклянные. Она выглядела как живой мертвец. Сжимала меж пальцев подушки, набитые сеном. Братья и сёстры стояли рядом. Они не выглядели испуганными, словно видели это не один раз. Отец держал в руках потёртый том Библии, вновь и вновь взывал к Христу, прося его облегчить мучения супруги. Он не касался её. Не касался лежащей в агонии жены. Это походило на безумие. Сон во время жара. Элеанор хотела закричать, остановить всё это. Сжаться в углу. Стать неприступной крепостью для этой жизни. Чтобы никто не смог её разрушить. Когда проявилась головка сестры, то время остановилось. Момент, когда мир рухнул окончательно. Нечто вылезало из внутренностей матери. Вместе с кровавыми ошмётками. Уильям, стоящий позади, сжал плечо девочки, возвращая в реальность. Отец приказал молиться. Читать молитву всем вместе. Губы шевелились неосознанно. Механически потрескивая на гласных. Священные слова выливались из горла раскалённым металлом. Срывались дрожью в подбородке. Первый писк Руби она запомнит навечно. Хотя Элеанор отдала бы что угодно, чтобы это забыть. Синюшное маленькое тельце, лежало мешком. Радостные возгласы казались абсурдными. Счастье в глазах близких окрашивалось безумием в понимании девочки. Их объятия, улыбки искажались дьявольской насмешкой. Либо Божьей. – Эли, подойди. Поцелуй сестру. – голос отца, наполненный лаской. Тягучий, нежный. Дал честь дочери первой коснуться чистой, непорочной души. Конечности залились свинцом. Каждый шаг – пытка. Элеанор старалась не думать, не слышать, не видеть. Закрыться в собственной голове и выбросить ключ. Отцовские руки бережно погладили пепельные колоски. Надавливая на затылок. Девочка наклонилась к своей новорождённой сестре. Губы невесомо коснулись мягкой кожи, покрытой кровью матери. Эластичной, как пластилин. Пахнущей отречением. Отречением Господа от неё самой. Из сна её вытянул протяжный скрип. Веки с силой разлепились, тут же обжигаясь невыносимо ярким светом. Мышцы затекли. Позвонки приросли друг к другу. Юбка простого коричневого платья помялась. Подол собрал пыль с пола. Язык приклеился к нёбу. Кожа уст потрескалась, покрываясь кровоточащими ранками. Спать внутри молитвенной комнаты было плохой идеей. Деревянные стены покрыты страницами Священного писания. Над потолком прибит крест. В очередной раз ей пришлось оставить кровать, дабы очистить душу от греха. Конечно, ни слова раскаяния Господь не услышал от неё в этот день. Дверь в реальный мир отворила Кэти. Старшая сестра, которая год тому назад вышла замуж за мистера Хьюстона. Жила теперь за несколько миль. Часто приходила в отчий дом, но это никогда не предвещало чего-то хорошего. – Элеанор, поднимайся. Господин Фоули скоро должен прибыть. Отец желает, чтобы в этот раз всё прошло удачно. Не разочаруй его. – картавый, командный голос сестры заставил поёжиться. Прижать ноги к груди посильнее и закрыть глаза. – Передай отцу, что я не отмолила все грехи и до завтрашнего вечера отсюда не выйду. – ответ явно не устроил Кэти. Она одним движением схватила Элеанор за плечо, вытягивая из нагретого уголка. – Вот же невыносимая девчонка! Не понимаешь, что ли? Ты должна понравиться Фоули. Иначе он не возьмёт тебя в жёны. – укоризненно чеканила девушка, поправляя собранные в косу волосы. На младшую глядела с толикой отвращения. – А я и не хочу замуж! – потирая бок, Элеанор пыталась встать на сгибающиеся ноги. А сестра схватилась за сердце, будто услышала от неё, что она в Господа не верит. – В старых девах остаться хочешь? Господин Фоули – прекрасный вариант! Сын отца Криса. Порядочный, рабочий мужчина. С таким не пропадёшь. – не теряя хватки, миссис Хьюстон потащила её наверх по скрипучей лестнице, подталкивая за спину. – Матушка говорит, что я могу остаться на ферме и помогать ей с хозяйством. – нехотя ступая вперёд, твердила Элеанор, пытаясь всем своим видом показывать сопротивление. – Матушка говорит! У неё помимо тебя ещё трое ртов. – Кэтрин усадила сестру на стул, пока сама заливала воду в таз, смачивая тряпку. Каждое её движение жёсткое, сильное. Льняное платье доходило до щиколоток. На поясе повязан передник. Сестре всего двадцать три, но по впалым щекам и кругам под глазами сразу становилось понятно, что муж на руках её не носит. – Сиди прямо! – Был бы здесь Уильям… – прошипела Элеанор себе под нос, наблюдая за тем, как Кэти стягивает с неё платье, промачивая тело влагой. Стирает грязь. От имени брата девушка сморщилась. Тоненькие брови стянулись к переносице. С первого этажа доносился лязг посуды. Во дворе голоса. Дом жил привычной жизнью. – Уильям. Ну и где же он? Уехал в город и забыл про нас всех. – грубыми рывками расчёсывая волосы Элеанор, ворчала Кэти. Ей не нравилась тема, касающаяся Уильяма. Сама девушка сжала нос от нарастающей боли в затылке. – Или ты тоже хочешь отречься от семьи? Сбежать и позабыть родной кров, который тебя выкормил? – Уильям сбежал отсюда. Поэтому ты злишься. Потому что он смог, а ты нет. – рука Кэти застыла в воздухе. Обстановка накалилась до предела, девушка затянула корсет потуже, вырывая из Элеанор сдавленный хрип. – Ты права. Я злюсь. Я зла на то, что ты такая наивная. Вместо того чтобы думать об Уильяме, ты должна репетировать свою речь перед господином Фоули. – Хьюстон ловко поправляла подол изумрудной юбки. – Он мерзкий. Старый и… Взгляд ударился о недовольный взор старшей, заставляя моментально проглотить остаток предложения. Элеанор осознавала, что сейчас нельзя сильнее сердить Кэти, иначе она взорвётся. Хотя они обе понимали, что младшая права. Господин Фоули был ещё тем пьяницей. Сын священника, крадущий без конца причастное вино. Ходил по городу и приставал к дамам с непристойными шутками. В свои тридцать девять выглядел на десяток лет старше. – Главное, чтобы кормил, а остальное стерпится. – ладонь сестры расправила плечи, нажимая на поясницу. Поправила косы, выставляя их напоказ у груди. Где висел маленький деревянный крестик. – Ох! Моя девочка, ты такая красивая! – тёплый материнский голос сгладил острые углы. Тощая, болезненного вида женщина с длинными светлыми волосами, облачена в кофейного оттенка юбку и блузу с округлым воротником. Дама, истощённая бытом, родами и верой. Комната Элеанор была маленькой, но девушка всеми силами старалась навести здесь подобие уюта. Обои в мелкий розовый цветочек, книжная полка с рассаженными на ней игрушками, сшитыми собственноручно. Вышивки в рамках развешаны на стенах. На подоконнике лежала повязанная в технике макраме салфетка. Односпальная кровать заправлена бежевыми простынями. Над изголовьем деревянный крест. В воздухе витал аромат цветов и свежескошенной травы. – Можно… я помолюсь напоследок? – смиренно попросила Эли, рассматривая мать и сестру. Всем своим видом показывала покорность, принятие судьбы. – Господин Фоули прибудет с минуты на минуту. Не задерживайся. – твёрдо отрезала Кэти, выходя из комнаты. Несмотря на её принципы и мировоззрение, сакральность молитвы для неё оставалась превыше всего. Чем можно воспользоваться. Как только дверь закрылась, Элеанор подскочила с места. Стала суетиться. Под кроватью нашла саквояж. Она всегда мечтала о большом мире. Где-то за лесом, в городе, живёт Уильям. Он её приютит на время. Пожитки летели прямиком в кожаную сумку, не задумываясь сохранить порядок. Всё самое необходимое. Сложив вещи, небесно-голубые очи взметнулись к кресту. Колебания одолели душу. За окном раздался приглушённый стук мотора. Фоули явился. Времени оставалось всё меньше. Захлопнув сумку, Элеанор затолкнула её под кровать. С непостижимой скоростью навела порядок, чтобы в тот момент, когда отворилась дверь, сестра не заметила ничего странного. – А ты чего красная вся? Ладно. Спускайся. Господин Фоули с отцом Крисом приехали. – Кэти прошлась глазами по комнате, дотошно рассматривая каждую мелочь. Остановилась на торчащем из-под кровати саквояже. Молчание затянулось. Сердце Эль бешено барабанило, порываясь проломить ребра, уходя эхом в уши. Во рту пересохло, на лбу проступил ледяной пот. – Ну? Что встала? Пошли. – отвернулась сестра к лестнице, делая вид, что ничего не заметила. Элеанор поправила простыни, скрывая сумку. Откинула просящуюся вылезти из причёски прядь, вышла из комнаты. Снизу доносился гул голосов, копошение и низкий мужской смех. Бархатистый, приглушённый, будто даже радость этого человека была наполнена одобрением Божьим. Святой отец Крис был всегда на хорошем счету у местных жителей. Умел подобрать такие слова, что никто и сомневаться не мог в его связи с Всевышним. Жизненные уроки, коим он учил обывателей, казались чересчур мудрыми, особенно для тех, кто не читал Шекспира. Ведь священник реплики брал именно у него.. Как говорится – "The web of our life is of a mingled yarn". Ступени продавливались скрипом под подошвой туфель. В столовой накрыт стол из картофеля, ростбифа, овощей, ароматно пахнущей буханки хлеба. Матушка постаралась, отец накануне даже зарубил телёнка. Молился потом всю ночь, стоя коленями на камнях во дворе. Высокий мужчина с седыми, зачёсанными назад волосами стоял подле отца Криса. Глава семейства выбрал парадную рубаху, выглаженную, без единого изъяна. Лицо грубое, осунувшееся. Под глазами залегли многолетние тёмные круги. Ладони покрыты крупными мозолями из-за постоянной работы на ферме. Матушка радостно щебетала с отцом Крисом о том, как она рада видеть их сегодня в столь чудесный день. Необычайный повод для радости – насильно выдавать дочь замуж за любвеобильного пьяницу. Двое младших братьев, Николас и Петр, стояли поодаль. Одеты аккуратно, в рубашки и джинсовые комбинезоны. Толкали друг друга, говоря пакости. А вот возле самого Фоули крутилась пятнадцатилетняя Руби. Её каштановые кудри в корне не вязались со светловолосыми отпрысками семейства. Неуклюжая грация, нос-пуговка и натянутая до ушей улыбка, которая должна быть очаровательной. Нарядилась в украденное у Эль платье цвета морской волны, подрезанное по колено.  – Мисс Уайт, как мы рады вас видеть! – бравым тоном осветился отец Крис, хлопая сына по плечу, дабы тот отвлёкся от Руби. Тот нехотя отвёл сальный взгляд на неприметную на фоне сестры Элеанор. Две светлые косы до поясницы, изумрудное платье в пол с длинным рукавом и коричневым корсетом. Аккуратные, не запоминающиеся в толпе черты лица. Самым ярким в её внешности были глаза. Цвета кристального океана, лазурного берега. Эль приветственно-уважительно кивнула, уставилась сквозь отца Криса, не хотела видеть этих омерзительных рож. – Это Стефан. Мой сын. Познакомься. – Фоули выпрямился как гордый индюк, выпячивая подбородок. Поправил нелепый синий галстук в белый горошек и прочистил горло. Смотрел он на Элеанор безразлично, как на скот, который он приобрел на рынке за фунт. – Вы прелестно выглядите, мисс Уайт. Надеюсь, что вскоре обращусь к вам как миссис Фоули. – для формальности мужчина взял женскую ладонь в свою и едва коснулся костяшек губами. Эль всеми силами скрывала отвращение. – А я-то как надеюсь. – выдавила из себя девушка, вытягиваясь как струна, рвотные позывы сжимали горло. Напряжение нарастало, всем было неловко. Особенно отцу, который боялся лишний раз вздохнуть, чтобы не создать вид ужасного прихожанина и главы семейства. – Ну что мы стоим? Пройдёмте за стол! Мы с Руби старались. – разбавила гремучую атмосферу матушка, указывая на угощения. Братья секундно ринулись к еде. Как вечно голодные опоссумы, но хоть они спасали эту ситуацию своим наплевательством к формальностям. Во главе стола сел непосредственно Годвин Уайт, слева от него жена. По правую сторону – отец Крис. Напротив друг друга посадили Элеанор и Фоули. Близнецы сели возле Эль, а Руби всё тёрлась подле Стефана. Кэти села дальше всех, следила за действом. Слишком уж задумчивая. – Наша Эли – чудесный ребёнок. Она и вышивает, и шьёт, и вяжет. За хозяйством ухаживает. А её фирменный пирог с мясом! Объедение! – матушка не переставала нахваливать дочь, перечисляя её потрясающие умения для статуса будущей супруги. После длительной молитвы о благодарности Господу за пищу, которую взращивало всё семейство, к еде приступил первым отец, как и подобает нелепым заведенным здесь нормам. Испробовав ростбиф Фоули оживился. – Мясо тает во рту! Что за фея приготовила это? – Стефана перебили слащавые смешки Руби, та покраснела как томат, прикрывая губы ладонью. До того наигранно, что Элеанор скривилась. Не выдержала. – Ой! Это я, господин Фоули. Не думала, что вам так понравится. – Кэти встретилась взглядом с Эль. Обе понимали, что происходит. Руби – малолетняя дура. Не понимает, что делает. – Отец Крис, меня давно интересует один вопрос. Ответите мне как служитель Господа? –  делая глоток воды, с видом невинной овечки произнесла Элеанор, уставившись на недоумение священника. Тот не ожидал, что его о чём-то будут расспрашивать. Пришёл без томика Гамлета. Где ответы черпать будет? – Эль, отец Крис здесь не как… – Довольно, Годвин. Я слушаю тебя, дочь моя. Какой вопрос тебя интересует? – сложив приборы у тарелки, с важным видом поинтересовался мужчина. – Где грань между верой и каннибализмом? – воцарилась гробовая тишина, даже близнецы затихли, а матушка поперхнулась картофелем, нагромождая громким кашлем. – Эли! – старался взять ситуацию под контроль, укоризненно смотрел на дочь глава семейства. Элеанор пожала плечами, показывая чистоту намерений. – Мне просто интересно. Почему мы вкушаем кровь и плоть Христа, считая, что она нас очищает? С чего мы вообще это взяли? Мы должны разделить страдания Сына Божьего, а не пожинать его плоды. Это слишком просто. Раскаяние во грехе должно происходить через муки совести, а не в считанные секунды. Все уставились на священника. Ждали его ответа для любопытной. Поняли, что заткнуть девушку не получится. Даже не так. Их заинтересовало, что же скажет отец Крис. Он протёр рот салфеткой, забегал глазами. Размышлял, какую цитату лучше приплести. – Это очень глубокая мысль, дочь моя. Раскаяние – это лишь одна из стадий искупления греха. Душа и раньше хочет; но строптив. Внушённый Божьей правдой, против воли. Наша человеческая натура всегда нас тянет к аду, однако не стоит забыть, что Творец вложил в нас способность раскаяния. Падшие не способны на это. Матушка закивала головой, в моменте преисполнилась мудростью священника. Элеанор угрюмо насупилась. – «Душа и раньше хочет; но строптив. Внушённый Божьей правдой, против воли». – продублировала девушка. Фоули-старший расправил плечи, ожидая восторга от очередной литературной невежды. – Прекрасная цитата. Обожаю Данте. Однако это не ответ, святой отец. Священник замялся, искал поддержку в лице других присутствующих. Не хотел пасть в глазах постоянных прихожан и потенциальных родственников. – Ты хорошо разбираешься в литературе, Элеанор. Это говорит о твоём смирении. Ты думаешь, а это главное, чему учил нас Отче. У каждого свой путь к Господу, к ответам на наши вопросы. Порой нам стоит постараться, чтобы прийти к разгадке терзающих нас замыслов. Библия – это не решебник, а путеводитель. С ней ты сможешь найти, что ищешь. Приходи в воскресенье на проповедь, там я расскажу о том, что вложил Христос в сакральный ритуал раскаяния. Думаю, прихожанам будет интересно об этом послушать. Благодарю за стоящую идею. Глава семейства стал с энтузиазмом говорить о грядущей проповеди, о том, какой необычайной она будет. Матушка пошла к печи за шарлоткой. Элеанор посмотрела на Фоули-младшего, который уже четвёртый раз подливал в свой стакан с соком нечто из фляги. Сам навеселе всё порывался дёрнуть Руби за прядь волос. Праздник жизни. Все улыбаются, скрывая свою гнилость под обёрткой верующих фанатиков. Эль нагнулась ближе к Петру, дабы её шёпот услышал только брат. – Хочешь повеселиться? – младший сразу вспыхнул, глазки заблестели, а прилизанные светлые вихры растрепались. Даже уговаривать не надо, уже готов нашкодить. – Давай повторим тот фокус, как с тёткой Мартой, помнишь? Только со Стефаном. Даю три конфеты. Шоколадных. – заговорщически бормотала Элеанор. Пётр, вспомнив ситуацию с пышной соседкой, прыснул в ладошку. – Пять конфет, и по рукам. – хитро надув веснушчатые щёки, мальчик протянул руку под столом, с намерением заключить договор. Эль закатила глаза, все же пожала её, кивая. – Идёт. Пять конфет, и делишься с братом. – мальчик повернулся к близнецу всем корпусом, передавая план действий. Ник спрыгнул со стула, выходя в центр столовой и раскидывая конечностями в разные стороны. – Дорогие гости! К сегодняшнему дню я придумал танец! Это жест моего гостеприимства. – находящиеся повернулись в его сторону, аплодируя. Матушка гордо подняла подбородок, с видом «это мой сыночек». Николас пустился в пляс. Такой активный: махал руками, ногами. Прыгал, что-то напевал. А в это время Пётр нырнул под стол, свершая свою часть шоу. Когда сел обратно за стол, то показал второму большой палец. Ник остановился на раскатистом пируэте, обрывая представление. Поклонился публике. – Всё. Всем спасибо. – мальчишки дали друг другу пять и посмотрели дружно на Элеанор, ища в ней одобрение. Она подмигнула им в ответ.  Вечер подходил к концу, Фоули доели свой десерт и начали собираться. Отец Крис величественно поднялся со своего места. Благодарно всплеснул дланью. – Ужин был бесподобен. Нам пора. Стоит встретиться через пару дней и обговорить свадьбу. Не терпится увидеть Элеанор в членах нашей семьи. – вещал священник. Стефан, уже пьяный до смерти, отлип от любований Руби. Попытался встать. Опёрся руками о столешницу. Тут начинался второй акт представления. Ловкий Пётр прошмыгнул к стулу Фоули-младшего. Учтиво-незаметно отодвигая его. Когда мужчина поднялся, то не смог справиться с собственными ногами, а точнее с ботинками. Связанные шнурки не давали сделать и шагу. Равновесие потянуло грузную тушу вниз, однако точки опоры в виде сидения не оказалось. Сыночек священника неуклюже рухнул на пол. Близнецы взорвались хохотом, убегая на второй этаж. Элеанор всеми силами старалась не засмеяться, сжимая губы в полоску. Это была маленькая, но такая сладкая победа её гордости. Весь вечер Фоули делал из неё дуру, продажный материал. А сам теперь как свинья валяется на полу без сил встать. – Ох! Прошу прощения! Дети балуются! – подскочила мать, смотря на то, как отец помогает подняться Стефану. Уголок губ Элеанор всё же дрогнул в самодовольной улыбке. Почти незаметной. – Не переживайте, святой отец, я с ними проведу беседу. – тараторил Уайт-старший как провинившийся школьник. Мужчины потащили Стефана на улицу к машине священника. Мать бежала следом. Сёстры стояли на крыльце. Руби обеспокоенно хваталась за сердце. Актриса большой сцены. Кэти оставалась нейтральна, она думала лишь о том, что ей надо возвращаться домой к мужу. Назад в собственный быт и угнетение. А Эль махала ладонью своему жениху. Несостоявшемуся. Но он пока об этом не знает. Не став дожидаться, пока машина отъедет, Элеанор зашла в дом. Поднялась на второй этаж. Наконец-то смогла снять с себя это жутко неудобное платье и корсет, натянуть просторный свитер и брюки. Последние она носила крайне редко, исключительно дома либо на ферме, убирая за скотом. Распустила тугие косы, облегчённо выдохнув. Виски расслабились, боль в голове утихла. А это важно для сегодняшнего побега. Стоит мыслить резво и здраво. Хотя сама идея сбежать – уже полное безумие. Но кто не рискует, тот не ест. Откладывать это нельзя, Фоули через пару дней вновь явятся, но уже с точно распланированным торжеством. Если сразу не привяжут Эль кнутом к забору их дома, с пространством до кухни, чтобы муженьку готовила. Функцию свою выполняла. Идиоты хреновы. Осталось дождаться ночи, когда все уснут. Она просто исчезнет, словно её здесь никогда и не было. Тихо и бесследно. Дойдёт до города, а там постарается найти Уильяма. Если не найдёт, то у неё есть двадцать фунтов. Она их честно зарабатывала четыре года, продавая свои вышивки местным. Спустившись вниз, чтобы взять из кладовой обещанные конфеты близнецам, Эль наткнулась на отца. Он мыл посуду. Матушке, видимо, опять нездоровилось. Последнее время ее самочувствие ухудшалось все быстрее. Поэтому глава семейства старался ей помогать как мог. Элеанор подошла ближе, смотря на его уставшее лицо. После ухода гостей тот и вовсе поник. Больше не играл счастливого семьянина и строгого родителя. – Тебе помочь? – Эль взяла кухонное полотенце, протирая посуду. Голубые отцовские очи метнулись к ней. В них читалась благодарность и сожаление. – Эли, ты же знаешь, что я тебя люблю? Да? – тихий голос отца застал врасплох. Ведь Элеанор не знала ответ. В их семье не принято говорить о своих чувствах так прямо, все только догадывались. Раньше Уильям немного развеивал тишину. Мог смеяться и говорить обо всём на свете. Даже в неурожай, в самые голодные времена он не унывал. Подбадривал всю семью. Был опорой. После его побега отец ушёл в себя. Старший сын для него многое значил. Он мог положиться на него. А его исчезновение заставило задуматься отца об исполнении его родительских обязанностей. – Пап, к чему этот вопрос? – ставя тарелки по размеру, Эль не могла взглянуть на него. В горле встал неприятный ком. – Ты мне не улыбаешься. Уже давно. Я знаю, что не идеальный отец. Но я люблю тебя, Эли. – это была искренность, без ноты фальши. Он словно чувствовал, что дочь скоро исчезнет. Даже если не сбежит, то уйдёт в другую семью. Тарелка порывалась выскользнуть из дрожащих рук. Пришлось опустить голову, лишь бы скрыть влажные глаза. – Я тоже тебя люблю. Тишина теперь не казалась звенящей. Наоборот. Она помогала обоим обдумать все свои поступки. Почувствовать недосказанное. Попрощаться. Эль не ненавидела отца. Она действительно его любила. Хоть сопротивлялась, дерзила, не следовала правилам. Она помнила как в детстве вечно лезла к нему на руки, просила покатать на плечах. Ей так нравилось касаться потолка, слушать, как отец читает ей Библию перед сном. Годвин Уайт старался делать всё, что в его силах, для своей семьи. Насколько умел. – Ступай к себе, Эли. Тебе стоит отдохнуть, я здесь сам закончу. – почувствовав дрожащий тембр, Элеанор утвердительно качнула головой. Сложила полотенце, отставив посуду. Направилась к лестнице. – Не держи на меня зла, ладно? Не разворачиваясь, девушка остановилась. Шмыгнула носом, сделала глубокий вдох. – Я не злюсь, пап. Доброй ночи. Оставшийся вечер Эль не находила себе места. Мерила шагами комнату. Вслушивалась в звуки за дверью. Старалась взять себя в руки. Вытащила из дальней полки в шкафу припрятанную коробку, где среди пряжи лежал мешочек с монетками. Накинула старое, потёртое пальто. На кровати оставила свой крестик и пять конфет, с запиской: «Не ищите меня. Элеанор.» Сжав покрепче ручки саквояжа, Эль, перешагивала скрипучие половицы, направляясь к выходу. Её лихорадило, на лбу проступила ледяная испарина. Ладошки влажные. А внутри разгорался огонь горечи. Родные стены пытались удержать её. Не дать уйти. Но она должна обрезать пуповину, скинуть оковы и начать жить. Улица встретила её ночной прохладой, захлопнув пальто поплотнее, затянув пояс, Эль напоследок посмотрела на ровно составленную посуду. Сделала шаг. К свободе. Дверь оторвала её от прошлого, от семьи. Двинулась к лесу, шаг быстрый, уверенный. Местность спала, в окнах давно погас свет. Тишина нарушалась шуршанием листвы и совиными уханьями. Она не знала ориентир, шла прямо. Читала о том, что если не сворачивать, то обязательно куда-то выйдешь. Возможно, глупо уходить без конкретного плана, однако выбора у неё не оставалось. Как и времени. Мрак пугал, каждый хруст ветки заставлял вздрогнуть. Луна – ориентир. Только она подсвечивала путь. Уйти далеко не получилось. Через полчаса неподалёку промелькнула яркая вспышка. А за ней и множество других. Ноги понесли её ближе. Притаилась за деревом. Двое неизвестных излучали свет разных цветов. Это не похоже на фонарики. Двигались всё быстрее и быстрее, лучи хороводом двоились в глазах. Пока один из них не зарычал, сложился пополам. Выпустил финальную зелёную зарницу. Силуэт напротив повалился. Как безжизненный груз. За ним и второй осел на землю. Эль выскользнула из укрытия, аккуратно ступая ближе. В ушах гудело. Адреналин зашкаливал. Когда подошла ближе, то увидела юношу, сжимающего руками живот. Кровь сочилась из него. Тёмные вьющиеся пряди прилипли ко лбу. – Вы ранены… – неосознанно подала голос Уайт. До этого про такое она читала лишь в книгах. В Бэрроу-Холлоу никогда не происходило убийств. И Элеанор не знала, как реагировать на увиденное. Парень вздрогнул, сжимая в пальцах палку. Поднял голову на девушку и шикнул. – Проклятая маггла. – незнакомец хотел навести эту ветку на неё, но закашлял алым. Покрылся крупной дрожью. Эль впала в ступор. Маггла? Что это значит вообще? Она инстинктивно бросилась вперёд. Проехалась коленками по сухой листве, достала из саквояжа первое попавшееся – белую блузу. Прижала к ране в попытках остановить кровь. – Не трогай меня своими грязн… – слова сызнова сорвались в булькающие хрипы. – Что делать? Я не знаю. Не знаю, как вам помочь. – тараторила Эль, смотря, как ткань пропитывается тёмным, пачкая руки. Юноша пытался что-то сказать, но ему мешало сжимающееся в судорогах горло. От этого Уайт пришло в голову воспоминание, как один раз Уильям упал на пол в конвульсиях. Отец тогда придерживал его голову. Моментально она приподняла затылок юноши, подложила под него саквояж. Тот смог вздохнуть, но жизнь вытекала из него с каждой секундой. – Карман… бадьян… на рану. – прохрипел незнакомец. Едва слышно. Эль не задумывалась. Ладонь нырнула в карман тёмного плаща парня. Нащупала в нём бутылочку. Разорвав одежду, оголяя рану, девушка на секунду оцепенела. Глубокая. Доходила до самых органов. Медлить нельзя. Кровь сохла плёнкой на руках и лице. Пробка в склянке поддалась с давлением, со второго раза. Мокрые пальцы всё соскальзывали. Внутри оказалось густое полупрозрачное варево. С попаданием его на рану юноша замычал. Его постигла адская боль, он на рефлексах сжал запястье Эль. – Дышите. Просто дышите. – повторяла напуганная Уайт, смотря на то, как под влиянием жидкости ранение медленно затягивалась. Это было уму непостижимо. Но сейчас она мало рассчитывала на здравый смысл. Вдали послышались крики. Макушки деревьев содрогнулись. Звуки шли со стороны Бэрроу-Холлоу. Осознание пришло практически сразу. Элеанор порвалась туда. Но персты незнакомца сжали сильнее её руку. – Если жизнь дорога, то не высовывайся. – прошипел юноша. Посмотрел в её глаза. Его кожа затянулась, оставляя лиловый рубец. – Что? Там мои родители! Мои братья! – спокойствие брюнета пугало сильнее любых слов. Он знал, что происходит. Понимал, что там гибнут люди. – Уже нет. Если не хочешь разделить с ними участь, то сиди здесь. – парень поднялся, отряхивая плащ. Силы ещё не восстановил, но палку держал уверенно. Сомневался. Его ладонь подрагивала, будто он хотел всё же направить кончик ветки в её сторону. С внутренним сопротивлением фыркнул и пошёл к городу. Оставил её одну. В неведении. Со страхом. Эль прижалась к стволу дерева, обняла свои коленки. Смотрела в пустоту перед собой. Всеми силами старалась не слушать происходящего. Она находилась далеко отсюда, не в своём теле. У моря, разбиваясь волнами о скалы. Бушующим рифом. Омываемым песком. Так она просидела до рассвета. Глаз не сомкнула. Всё уже давно стихло. А она сидела. Боялась двинуться. Вернуться в реальность. Ей не хотелось верить, что всё это правда. Может, ей просто привиделось? Сейчас отец пойдёт будить Эль, чтобы покормить с утра скот. А её нет. Точно. Надо покормить животных. Помочь матушке с завтраком. Собрать близнецов в школу. Сходить к Кэти, помочь с хозяйством. На подкашивающихся ногах Эль поднялась. Опираясь на деревья, она шла вперёд. Не смотрела по сторонам. В ушах – морской бриз. Внутри – пустота. Но вместо родного Бэрроу-Холлоу осталось пепелище. Обгорелые дома покосились. На дорогах лежали мёртвые тела. Мозг не справлялся. Она здоровалась с каждым соседом. Желала хорошего дня. Шла прямиком до конца дороги. К знакомому забору. Его отец на днях красил. Молочный фасад покрыт копотью. Дверь распахнута. Окна разбиты. По щекам катились слёзы, а она их даже не заметила. Зашла внутрь. Всё перевёрнуто. Разгромлено. Отец не любит беспорядок. Собрала с пола книги, сложив их аккуратной стопкой на покосившийся комод. Застыла у лестницы. Отец распластался у подножья. Раскинув руки. С открытыми глазами. С его уставшим выражением лица. Небесными глазами, полными того самого «люблю». Элеанор опустилась возле него. Потрясла его за плечо. – Пап… вставай. Я вернулась. Я больше не буду сбегать. Пошли… нам нужно покормить животных. Близнецам в школу пора. – захлёбываясь собственными слезами, шептала срывающимся голосом Эль. Нельзя. Нельзя плакать. Это неправда. Подняв глаза выше. Наверху лестницы виднелись ступни. Оранжевые вязаные носки. У мамы всегда мёрзли ноги. Из-за этого она постоянно болела. – Мам, надо готовить завтрак. Ты помнишь? Ты обещала мне оладьи. – кусая собственные губы, говорила в тишину Эль. Но в ответ тишина. – Вставайте. Пожалуйста. Хватит. Я поняла. Поняла, что не должна была сбегать. Простите меня. Прошу. Я вас люблю. Я больше не буду. – всхлипы рвано выходили из груди, Элеанор легла рядом с отцом. Положила голову на его плечо. Свернулась калачиком. Напевала что-то себе под нос. Хотела уснуть. Ей нужно уснуть, чтобы проснуться. Да. Она сейчас проснётся. Наступит обычный день. И они будут счастливы.