гонзо

Хорошо, когда всё понятно. Потому что когда нет — понятно надо как-то добиваться, вырывать, выгрызать. Илья умеет, но не от хорошей же жизни это всё берётся, не по приколу появляется. Школьная психологичка в обтягивающей шёлковой блузке пыталась задвинуть Илье темку с тревожным расстройством, слепить из него какого-то контролфрика, расслабить, но Илье было, как бы сказать помягче, немного до пизды. У него в семнадцать Чемпионат висел на носу, надо было капитанствовать с гербом на груди, золото от России брать. Посмотрел бы он на неё в подобных условиях, всю такую проработанную и необременённую контролем. Ему не семнадцать уже восемь лет как, да и назойливые психологички с глубоким декольте больше не пытаются препарировать башку, а сразу лезут в штаны — по-нормальному, без всякой там околонаучной хрени. Илья их даже чуть-чуть, на полшишечки, уважает за честность. Прозрачные условия всегда лучше, чем- Илья закрывает дверь, всё ещё смакуя осадок от своих последних слов, собирает тарелки в лучшем стиле приличной жёнушки, которой он тут прикидывался, ставит в раковину. Сто лет не мыл посуду руками. Доброй ночи. Включает кран. Вода хлещет почти медитативно, бьёт в плоскость тарелок, от силы напора на голые руки отрезвляюще летят холодные брызги. Не глядя, Илья жмёт на диспенсер. Вместе с воздухом тот выплёвывает остатки мыла — ну, с тех времён, когда ещё не разучился работать ручками. Доброй ночи. Илья возит еле мыльной губкой, ставит тарелки на сушилку и пытается как-то вырубить заевшую в голове пластинку. Доброй, блядь, ночи. Стереотипная канадская вежливость передаётся половым путем или чё? Хер бы он когда сказанул такое, выпроваживая ночную интрижку. На пластинку, типа слов поверх бита, наслаивается мысль, что нихуя это была не ночная интрижка и не он её выпроваживал, а, скорее, интрижка сбегала, сверкая пятками, но это так, интерлюдия — для особой атмосферы, погружения в контекст и так далее. Следы не кончаются, хотя интрижка вела себя прилично и никаких следов очень усердно старалась не оставлять. Не считая, видимо, спермы на животе Ильи. Илья выбрасывает заранее нарезанные продукты — вот так, с контейнерами, чай, не последний хуй без соли доедает, купит новые. Потом сметает крошки со стола прямо на пол. Поправляет примятые подушки на злоебучем диване. Трусы интрижки, как последний крестраж, который нужно уничтожить — бесстыдно валяются у кровати, служат доказательством, что ничего не привиделось. Илья долго и достаточно сложно смотрит на кусок ткани, как будто он может дать ответы на вопросы мироздания. Что было до Большого взрыва, есть ли во Вселенной иные формы жизни, почему матери иногда без предупреждения глотают целые блистеры таблеток; почему он такой долбаёб, а Холландер — такое ссыкло. Но трусы остаются просто трусами, даже снятыми с идеальной задницы идеального Холландера. Молчат, однако. Илья после некоторых раздумий малодушно задвигает их ногой под кровать. Какой же они крестраж, когда это просто мусор. Послезавтра придёт клининг и что-нибудь с ними сделает, сообразит уж. В лучшем случае, выкинет. В худшем, закинет в стирку, а там Илья — наверное — уже не разберёт, какие из чёрных трусов с белой брендовой резинкой его, а какие нет. В фантастическом, выставит на аукцион, после чего их купит одержимый фанатик, сделает экспертизу биологических жидкостей, и тогда весь мир разорвётся в догадках, почему трусы Холландера валялись под кроватью Розанова. Ой? Было бы забавно. Или около того. Потешно, как минимум. Как доброй ночи. Лучше бы трусы свои забрал, а то негоже с голой жопой, накинув только джинсы да паническую атаку, бродить по Бостону. Илье почти его не жаль. Илье и себя почти не жаль. Он валится на несвежие простыни, принципиально отворачиваясь от стороны, где спал Холландер, хотя с подушки всё равно тонко тянет солёным ароматом его шампуня. Доброй ночи, блядь.

***

Линдси похожа на ведьму: мягкая рыжина волос идёт волной, лисьи глаза всегда подёрнуты всезнающей хитринкой. Ещё Линдси ворчит, когда Илья в очередной раз шутит про Салем или, чего хуже, спрашивает, точно ли у неё нет близнеца, или, совсем хуёвый вариант, называет её дрянной девчонкой. У интрижки волосы чёрные, в тени натурально цвета вороньего крыла, а летом красиво выгорают до нежного шоколадного оттенка. Не то чтобы Илья видел его летом, но из реклам перепадали какие-то огрызки этого — расслабленного, спокойного, с выгоревшими волосами. И в глазах у интрижки никакой глубинной, природной хитрости нет, так, кошачий азарт аккурат перед шалостью. И, конечно, не то чтобы Илья сравнивал. В телефоне у Ильи Линдси подписана как «зажигалочка», потому что за «ведьму» ему пригрозили оторвать причинные места. Линдси, кстати, своя. Если бы Илья мог выбрать только один фильтр для категоризации людей в жизни, Линдси бы относилась к типу понятных — несмотря на бесноватую хитринку. Её острые ногти ведут по прессу, оставляя красные полосы. Илья напрягается, выставляя напоказ все свои натренированные кубики, и Линдси с ленивым смешком шлёпает его по животу. По телеку крутят какую-то шляпу про реставрацию старых домов. Линдси возмущается: — И зачем вот? Там опоры сгнившие. Потом с цоканьем закатывает глаза: — Господи, налепили говна. Надеюсь, жить они там не собираются. Илья Линдси почти любит, но весь этот посткоитальный подушечный пиздёж ему до лампочки. От повисшей в крохотной спальне влажности рыжие волосы сильнее завиваются, Илья наматывает на палец упругий локон. Натянув у корней, выпускает прядь, и Линдси сдувает её с глаз — жест выходит привычным, небрежным и оттого завораживающе сексуальным. Ах, знаменитые красивые женщины Лос-Анджелеса. Это нормально. Это не вызывает никаких истерик, драм и прочих коллапсов. Они трахаются, когда Илья приезжает. Если везёт с расписанием, смотрят придурочные американские телешоу, заказывают доставку и едят в кровати. Если не везёт, Илья возвращается к команде и всё куда-то едет потом, и едет, и едет. Обычно Линдси называет его Рози, потому что знает, кто он такой, и однажды даже покупает ему упаковку запасных трусов и зубную щётку. Клянётся, что не чистит ею обувь, а трусы не продает на e-bay. Илья зовет её деткой, потому что дёрти-ток на английском не такой позорный, как на русском, и дарит билеты для родственников в день игр. Такая история. Линдси не бежит за порог, Илья не рассматривает её лифчик как биологическое оружие. Это, прежде всего, понятно, в отличие от- После зажигалочки не хочется слушать грустный рэп и тоскливо смотреть в окно, типа весь из себя такая печальная малолетка и врачи сказали у меня опухоль мозга мне осталось пару месяцев я серьёзно. Но, главное, даже после этого понятно с зажигалочкой за рёбрами всё равно что-то ебуче поднывает. Мерзко так, тупо, нарывающе. В разгар неприятных открытий, во время рекламы, Линдси буднично роняет: — Ты, кстати, мои самые длинные отношения. Ноготок останавливает невидимые узоры на родинке у пупка. Илья смотрит на точку и понимает её буквально. Подумав, Линдси добавляет со смешком: — Ну, если стабильный перепих раз в несколько месяцев можно считать отношениями. Забавно. Потешно, что ли. Илья не смеётся и не выискивает в потолке то же, что и меланхоличный взгляд Линдси. — Линдс, ты… — Классная, но? Она мягко улыбается и поворачивает к нему голову. Ему хочется стереть размазанную под глазами тушь, пригладить вихр у виска и эгоистично умолять её остаться, но у него нет ни сил, ни прав просить о таком. — Я знаю, Рози. Я всё знаю. И я не могу всю жизнь провести в ожидании суперзвезды хоккея. Мне так не повезёт, так что пора. В последний раз Илья нежен и чуток, как всегда, но головой где-то далеко. Линдси без обиняков звонко чмокает его в губы на прощание и машет из окна, пока он садится в такси, оставляя свою зажигалочку в какой-то другой, новой жизни без него. А он может провести всю жизнь в ожидании суперзвезды хоккея? Ему, для него — уже пора? Или ещё можно подождать, глядишь, угли ещё тлеют? Или они навсегда повиснут в этом странном состоянии между случившимся и несбывшимся? Илья, естественно, не желает Линдси доброй ночи. И не думает о крестражах, и, в общем-то, ни о чём не жалеет, по сравнению с-

***

Перед игрой Илья отправляет Рейчел свадебный подарок. Алкогольную корзину, потому что американцы одержимы праздничными корзинами, конверт с деньгами и пышный букет. Передаёт свои наилучшие пожелания. Не из злорадства, хотя к его имени в жизни Рейчел прибавилось уточнение «бывший», а из странных минорных настроений, одолевающих его в безудержном Нью-Йорке. Рейчел сдержанно благодарит его в сообщениях, сдвигая диалог с- ниже, и, наверное, подчищает всю переписку, чтобы у новоиспечённого мужа не возникало лишних вопросов. Илья не распознаёт в себе по этому поводу особых чувств. Рейчел была крашеной блондинкой, такой, очень ситкомовской американской женщиной, которая строила карьеру с позиции секретарши, любила каблуки без повода и томно вздыхать с ментоловой сигареткой в руке, глядя на город с высоты пентхауса. Именно поэтому, по закону кинематографа, они встретились на выходе из Старбакса. Рейчел раздавила между ними свой стакан, долго извинялась и прямо в дверях принялась оттирать пятно с его футболки. Рейчел была симпатичной, но не так, как Илья любил. В ней не усматривалось ни тонкости, ни звонкости, ни гламурного лоска. Зато у неё был хищный профиль с выразительным носом. Может, из-за этой едва уловимой схожести с Сарой Джессикой Паркер она и вела себя соответствующе, как будто всё вокруг лишь вспомогательные декорации, а сама она главная героиня своего личного сериала. Илья забавлялся. Хотя Рейчел была старше на несколько лет, он относился к ней с родительским умилением и не разрушал её мечты о настоящей работе, больших деньгах и чём-то там ещё, что в её понимании было крутым. Самое крутое, считал Илья, что ей могло достаться в жизни, это он и возможность разделить с ним постель. Но говорить такое даме невежливо. Особенно если вы занимаетесь сексом. В общем-то, да, всё как-то не приходилось к слову. Ещё Рейчел была понятной, несмотря на попытки казаться загадочной роковухой. Илья знал, где поддакнуть смешным амбициям, а где заткнуть бубнёж, и это было хорошо, ясно, предсказуемо. Но вот Илья был в городе, и адреналин после игры свернулся в неясный сплин, и понятная Рейчел вышла замуж за какого-то там тридцатипятилетнего аналитика из айти-отдела. Может, это такой карьерный план. Может, Рейчел сдалась ухаживаниям аналитика из айти-отдела и раньше, чем Линдси, всё поняла. Может, Рейчел до беспамятства влюбилась, и Илья был таким же интересным, но бесперспективным витком в её судьбе, как она в его — эта ситкомовская женщина с породистым носом. Илья рушится в отельную постель, пахнущую дешёвым порошком и глажкой, в этот раз без настроения искать себе ещё одну Рейчел в Нью-Йорке, хотя отдалённо хочется чего-то похожего — не столько человека, сколько персонажа. Понятного и предсказуемого. Непредсказуемость и шаткость, набившие за столько лет оскомину, прячутся в непримечательном диалоге, ускользающим всё дальше — под товарищей, одноразовые связи и рекламную рассылку. Дождь тоскливо заряжает по карнизу в такт моральному упадку. А может, это город такой, киношный, и всё здесь по канонам искусства, и это Илья тут странный выбивающийся элемент, приземлённый и излишне реалистичный, а не очаровательно наивная Рейчел.

***

Мир по-прежнему на крене, правда, теперь как будто бы находится там перманентно. Именно поэтому, наверное, в клубе до тошноты отвратно. В ушах беспрерывно гремит — стаканы по стойке, басы в колонках, широкие браслеты на тонких девичьих запястьях. Он отмахивается от них, и от маленьких ладоней на спине, и от сладких помадных губ, как от мух. Не сегодня, дамы. Илья сканирует помещение, он умеет искать знаки. Касание плечей. Косой взгляд на танцполе. Скользящее движение ловких пальцев по заднему карману. Илья не дёргается, разворачивая послание — wс ;) В туалете не намного тише, всё так же душно и спёртый воздух липнет к открытым рукам. Ожидаемая компания облокачивается на раковину, забрызганную водой и заваленную скомканными салфетками. Высокий, крашеный в электрик панк с серёжкой в ухе неуловимо похож на Сашу блядоватыми манерами, хотя Саша никогда волосы в синий не красил и в туалетах клубов ебаться так сходу не предлагал. Ему нужно было поиграться, завести, заставить себя хотеть. Пока Илья думает, а стоит ли, детка уже падает на колени, бренча цепочками. Оглаживая ноги, лепечет с поволокой в глазах: — Бля, такой секси. Лязг пряжки, короткое жужжание молнии. Илья не уверен, что хотел бы брать в рот у кого-либо из присутствующих прямо в туалете, как говорится, не отходя от кассы — в клубе реально тесно и потно, — но детка уже заглатывает по самые гланды. Илья механически вцепляется рукой в волосы. Жёсткие и сухие, не как у- Детка реально знает толк в ублажении. Тут и слюни, и слёзы, и сопли, но пальцы держатся за бёдра крепко, притягивают сами, и кто Илья такой, чтобы отказывать в этом акте самоистязания за его счёт. Детке, навскидку, лет девятнадцать по виду, в вырезе майки по-птичьи остро выступают ключицы, и, если честно, у Ильи на всё это понятное как-то не стоит. Хотя, конечно, стоит, но. Представить интрижку на его месте не получается тоже. И волосы не те, и обстановка не та, и звуков тот таких профессиональных никогда не издавал — и всё, короче, не слава богу. Илья одёргивает голову от себя, уже зная, что кончить не получится. У детки совсем перекошенное лицо, экстаз в зрачках и сероватая бледность на щеках, некрасиво сочетающаяся с припухшей краснотой губ. Илья успевает детку в пол-оборота развернуть от себя, когда того скручивает в спазме. Он дотаскивает тело до толчка и кидает на лужу на полу кучку использованных салфеток. Тело из последних сил сгибается над заплёванным ободком, Илья интереса ради задирает рукава, обнажая линии вен. Бармен закатывает глаза на слова Ильи о теле в ванной, но посылает напарницу на проверку. У Ильи вообще всё не слава богу в последнее время, даже сигареты невкусные. Ночь кажется очень длинной, и в этот раз понятное вообще того не стоило. Может, оно и никогда ничего не стоило. Может, следовало держаться за непонятное крепче. Тогда хотя бы не надо было бежать проверяться к урологу.

***

В декабре, когда принято подводить итоги, расставаться с прошлым и встречать будущее, Илья проверяет — не в блоке. Он второй месяц находит это всё забавным и почему-то не смеётся. Лазейка заманчивая, так и тянет воспользоваться, опять влезть в жопу без мыла. Потому что кто ж так сжигает мосты, кто так беспонтово уничтожает крестражи. Это кокетство какое-то, заигрывание; доброй ночи, блядь, побежишь за мной? Илья пролистывает переписку, тупую, полную смайликов, пожеланий отъебаться и призрачных договорённостей. Потом нажимает на поле ввода и смотрит на мигающий курсор поверх надписи iMessage. Я тоже, кажется Илье. i mess, и если бы он отправил такое, ему бы ответили — ты забыл am. Или скорее — ? Или там будет пустота, жалкая отметка «доставлено» под сообщением. Илья не собирается унижаться, ломать их невольную суперпозицию. У него был нормальный такой марафон: Регина с тёмными волосами и дерзкой штангой во рту, резвая уличная танцовщица хип-хопа Джанет и официантка из паба — настолько безликая, что Илья не уверен в её отличительных признаках. Вроде бы, у неё было несложное имя, и от неё пахло разлитым пивом, и Илья ненавязчиво спровадил её после минета. И всё равно зудит так глубоко, что придётся вывернуться наизнанку, чтобы достать. И всё понятное вдруг горчит на корне языка, навевает смутные воспоминания о коленках на грязном кафеле, рвотных позывах вперемешку с долбящими битами; и об острых ноготочках по коже, и о подарочных конвертах happy wedding day. Илья сдаётся, набирает: я лю — и стирает до того, как мысль окончательно оформляется в слова. Илья набирает: давай забудем все что было — и стирает, потому что это означает признать, что что-то всё-таки было, а его интрижка такой прямолинейности не терпит и бежит от неё как от огня. Илья набирает: скучаю по твоей дырке — и стирает, ведь всё это просто смешно; он скучает по такому огромному количеству вещей в своей тупой интрижке, что маскировать их пошлостью сродни кощунству. Илья набирает и набирает, а потом стирает, стирает, стирает, когда стирать уже нечего и курсор снова призывно мигает в пустом поле. Ему хочется выйти за пределы отведённого ему блока, нырнуть дальше и глубже, вторгнуться во временную линию, и если не жать руку в Саскачеване, то хотя бы не устраивать ёбаное свидание в своей квартире. Он откидывает телефон на тумбочку. Хорошо, когда всё понятно. Да-да, никакого потайного дна, двойного смысла, случайно вырвавшихся слов. Это всё хорошо — когда понятно. Только Илье вот нихуя не понятно. И нихуя не хорошо. И как выгрызть понятно в этом запущенном случае — совсем, увы, непонятно. Когда он видит фотографии с мисс Лэндри, ему наконец-то хочется от души рассмеяться. Ну и сука его эта интрижка. Доброй ночи, блядь. Спи крепко и не болей, Шейн Холландер.