Маленький и драгоценный

      Мое имя?.. А впрочем, неважно. Звали они меня по-всякому: я был уродливый бастард белых Ричард Веспер из какого-то княжества у черта на куличках — (я своими лапами задушил этого идиота и когтями разорвал артерии на его шее, чтобы он никогда не проснулся); я был тифлинг Эмейонс Абель, усыновленный небогатой, но благородной человеческой семьей и потерянный ими же в лесу у самых окраин города (этого простофилю до дрожи в коленках, до стука его дрянных кривых зубов напугали мои тени, а потом я вонзил в его сердце кинжал, доставшийся мне от отца); я был даже гномихой Лалитель, похоже, совсем безродной (ей пришлось особенно сладко — ее убило на месте моим ядовитым дротиком)...       Но в конце концов звали меня Риирш. Риирш Молчаливый, сын Грогнара Милосердного, которого они потом позорно обозвали Предателем… хотя сами никогда не были лучше. Такие обычно в большом почете в больших же городах. Грязный тупой сброд, который отчего-то составляет большую часть моего старинного народа.

***

      Все началось лет семь назад… хотя, если быть честнее, чего я не люблю, все двадцать или даже двадцать два, но наши “варварские” традиции совсем не располагают к честности. Едва ли он разберет, когда я появился на свет, так что… все началось лет семь назад, когда отец заключил договор с болотной деревушкой белых. Все было совсем просто: мы должны были убивать зверушек и таскать шкурки к воротам, а они — не трогать нас и приносить всякое: припасы, хорошую одежду (сшитую под их мерзеньких громких детишек, я полагаю, но нам такое по размеру), ножи… Отец как раз в тот день выменял сотню крысиных шкурок на железный кинжал, несколько кувшинов вина и месяц беззаботной жизни.       Разлегся тогда на подстилке, подозвал к себе, как всегда рассказывал какие-то легенды: мол, Наанеа, умнейшая из наших, в дремучем волшебном лесу далеко на западе (а может, и на востоке, а может и на севере и на юге — у отца было паршиво со сторонами света) отстроила, мол, красивейший город, где не было никаких бед, где белые нас не доставали, где были еда, питье, самки… Брехня это все, вот что. А если и не брехня, то было так давно, что считай что не было. А вот отец был, и он пытался на этом болоте сделать жизнь хоть чуточку легче.       Им было всегда мало. Белые не трогают? Что ж, это не заслуга Грогнара, а естественное положение вещей — всякому вождю положено усмирить природную подлость белых, а что этого не делалось до того — так это все за нашу недостаточную милость высшим, сколько их там насчитывал сумасшедший Зуггур, мой учитель? сколько выпьет, столько и насчитает: от пяти до двенадцати и все по тотемам, у всех имена, всем по заговору, по жертве, по крысе — лучше бы тогда мать была сыта, чем этот лизоблюд со своими… В общем, и вина им подавай, и трав, и одежку, и все чего только выдумаешь.       В тот вечер Зуггур заполз к отцу с чашей вина: угощайся, дорогой вождь! все духи, все боги довольны, можно и нам выпить — и тебе, Риирш, можно; чего молчишь, как будто язык проглотил? выпей, выпей вина! белым — стараться, а нам — напиваться. Вот что говорил. А мне давно было ясно, что добра не жди ни от белых, ни от их красного зелья: никакое колдовство не случается на мутную голову как положено, никакой дух не будет доволен беспечным слугой. Так что красное зелье пить можно только в большой праздник и смешав с водой, как поступают сами белые — они вино придумали, они и знают, как от него пользу получать. А Грогнар не знал.       “Спасибо, — говорит, — добрый шаман! Ввек твою службу не забуду”.       “Не забудешь, вождь, до конца жизни не забудешь”, — улыбался Зуггур своим беззубым черным ртом. А отца уже всего трясло, я вскочил, бросился к нему, но Зуггур оттолкнул меня: “Сидеть! Вождю плохо, щенок, я помогу”. И Зуггур вынул из-за пояса кинжал, повернул голову отца на бок и ударил в ухо, отчего отец застыл. Кровь с кинжала брызнула на мое лицо.       Я не кричал, когда меня только родила на свет мать, я не кричал и когда был совсем маленький щенок, я не закричал и тогда, а только выбежал из палатки отца и, не ведая, что творю, бросился в лес. А за спиной Зуггур уже голосил во всю глотку: маленький отцеубийца! сговорился с белыми, чтобы отравить Грогнара! Грогнар — предатель! где это видано, чтобы мы якшались с белыми!       Конечно, они кинулись за мной и скоро догнали. Еще бы им не догнать молодого, неопытного и хилого всей оравой. Связали меня и повели к костру в середине нашего поселения. А всю дорогу Зуггур выпытывал у меня, зачем это я убил отца, зачем это я сношался с белыми, уж не чтобы поскорее занять его место и еще больше продаться? продать народ, продать нашего великого Маглубайта за горстку золотых, красивый нож и уродливую высокую грудастую девку? А я молчал, как и всегда до того.       Они привели меня в середину и поставили на колени. За спиной пятки обжигал огонь, и вокруг, в глубокой ночи, в непроглядных сумерках — я вспомнил откуда-то странную фразу на непонятном языке: ну-вивельба димдэ — отплясывали черные тени. А Зуггур завел своим гадким визгливым голосом длинную, как хвост змеи, речь. Я недавно услышал, что белые называют это шарманкой — какие они все-таки смешные в своей иносказательности. Что-то плел о подлости, о роде, о предках и богах, махал посохом, а вокруг выло племя, и за спиной пламя разгоралось все ярче.       У меня страшно разболелись голова и уши, я прикрыл глаза и в уме у меня тогда текли безмолвные мысли: об отце, о Зуггуре, о моем народе. Он, по своей сути, всегда был подлым, как болотная крыса. Да и свой пост шамана он занял не как положено. Старики всегда говорили, что Заххир был талантливее своего брата Зуггура и ужасно сожалели, что такого шамана пожрал водный ящер. Но я знал: Зуггур как-то проговорился мне. Он учил меня обращаться с травами, рассказывал, как искать их. Говорил, любой шаман знает, что поспешник растет там, где умирает кто-то из наших.       И Зуггур проговорился. Он рассказывал мне, как утопил в болоте своего брата двадцать лет назад — чтобы впечатлить своего учителя, старого шамана Маруха, который тоже умер в болоте.       Я с закрытыми глазами среди гомона толпы медленно, как маленькая лодка, уплывал далеко отсюда по нашим топям и уже как будто выходил к Большой Воде… И тут Зуггур гавкнул что-то бессмысленное и особенно громкое, чтобы все гавкнули ему в ответ.       Он спросил у меня что-то, о чем я сейчас помню плохо, потому мне приятнее было плыть по воде, чем слушать его. Я приоткрыл глаза и взглянул на него бессмысленно и угрюмо. Он вдруг захохотал как дикий гнолл и сказал, что мое молчание равносильно согласию с его словами, и тогда можно наконец искупить смерть Грогнара моей, Риирша смертью. Я понял об этом, может быть, только после этого: когда Зуггур уже вынул тот же (все еще кровавый, но куда уж там этим идиотам заметить) кинжал и схватил меня за плечо.       Он крикнул что-то во славу Маглубайту, как кричал обычно. Черные тени плясали в тот день особенно весело посреди непроглядных сумерек. Кинжал полетел к моей груди, но и тени совсем взбесились: будто поотрывались от своих хозяев, бросились во все стороны разом, что-то неистово замелькало… и вдруг вспыхнуло в последний раз.       На мир будто из трещин в земле поднялась клубистая серая мгла, свет от огня за моей спиной сначала из желтого стал бледным, а потом и вовсе исчез, костер перестал трещать и обжигать пятки. Зуггур отшатнулся и посмотрел на меня с ужасом и неприязнью, все еще держа в руке кинжал. Племя затихло и как будто немыслимо отдалилось от середины поселения, и только Зуггур застыл, корча гримасы, в двух–трех локтях от меня.       Я почувствовал, как развязались и растаяли веревки на моих запястьях и щиколотках, я освободил руки и не спеша поднялся в полный рост. Вокруг меня зазвучали смешливые шепотки, и я огляделся, чтобы понять, кто шепчет, но только заметил, что мир вокруг стал совсем серым, темным, непроницаемым, как будто все обратилось дымом...       Зуггур сделал еще один шаг назад и, оскалившись, выставил перед собой кинжал. Я почувствовал, как что-то коснулось моего левого плеча, я повернул голову и увидел его.       Он стоял высокой фигурой, выше даже белых, сотканный из черного дыма, с двумя алыми глазами и широкой улыбкой, полной треугольных зубов. Я отчего-то не испугался.       “Кто вы?” — спросил я и удивился звуку своего голоса.       “Мое имя Хушеха”, — и я, услышав шершавое, грубое звучание этого имени, хрип и скрежет “х”, свист и шипение, расслабленный выдох в конце, понял что хочу убить их всех; всех, до кого смогу дотянуться.       Он взмахнул рукой и в его ладони из воздуха возник новый нож Грогнара.       “Вот он, человечий кинжал твоего отца, мой маленький и драгоценный Риирш, — сказал он мне тогда, — ты волен использовать его так, как пожелаешь, но я первее всего советую тебе убить крысу”.       “Крыса, — прошептал я, и голос снова прозвучал для меня незнакомым, ведь я слышал его только второй раз: Хушеха подарил мне Слова, — крыса… убить крысу”.       Он протянул мне кинжал, и я взял его трепетно и осторожно в обе руки. Зуггур шагнул назад.       “Нет-нет-нет, — проговорил он, и ноги Зуггура замерли: от самого низа они медленно превращались в камень, неведомый моему народу, но который белые зовут гранитом. Хушеха повернулся ко мне. — Давай”.       Я убил Зуггура, как он хотел убить меня: вонзив длинное лезвие в сердце. И все остальные, кто не успел сбежать и спрятаться в лесу — их я тоже убил и остался один посреди окропленного кровью поселения. И там он обратился ко мне с предложением: договор, как бы оплата “в рассрочку” — это слово я узнал из языка белых — его покровительства:       “Я, знаешь, ли, не на самом хорошем счету у других богом, мой маленький и драгоценный Риирш. Они меня несколько не любят. В основном за то, что я открываю всем глаза на их ложь. Ты ведь тоже заметил это? Где был этот великий Маглубайт, когда тебя убивал никчемный и нелепый шаман? Какой-то там Зигар, верно?”       “Зуггур”, — ответил я. Раз уж он милостиво и справедливо подарил мне слова, я теперь, конечно, обязан был ответить.       “Неважно, это совсем неважно… Договор, наш с тобой договор, мой маленький и драгоценный Риирш. Я веду именно к этому. Я не требую многого, в отличие от дьяволов или других солидных господ, ты меня понимаешь?”       “Да, я понимаю хорошо”.       “Отлично, отлично. Кроме добрых побуждений ты еще и весьма сообразителен, это меня радует, — сказал он, и тень улыбки сама собой проявилась на моем лице. — Суть договора проста: будешь выполнять мои небольшие поручения. Скажем, сжечь старинную книжонку или стукнуть по голове набожного болванчика… А взамен я дам тебе провидение, о котором ты и в мечтах не мог просить. Что думаешь?”       Я осмотрел поселение, в котором вырос и в котором мне было до ужаса одиноко и гадко. Я задумался, что я сделаю, когда приму ЕГО предложение. Наверное, стоит пойти в деревню белых? Я могу сойти за их детеныша, тем более в новой одежке. После… выучу их речь. Мне почему-то всегда нравилось ее звучание — не чета нашему собачьему лаю, треску старых деревьев, бульканью. С речью я пойду в города — отец рассказывал, что белые живут в больших поселениях и дома их из камня, совсем как у Наанеи.       “Обдумываешь планы?”       “Я согласен, господин”.       “Зови меня Хушеха, мой маленький и драгоценный Риирш”.       “Я согласен, Хушеха”.

***

      После того дня я действительно вырядился поопрятнее и скрывши свою зеленую кожу капюшоном, ушел в деревню белых, где слился с их мелочью и постепенно узнавал речь. Я притворился немым (это не было для меня чем-то необычным), пока не умеющим складывать слова белым и меня взяли на попечение их настоящие дети — посчитали потерявшимся мальчишкой из другого племени.       Это притворство продлилось может быть пару месяцев, пока я не начал понемногу понимать их слова. Мне выносили крошки еды, я питался болотными существами. Потом в их селение приехал купец и я, спрятавшись в его багаже, покинул леса.       После… многое случилось. Я не один месяц провел незримым духом в скитаниях по улочкам городов, по большим трактам, по пшеничным полям. Я узнавал мир белых: мир не заканчивающегося праздника, который будто шагает за тобой по пятам лишь от того, что оттенок твоей кожи ближе к снегу, чем к листве (хотя, конечно, листва им ближе чем самый мягкий из снегов).       Я принимал разные личины: приземистые гномы, длинношеие эльфы — мои уши неплохо сходили за их, но приходилось обращаться только детенышем из-за роста, — всевозможные подчас почти неописуемые звериные выродки…       Мне однозначно приходилось убивать или прятать поглубже предмет мимикрии, так что руки целиком перепачкались в крови, и… Хушеха был совсем доволен. Я как-то зашиб тяжелым кадилом толстопузого попа, чтобы нести всякую чушь с кафедры или как она там называется по его указке, и он вознаградил меня колдовством, напоминающим молнии, которые посланы нам с небес.       “А теперь расскажи им о том, как их Леван оставил людей здесь, на земле гнить от болезней и старости”, — шептал он мне. А я повторял:       “Но вспомните, как Леван оставил вас…”       Одни кричали мне слова поддержки, другие недовольно блеяли. Поразительное умение толпы белых — издавать звуки подобные бараньим; один волшебник, с которым я вел беседы о богах и которому было плевать на мое происхождение, так что я мог отпустить свои тени, назвал это хитрым словечком… эмерджентность, что ли? Я много учился, знаете ли, у всех, кто обладал знанием.       В конце представления я наслал на них ужасные видения и… исчез. Так они подумали. На деле я просто ушел через черный ход и стал искать новую личину. В тот день я забрел на стоянку караванов и увидел одинокого старика с несколькими тележками. Я предложил ему свои услуги.       Его звали Элиот Вертински, он был из какого-то дальнего места с названием будто бы на змеином языке. Из-за болезни глаз видел он скверно, а в пасмурную погоду совсем слеп, и я рядом с ним даже не слишком притворялся. Он счел меня странным полукровкой, и я вел у старика бухгалтерию и охранял караван от нападок. Разумеется, я у него немного подворовывал и старик, похоже, знал об этом, но беспокоился не слишком сильно:       “Караван — это так, для души, — кряхтел он, шевеля косматыми усами. — Вообще, у меня большое поместье далеко на востоке…”       Однажды на нас напали мои сородичи, и я убил их вождя молниями, которые мне подарил Хушеха, а остальным кричал вслед чтобы они никогда не появлялись здесь впредь и передали эту весть остальным, иначе я и мой господин уничтожим всех. Через пару недель в пересудах караванщиков я услышал, что на юго-восточном тракте стало меньше нападений. Это не слишком понравилось ему, и Хушеха попросил меня колдовством подточить балку, на которой в ратуше висела люстра. Не знаю, что стало с ней дальше, но, может быть, кого-то и придавило.       Я здорово привязался к Элиоту, он даже бывало снимал мне в трактирах отдельную койку, а не оставлял спать в хлеву. Мы говорили не очень много, но однажды он спросил, кто я вообще такой.       “Больно ты странный, что для эльфа, что для гнома. Может, расскажешь наконец хоть что-то? Работу ты свою делаешь хорошо, грамоте и арифметике обучен, так что было бы грехом отказываться от такого охранника, кем бы ты ни оказался. По этому поводу можешь не переживать”.       И я, поверив в благородство, доброту или равнодушие, тут уж как глянешь, этого белого рассказал ему: про отца и мать, про племя, про Хушеху, про месяцы на улицах.       Любой истории положено закончиться плохо, если вы понимаете. Он был слишком впечатлен и я… Старик Элиот Вертински так и остался лежать в той комнате без единого следа борьбы или других примет. Я забрал его деньги и магическое колечко, свойства которого мне до сих пор плохо понятны.       “Вот видишь, мой маленький и драгоценный Риирш, — шептал мне Хушеха, — страхи зашиты в их сердцах слишком глубоко, выжжены на их мозгах каленым железом, мой мальчик. Ты стал для него почти что сыном, но он, бестолковый поклонник своих “светлых” божеств был испуган твоей историей. Хотя она совершенно обычная, в мире бывают судьбы и похуже, но твое происхождение в головах людей делает всё стократ черней”.       Такое случалось со мной еще дважды. Я просто не мог поверить, что носящие такую красивую речь существа могут вести себя настолько жалко. Я раз за разом читал стихи старинного барда Алиши Линского, которые были записаны у меня в крохотном выкраденном в книжной лавке блокноте:

Там инея лапник раскинулся синим узором, У кружится снег, и конь мчится скорый, Чрез тысячи верст, чрез звездную мрачную даль, В ледяное ничто и за синего неба вуаль.

А в другой стороне мимо пыльной дороги бредет Человек. Поднимает глаза на уставшее белое солнце: Он темною ночью увидит коня невозможный полет По небу с востока на запад, коль будет бессонно

Ждать встречу с звездой, коль выпадет божия воля. А моя голова от бессонных ночей уже клонит- ся вниз на подушку — вот свойство нашей юдоли. Я смотрю на стиха своей стороне в ледяное оконце:

      И я всегда поражался их почти заклинательной цикличности, их сходству с ритуалами, а потом вспоминал наши стихи, которые сейчас никто даже разобрать не может:

Олла уво мике во аы        Орэ-Картума генеры ахэрэ То лии ахы тира        то тикка то имха. Зы наамэ о нилы        нио лии но латарэ:        Тира зы о камы. Мо Зы наанэ то ланэ        о нилы нио Тира, То лии вылт харри        то вылт ахи во лии.

      Эти полные хрустов, стуков, прыжков языка, воя стихи вызывали у меня зубную боль, и я всегда сожалел о глупости моего народа.       В конце концов, я расстался с одним из своих нанимателей: крупным бритым белым (хотя кожа у него была скорее цвета мореного дерева), который называл меня тупоголовым коротышкой. Я заколдовал подковы его коня, так что как только тот разгонится, то переломает себе все четыре ноги и скинет наездника. Хушеха был мной доволен.       А сегодня для меня уже отыскались новые “друзья”: купец Маркус Вейл, который здорово платил за сопровождение груза по черт разберет каким местам. Хочет, видите ли, сэкономить и протоптать тропинку через самую глушь. Слава богу повар у него, дородный полурослик, вполне ничего. Никогда не отказывается положить добавки. Посмотрим, во что это все выльется.       Седьмой год я вынюхиваю следы прошлого моего народа. Наанеа, Орэ-Картума, старая речь — все эти повторяющиеся мотивы не могут оказаться одной только пьяной болтовней Грогнара. Хушеха направил меня к этому купцу — он знает что-то и молчит. Ну ничего, люди всегда начинают говорить — по доброй воле или нет.