Цветущая зависть

Дождь в этот день не шёл — он хлестал, будто хотел смыть с камня само имя Кедзиро. Капли били и стекали по стенам старого додзё, размывая краску с досок, словно даже природа пыталась стереть эту семью из истории. Вода просачивалась сквозь щели в крыше, собираясь в лужи на полу, и Сендзиро, стоя на коленях перед алтарём, чувствовал, как холод пробирается сквозь ткань его одежды, заставляя тело ныть от неподвижности. Но он не шевелился. Не потому, что следовал ритуалу, а потому, что любое движение казалось ему сейчас предательством — предательством той ненавистной тяжести, что осела в груди. Он смотрел не на статую, давно погасшую в сырости, а на клинок брата. Меч лежал на подставке, укрытый тонкой тканью, но даже сквозь неё Сендзиро видел очертания — знакомые до боли, врезавшиеся в память, как клеймо. Каждый раз, глядя на него, он чувствовал, как внутри что-то сжимается — не от скорби, а от глухой, разъедающей ярости. «Самый лучший. Самый сильный. Самый добрый. Самый понимающий». "САМЫЙ" Эти слова преследовали его, как проклятие. Они звучали в каждом вздохе старого домика, в каждом скрипе половиц, в каждом взгляде случайных путников, узнававших фамилию Ренгоку. И каждый раз, когда кто-то произносил имя Кедзиро с благоговением, Сендзиро хотелось разбить что-нибудь. Лучше всего — этот идеальный, проклятый клинок. Скрипнула дверь. Сендзиро даже не повернул головы. Он знал этот тяжёлый, неторопливый шаг. Шинджуро Ренгоку вошёл, не снимая промокшего хаори, и остановился в дверном проёме, словно не решаясь переступить порог святилища — или просто не считая это место достойным своего внимания. — Опять тут? Голос отца был грубым, как сталь. Или ты теперь решил стать монахом вместо охотника? Хотя какой из тебя охотник? Даже стоять ровно не можешь, всё сутулишься, будто ждёшь удара или предательства. Сендзиро стиснул кулаки, ногти впились в ладони. Он не ответил. Не потому что не хотел — потому что знал: любое слово сейчас вырвется криком, а Шинджуро только этого и ждёт, чтобы снова ткнуть носом в грязь. — Молчишь? Правильно делаешь, отец фыркнул и, наконец, переступил порог, оставив на татами грязные следы. — Молчание — единственное, что у тебя получается лучше, чем у брата. Кедзиро хоть говорил так, что люди за ним шли. Ты только тень. И даже тень у тебя какая-то серая, незаметная. Слова ударили точно в цель. Сендзиро резко поднялся, позабыв про все правила приличия. Его глаза горели не тёплым огнём, как у Кедзиро, а холодным, стальным блеском, в котором не было ни капли света — только лёд и ярость. — Хватит! голос Сендзиро сорвался на хриплый крик. Хватит сравнивать! Я не хочу быть как он! Я не хочу его повторять, не хочу идти по его следам, не хочу, чтобы меня оценивали по тому, насколько Я на него похож! Шинджуро прищурился, склонив голову набок, будто разглядывал диковинного существо. — А чего ты хочешь, отродье? в его голосе не было ни злости, ни сочувствия, только скука. Хочешь, чтобы я сказал, что ты лучше? Что ты превзошёл брата? Так не будет. Кедзиро был рождён, чтобы сиять. Ты родился, чтобы смотреть на это сияние и понимать, насколько ты тускл. Эти слова обожгли сильнее любой пощёчины. Сендзиро почувствовал, как в груди поднимается волна ненависти — не к отцу, не к демонам, а к самому брату. К его идеальности, к его доброте, к этой невыносимой, ослепительной правильности, которая теперь давила на Сендзиро, как могильная плита. "Н. Е. Н. А. В. И. С. Т. Ь." Это слово звенело в голове, нарастая, как гроза. Она была чёрной, густой, почти осязаемой, и Сендзиро вдруг понял: это единственное, что у него осталось. Не любовь, не уважение, не стремление быть достойным фамилии — только эта жгучая, разъедающая изнутри злость. Она не давала ему сломаться, потому что ломать было уже нечего. — Я убью Третью Верховную Луну, произнёс Сендзиро тихо, но так отчётливо, что даже дождь, казалось, на мгновение стих. Отец расхохотался, громко, грубо, без тени веселья. — Ты? Убьёшь Высшую Луну? Да ты даже свой клинок поднять толком не можешь! Кедзиро в твоём возрасте уже тренировался до изнеможения, а ты только и умеешь, что стоять и злиться. — Именно поэтому! Ренгоку шагнул вперёд, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Потому что я злюсь! Кедзиро сражался с огнём в сердце, а я буду сражаться с ненавистью! И знаешь, что? Ненависть — куда сильнее! Шинджуро перестал смеяться. — иди. Мне всё равно. Твой брат хотя бы умер достойно. Ты просто исчезнешь, и никто не вспомнит твоего имени. Каждое слово падало, как камень, но Сендзиро уже не чувствовал боли. Вместо неё внутри разрасталась чёрная пустота, заполняя всё пространство, вытесняя страх, сомнения, даже воспоминания о тёплых улыбках Кедзиро. Он медленно подошёл к подставке, взял клинок брата — тот оказался тяжелее, чем он помнил. Металл холодил пальцы, но Сендзиро не отпустил его. — Я стану тем, чьё имя будут бояться произносить вслух. И когда я вернусь с головой Третьей Высшей Луны, ты наконец поймёшь: я не тень Кедзиро. Я его противоположность. И я сожгу всё, что он так бережно хранил, лишь бы доказать это. Шинджуро лишь пожал плечами. — Делай, что хочешь. Только не приходи ко мне, когда проиграешь. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Дождь снова ударил в окна, заполняя тишину своим монотонным рёвом. Сендзиро остался один. Он крепко сжал рукоять клинка, чувствуя, как холод металла проникает под кожу, смешиваясь с ледяной ненавистью, которая теперь стала его единственным спутником. Но тишина длилась недолго. В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие, почти крадущиеся. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась фигура, невысокая, хрупкая, закутанная в потрёпанное кимоно. Это была Юмико, старая служанка, которая помнила ещё времена, когда Шинджуро был Столпом Пламени. Её глаза были полны тревоги, а руки нервно теребили край рукава. — Юный Сендзиро. прошептала она, делая осторожный шаг внутрь. — Простите, что вмешиваюсь, но он ведь не со зла. Просто он. — Не надо, оборвал её Сендзиро, не поворачиваясь. — Не нужды оправдывать его. Я знаю, какой он. И мне не нужны твои взгляды. Юмико вздрогнула, будто её ударили. Её лицо побледнело, и на мгновение Сендзиро почувствовал укол вины, но тут же подавил его. — Прости, снова прошептала она, опуская глаза. — Я только хотела сказать, ваш брат он бы не хотел, чтобы вы так. — Что? Сендзиро резко повернулся, и Юмико отшатнулась, прижимая руку к груди. — Чтобы я так что? Ненавидел? Хотел быть лучше? Хотел доказать, что я чего-то стою? Да, Кедзиро этого не хотел! Он хотел, чтобы все вокруг были счастливы, чтобы никто не страдал, чтобы мир был идеальным! Но мир не идеален, Юмико! И я не идеален! И мне надоело притворяться, что я могу быть таким же, как ОН! Его голос сорвался на крик, эхом разлетевшийся по пустому залу. Юмико попятилась, её губы дрожали, но она не ушла. Вместо этого она подняла глаза, и в них Сендзиро увидел не страх, а что-то другое, упрямство, смешанное с болью. — Ваш брат любил вас, тихо, но твёрдо произнесла она. — И он бы гордился тем, что вы не сдаётесь. Даже если ваш путь… другой. — Другой? Сендзиро горько усмехнулся, опуская взгляд на клинок в своих руках. — Да, другой. Настолько другой, что от него даже пепла не останется. Юмико хотела сказать что-то ещё, но, видимо, поняла, что слова сейчас бесполезны. Она кивнула, поклонилась и тихо вышла, закрыв за собой дверь. Сендзиро снова остался один. Тишина стала ещё гуще, ещё тяжелее. Он подошёл к окну и посмотрел наружу. Дождь не прекращался. Он размывал очертания деревьев, делал мир серым словно смывая всё. В голове снова зазвучал голос Кедзиро, тот самый, тёплый, ободряющий, который Сендзиро так ненавидел сейчас: «Сендзи, ты станешь великим! Просто верь в себя!». — Верь в себя, прошептал Сендзиро, сжимая рукоять клинка до хруста в пальцах. — А если я не могу? Если единственное, во что я верю — это в то, что я должен стать сильнее тебя? Что я должен превзойти тебя, даже если для этого придётся сжечь всё, что ты любил? Он закрыл глаза, пытаясь заглушить этот голос, но он не исчезал. Он становился громче, настойчивее, пока не слился с шумом дождя, превратившись в единый, невыносимый гул. Внезапно Сендзиро почувствовал, как внутри поднимается волна такой ярости, что ему показалось — ещё мгновение, и он взорвётся. Он резко взмахнул клинком, рассекая воздух, и металл издал низкий, вибрирующий звук, похожий на стон. — Я не буду твоим продолжением, Кедзиро! Крикнул он в пустоту, и его голос эхом отразился от стен. — Я не буду твоей тенью! Я буду тем, кто заставит мир забыть твоё имя! Он опустил клинок, тяжело дыша. Его руки дрожали, но не от усталости, от напряжения, от этой дикой, необузданной энергии, которая рвалась наружу, требуя выхода. И вдруг он понял: он не может оставаться здесь. Не может больше слушать эти голоса, не может смотреть на этот дом, пропитанный воспоминаниями о Кедзиро, не может терпеть этот презрительный взгляд отца. Ему нужно было уйти. Нужно было найти то, что докажет: он чего-то стоит. Сендзиро быстро собрал немногое, что могло ему пригодиться: сменную одежду, немного денег, которые он тайком копил, и конечно, клинок Кедзиро. Он не знал, почему берёт именно его, возможно, потому, что это была единственная вещь, которая связывала его с братом, а возможно, потому, что хотел доказать: даже оружие Кедзиро будет служить его, цели. Когда он вышел из дома, дождь всё ещё лил, но теперь он казался ему не врагом, а союзником, таким же безжалостным. Сендзиро поднял лицо к небу, позволяя каплям бить по лицу, смывая последние следы дома. — Ты был светом, Кедзиро, А я стану тьмой. И пусть эта тьма поглотит всё, что напоминает о тебе». Он сделал первый шаг в темноту, и дождь тут же скрыл его следы.