Грёза

С наступлением двадцать первого в его жизни лета, когда горячее солнце плавит асфальт днем, а ветер разносит по городу запах нагретой травы и пыли вечером, Сугуру понял, что любит Сатору. Это произошло на удивление обыденно: не было никаких утрированных пяти стадий принятия, как когда Сугуру бросал лирику, нет, не лермонтовскую, в двенадцатом году. Пусть осознанная влюблённость и случилась у него — взрослого и вполне себе мыслящего, пусть и не очень здраво, здорового лба — впервые, но пришла она мягко. Как мягкие сиськи Сатору, в которые он уткнулся носом. Они, вроде, сделанные. Любить Сатору легко — она совершенно отбитая и совершенно пиздатая. Пусть она ничуть не похожа ни на одну ебабельную телочку из первой страницы студенток в браузере. Пусть ее типаж внешности невозможно причислить ни к одной эстрадной звезде их великой и необъятной, на которых Сугуру дергал по молодости во время перерыва приёма антидепрессантов. Пусть даже она откровенно хамоватая, чем-то напоминающая мужика своим крайне низким процентом жира в организме и высоким ростом. Со всем этим багажом так называемых недостатков он абсолютно и точно был готов причислить ее к лику святых. Ну, потому что Сатору невероятная. Она — бедная и несчастная — глубоко порицаема ублюдочным контингентом их одногруппников, по совместительству никчёмными обезьянами, считающими Сатору чуть ли не общественным транспортом из-за пары случаев беспорядочных половых связей с половиной горного университета, преподавателями в том числе. Гето считает, что это ничего, что святую Сатору никто кроме него не понял — святых имеют, и это в порядке вещей. Ничего в ее периодически раздвигающихся ногах такого нет, тем более если они длинные и стройные. Это нормально, что мужики ее хотят, он тоже хочет. Ее святость и благодетель наставляет на путь истинный и помогает всем желающим, не у каждой женщины есть такая самоотверженность. //Хорош тот храм, в котором много прихожан или что-то типа того.// И он будет глотать ее ебарей вечно, пока существуют самые красивые, вкусно пахнущие волосы цвета платины, длиннющие, и, судя по ежемесячным чекам из московских салонов, дорогущие. Сейчас они неряшливо рассыпаны по узким плечам, по её голой спине с веснушками, которых она совсем не стесняется — Гето изнывает от неконтролируемого желания поцеловать каждое телесное вкрапление. Готов ползать по стенам, лишь бы она перестала задыхаться от смеха после очередной его просьбы подобного характера. Волосы, они повсюду: челка раздражающе лезет ей в глаза, Сатору смешно дует на нее — да, пусть лучше дует, отгоняет дурацкие пряди порывами воздуха, Сугуру катастрофически важно видеть эти громадные сапфиры в глазных яблоках во время процесса, созерцать. — Сугуру-у-у, — из пьяненьких размышлений о том, что ее роскошные локоны, кажись, застряли у него во рту, выбивает веселый голос. Она никогда не давит его, не напрягает свои голосовые связки до покраснения, лишь бы звучать на тон женственнее. Всегда такая до жути искренняя и настоящая. — Сугуру, у тебя что, эректильная дисфункция? Он поперхнулся ее волосом. — Чего? Он сначала не понял, что вполне себе его устроило — в неведении всегда лучше, — но когда теплая, наманикюренная женская ручка легла на его пах, скрытый одними боксерами — когда это она успела стянуть с него джинсы? — и легонько сжала, его аж передернуло. Не потому что он якобы «чуть не кончил в трусы от одного прикосновения», а потому что дошло. К сожалению, он не кончил. Очередная ее глупая привычка: без какого-либо чувства такта и субординации вываливать свои нелестные комментарии на собеседника. Каждый раз как снег на голову. Девушкам типа Сатору — не от мира сего — никто не объяснил, что мужчины на антидепрессантах с убитым под ноль либидо не блещут желанием слышать от их секс-символа подъёбки насчёт блядской импотенции. — Говорю, чего это у тебя не стоит? — она сидит верхом на его бёдрах топлесс, если посмотреть вниз — и Сугуру, конечно, смотрит чуть ниже ее проколотого пупка — можно снова задохнуться, потому что ее трусы больше напоминают ниточки — когда это она успела раздеться? — это, наверное, плохо для женского здоровья и жуть как неудобно, но Сатору никогда не выглядит так, словно ее что-то не устраивает в ее жизни. Толщиной три сантиметра в ширину ткань впивается между толстеньких половых губ, больше похожих на персик, нежели на настоящую бабскую пизду, даже цвета идентичного. Если сильно припрет, она и ниточки эти стянет. — Я тут, видите ли, совращаю и совращаю его! Она, кажется, нахмурилась. В «романтичном» сумраке видно так, что нихуя не видно, и он не может быть уверен на все сто, что происходит с ее гиперактивной мимикой. Из освещения только луна за открытым настежь окном. — Может, со мной что-то не так? Я тебя больше не завожу? //Нет, Сатору, это совсем не твоя вина.// Сам Гето Сугуру, угадайте по чьей белобрысой инициативе, вернулся к психотерапии — обратно в хорошо знакомые коридоры центра психического здоровья, с разбитой плиткой на полу, изрядно провонявшие утробным лекарственным запахом и хлоркой. Ставшее родным, после первой неудачной попытки медикаментозного суицида в пятнадцать, кресло в кабинете лечащего врача. Ставшая отвратительной кровать около зарешеченного окна, пропитанная его потом и кожным себумом, со слегка желтоватыми простынями, которые, наверное, изначально были белыми. Мерзотнейшее из мест. В свои семнадцать — о которых Сатору, к счастью, не знает — до святой госпитализации он писал в свой закрытый паблик во «ВКонтакте» много: о том, что семьсот тридцать первый отряд был прав, оправдывал военные преступления Японии, играл в шахматы онлайн и не праздновал девятое мая — параллельно с этим он резал вздувшиеся вены ржавым канцелярским ножиком, от бессилия не мылся неделями и, как символичное завершение своих иисусовских страданий, сожрал две пачки некоего рецептурного препарата. Ну, конечно, малолетнего долбаёба откачали, принудительно промыв желудок и вставив мозги круглосуточным стационаром в самой поганой дурке его провинции. Как оказалось, подобным ему хроническим пиздострадальщикам, как окрестила его разочарованная Годжо, мало вставляли — чего именно она не уточнила, но, судя по всему, пиздюлей. Мода циклична, по этой причине две недели назад Сатору нашла Сугуру в его съемной студии на Невском проспекте: по углам бегали жирные тараканы; обои в цветочек от бывшей хозяйки отсырели и висели местами лоскутами; полы, в принципе как и все поверхности этой клоаки, были немыты на протяжении, ну может, двух месяцев, потому что когда она ночевала у него в апреле, к белым найковским носкам на тот момент не липла сантиметровая пыль; и в центре всего этого антисанитарного ада находился он, в состоянии лежа, и от него, честно говоря, разило. Это был последний раз, когда Сугуру отлично трахался: его самая-самая заботливая Сатору вылила на него по ощущениям год как стоячую воду из три недели не кипяченого чайника, вызвала клининг за свой счет и собственноручно отмыла его грязную тушу. И конечно, как самая-самая лучшая «да-она-просто-подруга-бля-буду», дала ему прямо в душе. Рьяно прижимать голову плачущей Сатору за намотанные на кулак патлы к кафельной плитке в ванной, натягивая ее тощую жопу на член, оказалось чем-то за гранью возможностей нормализаторов нейромедиаторов. Ее блаженные крики, ультразвуковые предоргазменные стоны и писклявые мольбы стимулируют выработку дофамина в промышленных масштабах, и Гето правда не знает, почему это еще не ввели в курс психотерапии для самых запущенных случаев в истории российской медицины. Общение с Сатору дало понять, что принудительное купание оказалось вторым его самым больным фетишем, после куколд-порно с вылизыванием чужой спермы. Выписанные проверенным питерским психиатром с учёной степенью антидепрессанты оказались второй причиной убить себя, потому что первая причина жить потерялась — как трахать безотказную любоооовь всей жизни, когда его мужское достоинство не приходит в эрегированное состояние даже от вида ее сделанных сисек. Не возбуждаться на манер пубертатного школоло от одного вздоха Годжо кажется настоящим вероотступничеством, она ведь так старается ради него — доблестная блюстительница его психического здоровья, не позволяет Сугуру впадать в состояние клинической смерти ни в коем случае. Следит за исправностью сеансов у оплаченного ею же психотерапевта, напоминает пить таблетки и мыться. Как мотивацию жить скидывает пизду по утрам. И сейчас тоже старается: в чужой хате между высотками, на так называемом проспекте Клары Клаус, в запертой хозяйской комнате — такой вывод он сделал, судя по царской двуспальной кровати — она в своём естественном состоянии, то есть совершенно голая и вся на нем. Дорогое постельное белье под двумя тяжёлыми, пыхтящими телами сбилось к чертям, самая красивая девушка в этом городе с его волосатых бедер пересаживается чуть выше, на полуэрегированный член, самым блядским образом трется своей повлажненной промежностью об его. Это безумие. Сатору затащила его сюда под ну очень убедительным предлогом развеяться, скажем так, «лечить» хроническую депрессию и насильно вбивать желание жить старым, советским методом — алкогольно, орально и вагинально. Гето ничуть не сопротивлялся. Ее громкому голосу просто невозможно противиться, особенно когда Годжо уже на пороге, напомаженная и довольно убедительно одетая — чем меньше ткани прикрывает причинные места, тем больше шансов вытащить парня из его клоповника, гордо называемого квартирой. Всё происходящее в его жизни на протяжении двадцати одного года, обобщаемое единым словом «это» в данный момент времени — а если быть точнее, пол одиннадцатого, если верить настенным часам в углу комнаты, двадцать седьмое июня две тысячи шестнадцатого, если верить горному календарю возле рабочего стола — привело его к тому, что он со своей первой любовью обжимается на протяжении получаса. Молодые, красивые, немножко нажратые смесью Абсолют водки и клюквенного морса, под сопровождение приглушенной, из-за отличной звукоизоляции (за что душевное спасибо хозяевам вписки), джазовой музыки. Не стоит заблуждаться, как только выйдешь за дверь, можно нахрен оглохнуть из-за пронзительно громкого бита из дешевых колонок. Это, кажется, оппозиционная вечеринка либертарианской партии, к которой Сатору тусит уже год. — Ого-го, твой червячок оживился? — Сатору кривит ярко накрашенные губы в своей самой идиотской ухмылке, ее проворные руки опираются на крепкую грудь парня под ней. Никак нельзя отрывать расфокусированного взгляда от того, как ее бедра, покрытые лёгкой испариной, ритмично ездят по оживившемуся стояку сквозь трусы, но Сугуру горазд в том, чтобы превозмогать себя — он с трудом поднимает глаза вверх и пытается поддерживать зрительный контакт, пытается глядеть на нее снизу вверх с укором, и она на это лишь виновато хихикает. — Ну-ну, не обижайся. Не червячок, а целый питон! — Не издевайся, а, — Сугуру говорит с буддийским спокойствием, он же никогда не повышает на нее голос, даже не посмеет упрекнуть вслух. Вместо того чтобы проговаривать свое недовольство, он малясь напрягается, мышцы перекатываются под толстой кожей при каждом движении, и всё это ради того, чтобы грубо стиснуть ее костлявую жопу в ладонях, выдергивая из подружки очередной удивленный писк. Он редко ведёт, но она ничуть не против. — И без тебя тошно. — Я когда-нибудь издевалась? — она глумится. В наигранном непонимании склоняет голову в бок, непослушные пряди падают на лицо, и она рефлекторно сдувает их. Сугуру хотел бы снять с нее скальп и повесить по истине самый лучший череп на трельяж у себя дома. По нацистской расовой теории Сатору — настоящая арийка. — Каждый день. — констатирует он. — Ты тако-о-ой душный, аж бесит! — закатывает глаза так сильно, что на мгновение ее неестественно горящие зрачки полностью исчезли, оставив только белки с полопавшимися капиллярами. Капризно дует губки, только сейчас заметно, как ее красная помада в холодном оттенке смазалась чуть в сторону, наверное, это случилось, когда они лизались минут двадцать назад. Сатору хочет подуться на него, хочет построить из себя униженную и оскорбленную, глупый снова Сугуру навлек на себя высшую меру за оскорбления чувств иконы из православной церкви, и по-хорошему в наказание стоило бы лишить его оргазма — но она слишком «добрая». Еще ни один парень, который, во-первых, натурал, ну либо по крайней мере интересующийся женщинами хотя бы немного, и, во-вторых, имеющий относительно стоячий член, не уходил от нее, не извергнув из утробы семя. Возможно, ему нужно было еще на первом курсе прислушиваться к без умолку пиздящим полным дурнушкам с их потока, которые разносили грязные сплетни про Годжо с сентября, окрестив шлюхой на всё училище. Но Сугуру у нас самый умный, Сугуру у нас альтруист, и ему принципиально важно было подбодрить симпатичную бедняжку без подруг, которая та-а-ак несчастно курила айкос в одиночестве. Она залезла на него на первой же встрече за стенами университета. Гето весь насупился: густые брови хмуро сведены к переносице, на широком лбу проступили присущие его вечно недовольной роже мимические морщины, потрескавшиеся тонкие губы плотно сжаты, чтобы не сказануть лишний раз что-то тупое или несмешное. Мучает, сучка, проверяет его выдержку. Дрессирует как сторожевую псину. Когда она двигается, ее силиконовые груди, бледные и с розовыми твердыми сосками, смешно подпрыгивают, по острой ключице от шеи бежит капля пота, дойдя до своего предела на грудной клетке, останавливается секунду прозрачным крохотным мешочком и падает вниз, разбиваясь об его торс. Хорошо. Если так — то ладно. В целом, Сугуру не против потерпеть — если Сатору очень хорошо попросит, он погавкает для нее, может даже выполнит команду, даст лапу. Когда самая горячая девушка во вселенной занимается с тобой лёгким петтингом, не зазорно будет и похрюкать по ее хотению, хотя Сатору чаще сравнивает его с мартышками, играюче оттягивая за оттопыренные уши с туннелями — он и поухает, и повопит, пусть только она никогда не надевает свой лифчик. И сожжет всю свою одежду. Годжо — ебучая камасутра на ножках, и ее трудно не хотеть. Хотя будто бы кто-то сдерживался. Годжо — девочка-Москва, в ней были и армяне, и татары, ну и вдобавок все ее так называемые друзья мужского пола, в числе которых Сугуру тоже есть. Не единственный, а один из. Но это типичная вымышленная установка, сублимация и пособие по выживанию всех нерукопожатных рогоносцев — Сатору со всеми этими татуированными красавчиками, нищими лудиками и мужчинами за тридцать только чтобы глубже понять его любовь, ведь всё познаётся в сравнении. Он готов часами слушать ее бесконечный словесный шквал без конкретного начала и конца, абсолютно непоследовательный и бессмысленный, и казалось бы, слушать ее могут все — слышать далеко не каждый. Гето, по сравнению с ними, помнит, что ее любимое мороженое клубничное, ей нравится «Дигимон», что она слушает по вечерам Светова, что она с детства вынуждена беспрерывно оправдывать ожидания семьи, и то, что Сатору ужасно одинока. Сугуру может, точнее знает, как разделить ее одиночество на двоих, позволив девочке отдаться этим чувствам с лихвой. Сверху происходит некое суетливое шевеление, вес перемещается то туда, то сюда и не может найти себе места — чтобы ей было удобнее, он убирает руки с жопы. Гето пялит в потолок пустым взглядом, и ему видно только краешек ее взъерошенной макушки, поэтому догадываться до всего приходится исключительно тактильными ощущениями — и они говорят ему, что всё заебись. Сначала он ощущает, как ее пальчики задели кожу на животе, чуть ниже пупка, и после схватились за резинку боксёров, оттягивая и резко, не церемонясь, дергая вниз — и вот, аллилуйя, из плена грузно вываливается член, слегка покачнувшись в воздухе. Длиной в целых семнадцать целых и пять десятых сантиметров в возбужденном состоянии, толщиной с пластмассовую бутылку кока-колы. Если честно, то просто немного больше среднего, смуглый, необрезанный хер с крупной головкой, из которой вытекает предэякулят. Красиво пульсирующий от напряжения, покрытый голубоватыми венами, тянущимися до самого лобка, на котором имеется небольшая растительность, жесткие черные волосы как и на голове, небритые длительное время — ну, Годжо сказала, что ее не волнуют такие пустяки, и он посчитал, что распыляться на бритье лишний раз это слишком муторно. Ее нежная ладошка обхватывает член у основания, и Сугуру непроизвольно вздыхает слишком громко, чтобы это было подобающе мужчине. Перед Сатору ни при каких обстоятельствах нельзя терять лицо, приходится стискивать зубы и умело делать вид, что это совсем не впечатляюще. Даже если секса не случится и она ему просто подрочит, он всё равно будет готов отнести подношения в Дацан, лишь бы Сатору сделала это ногами. — Ты купил резинки? — к ней приходит какое-то прозрение, Сатору в момент останавливается, ее зрачки сужаются, и на лице проступает раздражение. Глупые формальности, которые она бы обязательно упускала, если бы ее гинеколог продлил рецепт на противозачаточные. Нарочито громко цокает языком и тянется к прикроватной тумбочке, на которой лежат его ключи, ее сумка, два их телефона — ее айфончик в стразиках самой последней модели и старенький самсунг Сугуру с разбитым экраном, — не отворачиваясь от Сугуру, шарит по поверхности, не натыкается на то, что искала, и цокает снова, кажется раздирая небо до крови. — Боже-е-е. Видимо, только для волос. — Бляяя, — как бы разочарованно тянет Гето, откидываясь на ортопедическую подушку обратно, его длинные, бабские, как выражается Сатору, волосы небрежно расметались по наволочке. Снова пиздит — он бы пялил ее во все возможные отверстия без презервативов двадцать четыре часа в сутки. Шальная мысль о том, что, привязав Сатору к себе такой хитростью, она точно станет чуть ближе, одолевает его с каждым днем всё навязчивее, но, зная ее, никто не удивится, если ее найдут в окровавленной ванной с вешалкой. Сугуру еле заметно улыбается. — И что делать будем? Они оба слишком пьяные — ну, Сатору-то так выпила одну разбавленную стопку водочки и хлебнула у кого-то вишневого гаража. Честно, уровень восьмиклассницы, но для нее достаточно, чтобы совершать безрассудности и оправдывать их состоянием глубокого алкогольного опьянения. Сугуру разошелся в разы хуже, как свинья налакавшись всем, что горит, и тем, что ему весь вечер предлагали незнакомые люди. — Ладно, похуй, у меня безопасный день или что-то типа того. Не овуляция, кароче. — Уверена? Годжо не посчитала нужным отвечать на вопрос, тем более когда он настолько тупой — еще бы она, сама Сатору Годжо, была в чем-то не уверена. Ну, возможно, она немножко не в себе, не думает головой и движима неописуемой жаждой доказать что-то себе и ему. Вместо тысячи слов она отодвигает трусики в сторону, не снимая полностью, а просто давая доступ к самому сокровенному. Пока терлась, уже нормально так натекло, на внутренней стороне бедра блестит влага, и это точно не пот. Этим чувствам стоит отдаться, пока самая красивая и любимая Сатору делает то, что самая красивая и любимая Сатору хочет делать — она аккуратно поднимается на коленях, широко раздвинутых по обе стороны от его туловища. Снова вспоминает о чём-то, цокает третий раз за вечер, подносит свою ладонь ко рту и сплевывает. Вспенившаяся розоватая слюна на фалангах вполне себе способна заменить смазку — да вообще, лубриканты и виагра это баловство для менапаузных бабок, согласно ее мировоззрению, если сильно хочешь, то ничего кроме гениталий не надо. Сугуру так же считал лет в пятнадцать. Подносит два увлажненных слюной пальчика к своей киске и наскоро растирает между половых губ, смешивая с собственным вагинальным секретом. Она почему-то всегда мокрая и растянутая, и Гето предпочитает не думать почему. И о нем не забывает — опускает голову и харкает вниз, ровненько попав прямо на головку пениса, хотя с виду с него и без этого тоже натекло прилично. Некая иллюзия вклада. Этого оказывается достаточно, особенно в состоянии, когда море по колено и молочница с циститом кажутся выдуманными байками для девственников, Сатору быстренько возвращается в свое положение над Сугуру и — медленно-медленно опускается вниз, пока кончик не целует влажную дырочку. Вторая пара губ, та что сильно ниже лица, раздвигается под натиском твёрдого хера, Гето с богом пополам сдерживается, чтобы не толкнуться раньше времени. Ее пилотка обладает какими-то волшебными свойствами, хуй каменеет как заведенный. Член с трудом протискивается в на удивление до сих пор узенькую щелочку, она жмурится и издаёт сдержанные стоны, ойкает и шипит, грудная клетка тяжело вздымается и опускается для хоть какой-то опоры. Она мечется, то сжимая до побелевших костяшек ручки в кулачки, то хватаясь за него и царапая свежим маникюром огрубевшую кожу на груди. Ей больновато, но такова нелёгкая судьба мессии. Еще чуть-чуть, и наконец-то член проскользнул внутрь до предела, ощущения обостряются от дурацкой позы наездницы, из-за нее у Сатору точно будут болеть коленки, но все в порядке, Сугуру обязательно возьмёт на себя это бремя, таскать ее на руках. На самом деле, Сатору живёт просто чтобы ему сниться. По Сугуру очень видно, как он по ней тащится: «просто-друг» никогда не будет стоять под окнами «просто-подруги» с пяти до восьми утра на морозе, терпеливо ожидая, когда она накрасится и выберет, что надеть, как и «просто-друг» не будет бить ебало незнакомому мужику на улице за сальный комплимент и шлепок по жопе его «просто-подруги». От любви к Годжо можно сойти с ума, и возможно, скоро ему придётся переходить на нейролептики. Потешненькие симпы. Как жаль, что Сатору любит всех, кроме него. Один из, не единственный. — Тише, тише, Сатору, не торопись. — Сугуру, к счастью, набрался до той кондиции, когда можно побыть для нее некой опорой, легонько заглянуть в душу, ну и физически деликатно помочь, вновь положив на нее свои клешни, но уже поскромнее, поверх талии. Тоненькая-тоненькая, Сатору как тростиночка, ее фигура похожа на аирподсы, если честно, из-за ненатурально большой груди третьего размера и узкого тела. От невовремя пришедших в голову смешнявых ассоциаций он еле как сдерживает нервный смешок, чтобы не разрушать атмосферу доверия между ними. Сатору и не торопится. Она с минуту просто находится в одном положении — на его члене, он внизу забавно выпирает из плоского животика неким бугорком. Сатору заглядывает вниз и издаёт неясный звук, то ли посмеялась, то ли постонала, и накрывает одной ладошкой эту неровность, давит. Потом сильнее. Резко аж подпрыгивает от этих фантастических ощущений. Гето тоже понравилось — сглатывает слюну и кусает язык, потому что ебануто хорошо. С ней всегда очень хорошо, в ней всегда очень ахуенно. Премерзкая дура с низкой социальной ответственностью, нескладная, наглая и тупая. С дерзостью, сверлом и внутренним стержнем, Сатору просто очередная, кто попусту растрачивает собственный ресурс, и вместе с этим одним своим существованием принуждает Гето сжигать себя, просто чтобы иметь эту привилегию — быть рядом с Сатору. Тьфу, внутри у нее просто, как у прочих девиц, а показного гонора хватит на всю Россию. Сука. Бесконечная рефлексия, беспрерывный поток сомнительных мыслей на трициклических антидепрессантах стал чем-то максимально рутинным. Сугуру пытался: мастурбировал минут сорок на самую грязную еблю, представляя на месте девушки определённого человека, и всё равно не кончил, как раз таки из-за того, что представлял. Без семяизвержения на протяжении двух недель — либо он продержится недолго, либо они час будут стараться и в итоге оба не получат нихуя. Нет, Сатору хотя бы подрочить себе может. Как жалко, что ему не тринадцать и поллюции больше не происходят. Годжо трудолюбива, она умница, она готова работать за двоих во всех смыслах. Пока Сугуру не лезет в ее личную жизнь, не задаёт вопросов и не просит в ответ ничего. Не просит в ответ. Не просит взамен. В общем, пока не переоценивает свои возможности на правах «просто-друга» и не нарушает ее личные границы, Сатору с неисчерпаемым физическим и эмоциональным ресурсом будет, ну не рядом конечно, но в достаточной близости, чтобы можно было присунуть. Она то насаживается поглубже, то поднимается так, что внутри остаётся только головка — хуй иногда выскальзывает, и Сатору игриво хихикая пихает обратно, делает круговые движения тазом определённого характера, и ясно как день, что нацелено это исключительно на достижение оргазма Сугуру. Должно говорить многое о том, умеет ли она в любовь. И без того узкие глаза Сугуру крепко зажмурены, под ними темные синяки, и Сатору шутит, что ему осталось недолго. Да, наверное, уже не шутит. Он не видит того, что происходит сверху. А сверху Годжо принялась надрачивать себе клитор в ритм толчкам. Указательный палец ложится на набухшую, сверхчувствительную горошину. Она выгибается, откидывая голову назад и громко, точно наигранно, выдыхая, но по животу от лобка правда проходит лёгкая дрожь, и ее тело реагирует соответствующе: скольжение члена в вагине происходит в разы легче. Противные, хлюпающие звуки там, где соединяются тела, и звонкие шлепки вспотевшей кожи, когда она садится ну очень низко. Неисправимая скорострелка — ей достаточно минутку, может две, потеребить эту крошечную бусинку сверху пизды, которую все ее мужики постоянно не могут найти, когда лижут, а если к этому добавить здоровенный член, хорошо растягивающий стенки влагалища, заполняя собой всё и мозг в том числе, Сатору несет. Из приоткрытого ротика течёт ниточка слюны, пачкая подбородок, она то жмурится, то широко открывает мутные от удовольствия глазки и глупенько хлопает длинными, снежными ресничками, к обычно бледным скулам прилила вскипающая кровь. Да, и вправду очень жарко. Из окна дует свежий, прохладный ночной ветер, спасибо питерскому климату. Сугуру даже не собирался сдерживаться. Ее оргазм, ее гортанные стоны, пробирающие аж до дрожи, стали последней каплей — если не забывать о том, что предварительные «ласки» заняли у них полчаса, у Сугуру встал примерно с того момента, когда она сняла майку — судорожные сокращения ее внутренностей высасывали пылесосом из него остатки годами выработанного самообладания. Чувство, как ее сочные изнанки пульсируют вокруг длины, нежненько обволакивают и одновременно доят, как ебаного бычка-осеменителя, — это ненормально. Это так классно, что он не смог, не захотел продлевать. Выебываться и во время секса думать про всякий бред — кварплата, вторая чеченская война, коммунизм — обо всём, но только не о сексе, он будет с теми, кто не видел его со всех сторон, в вывернутом наизнанку состоянии в том числе. Гето почти по-звериному совершал фрикции внутри ее влажной, сосущей киски, натягивая как тугую перчатку податливую тушу сверху. В ответ она хныкала, кусала губки и царапала то плечи, то грудь, захлебываясь в послеоргазменном экстазе. — Щ-щас, я уже... — прохрипел Сугуру, тяжело дыша. О том, что стоило бы вытащить, не подумала ни она, ни он. Тяжесть в паху достигает критической точки, движения становятся неровными конвульсиями, уже без цели удовлетворить и ее тоже. Еще немного, еще пару ее визгливых криков — и он густо кончает внутрь. Так много, так глубоко, Сатору аж задергалась, когда головка коснулась шейки матки. Он стискивал ее так, что вполне себе мог сломать ребра, пока вжимался, заполняя пизденку густой порцией спермы с двухнедельной выдержкой, вязкой и горячей. Дыхание сбилось, кажется, воздух в комнате сгустился, стал спертым, жарким. Сатору в последний раз сжимается, трепещет и шмыгает носиком. Она, всё еще крупно дрожа, скажем, находясь в состоянии нестояния, нехотя поднимается с обмякшего, перепачканного общими телесными жидкостями хера своего «просто-друга», перекидывая одну ногу и перекатываясь на другую сторону кровати, что-то бормоча себе под нос. Сугуру не слышит, у него в голове белый шум и полное умиротворение, словно весь накопленный стресс, все негативные эмоции вышли из него вместе с семенем, и он находит смелость разомкнуть глаза. Потолок плывёт, съезжает чуть в сторону, и Сугуру не понимает, куда мебель направляется, совсем рядом скрипят рейки под матрасом, шуршит постельное белье, и она снова беспокойно егозит, даже не успев прийти в себя после секса. Она всегда такая — с хуя спрыгнет и готова бежать курсовую писать, и в тренажёрный зал заскочить. Даже завидно. Гето смотрит. Самая пиздатая девушка, что он когда-либо встречал, сейчас уже подорвалась с кровати: ее тощее, долговязое тело блестит в свете луны от пота, кожа кажется практически прозрачной, хоть и местами, особенно там, где были его ладони, характерно раскраснелась, завтра наверняка синяки нальются. Обычно уложенные густые волосы взлохмачены, как у оборванки какой-то, некрасиво липнут к вискам и шее белыми нитями. Лица не видно, но можно предположить, что она вся румяная, лыбится как дура. Какая несносная. Не затыкается, всё о чём-то вещает, и ему приходится согласно кивать, хмыкать и многозначительно мычать в знак согласия на все «ну правда ведь?». Он не знает, о чем она вещает. Безучастно смотреть в потолок легче, чем на Сатору. Кажется, она уже одевается заново: возится с застежкой на лифчике, нецензурно ругается на то, что посеяла где-то босоножки, и лезет под кровать с голой жопой. Она сейчас приведёт себя в порядок, самовлюблённо покрутится у зеркала на шкафу и, может быть, чмокнет его на прощание в лоб или нос — никогда в губы, это кажется ей слишком интимным после близости. Но Сугуру думал, что близость у них всегда, не подкреплена чем-то мирским, как ебля или что похуже. Она сейчас соберётся и уйдёт.