Вне зоны видимости

За кулисами Сеульского стадиона всегда пахло озоном, лаком для волос и чужим запредельным волнением. Юнги сидел в самом углу гримерки, пока стилист быстрыми движениями укладывал его короткую коричневую шевелюру, стараясь придать волосам объем. В зеркале отражалось бледное, немного осунувшееся лицо и лисьи карие глаза, в которых сейчас застыла привычная, глухая усталость. Юнги слегка нахмурился, когда кисть с пудрой коснулась его щеки — он терпеть не мог это ощущение, но послушно замер, не проронив ни звука. За долгие годы в индустрии он научился безупречно сдерживать свой характер, прятать любые колючие эмоции глубоко под кожу и никогда не показывать команде, как сильно у него на самом деле гудят нервы. — Хён, посмотри на этот набросок для интро, — Намджун подошел со спины, устало опустив руку на плечо Юнги и протягивая планшет. Юнги отвлекся от зеркала, внимательно вчитываясь в строчки текста, и его вечно хмурое лицо на мгновение смягчилось. Он кивнул, подмечая сильные стороны рифмы, и негромко, но уверенно произнес: — Это хорошая структура, Намджун-а. Если сместим акцент на бит во второй четверти, трек зазвучит глубже. Не переживай, ты отлично справился. Намджун облегченно выдохнул, его плечи расслабились, и он с благодарной улыбкой пошел дальше по коридору, зная, что на профессионализм Мин Юнги всегда можно опереться. В другом конце комнаты Чимин активно жестикулировал, объясняя хореографу, как лучше изменить финальный переход в танце, чтобы сцена выглядела масштабнее. Юнги, несмотря на свою нелюдимость и желание забиться в самый темный угол, внимательно слушал их спор со стороны. Когда хореограф засомневался, Юнги подал голос, привлекая к себе внимание: — Чимин прав, так у ребят будет больше пространства для разбега, безопасность важнее эффектности. Чимин обернулся, его глаза радостно блеснули, и он благодарно кивнул старшему. Юнги всегда поддерживал идеи младших, гасил любые намеки на конфликты в зародыше и оставался для группы той самой невидимой, но железной стеной, о которую разбивались все шторма. Но стоило Юнги остаться наедине со своим телефоном в пятиминутном перерыве, как эта стена начинала давать трещины. Он совершил глупую ошибку — зашел в комментарии под последним трансляционным видео. Экран замигал строчками, от которых в груди привычно закололо: «Почему Юнги опять такой хмурый?», «Он выглядит так, будто его заставляют там находиться», «Самый ленивый участник, даже не улыбнулся ни разу за весь эфир». Юнги замер, его пальцы судорожно сжали корпус телефона, а бледное лицо, казалось, стало еще белее. Эти чужие, токсичные слова въедались в сознание, заставляя его в очередной раз чувствовать себя обузой для группы, ломающей общую идеальную картинку. В этот момент тяжелая, теплая ладонь опустилась на его затылок, мягко взъерошив коричневые пряди. Чонгук появился бесшумно, словно из ниоткуда, мгновенно перекрывая своей широкой, накачанной фигурой весь остальной мир и заглядывая Юнги прямо в лицо. Младший был выше хёна на целую голову, от него веяло искренним теплом, а его черные ониксовые глаза, обычно искрящиеся весельем, сейчас смотрели с бесконечным пониманием и тревогой. Чонгук мягко, но настойчиво забрал телефон из холодных пальцев Юнги, даже не глядя на экран — он и так слишком хорошо знал, что именно могло заставить его хёна так сильно замкнуться в себе. — Опять ты читаешь этот бред, хён, — негромко, но дочерна серьезно сказал Чонгук, убирая мобильный в карман своих свободных тренировочных брюк. Юнги попытался отвести взгляд, привычно прячась за маской безразличия, но Чонгук не позволил, чуть наклоняясь к нему. На людях Чонгук оставался шумной душой компании, постоянно шутил с Тэхёном и громко смеялся с Джином, но здесь, в этом полутемном углу за вешалками с костюмами, всё его внимание без остатка принадлежало только одному человеку. — Они не знают тебя, Юнги-я, — тихо продолжил младший, и от этого обращения по имени без формальностей у Юнги внутри что-то дрогнуло. — Они не видят, сколько ночей ты проводишь в студии, пока они спят. Не слушай их. Ты — сердце этой группы. Мое сердце. Юнги глубоко вздохнул, чувствуя, как под воздействием этого низкого, успокаивающего голоса из головы начинает медленно уходить ядовитый туман чужих обвинений. Только рядом с Чонгуком, наедине, он мог наконец перестать держать спину идеально прямой и позволить себе просто расслабиться, зная, что его не осудят. До того как между ними всё изменилось, Юнги долгие годы привык проживать всё это в абсолютном, звенящем одиночестве. Он запирал свои страхи, депрессивные мысли и физическую слабость на замок, считая, что его тяжелый характер — это личная проблема, которой нельзя нагружать других. Симпатия к Чонгуку зародилась в нем так давно, что Юнги уже и не помнил точной даты; он просто в какой-то момент поймал себя на том, что его лисьи глаза ищут в толпе только одну широкую спину и эти невероятные черные ониксовые омуты. Юнги бережно скрывал это чувство, боясь разрушить их дружбу, и даже представить себе не мог, что Чонгук всё это время испытывал к нему абсолютно то же самое, сгорая от желания защитить своего хёна от всего мира. Когда до их официального призыва в армию оставалось ровно пять месяцев, случилось то, чего Юнги боялся больше всего — они наконец признались друг другу. Поначалу Мин был в ужасе, его измученная психозагонами голова взрывалась от мыслей, что эти внезапные отношения перед долгой разлукой только усложнят им жизнь и сделают финал болезненным. Он искренне верил, что со своим подорванным здоровьем, вечной худобой и нестабильной психикой станет для Чонгука лишь обузой, тяжелым балластом, который потянет младшего на дно. Юнги изводил себя вопросами о том, имеет ли он вообще право быть счастливым и любимым, когда внутри у него перманентный хаос. Но Чонгук разрушил все эти глупые, выстроенные защитные барьеры с поразительным, упрямым изяществом. Вместо того чтобы отдалиться, эти пять месяцев до службы сблизили их так сильно, как никто из них не мог даже спрогнозировать. В один из особенно тяжелых вечеров, когда Юнги снова загнался в угол собственной студии, Чонгук просто молча пришел, заставил его выключить аппаратуру и увел в спальню. Он мягко навалил старшего на кровать, перекрывая своим крупным, сильным телом любой путь к отступлению, и накрыл его собой, словно самым надежным, непробиваемым щитом. Чонгук не позволял ему говорить те гадости, которые Юнги сам о себе придумывал. Младший запускал большие ладони под просторную домашнюю футболку Юнги, медленно, успокаивающе поглаживая его худые, бледные бока, согревая своей кожей. Он утыкался носом в шею Юнги, щекоча дыханием, и без конца шептал прямо в бледную кожу: «Я люблю тебя. Люблю тебя до беспамятства, слышишь? Ты самый лучший, самый нужный мне хён». И Юнги, который еще минуту назад задыхался от собственной паники и чувства вины, под этими тяжелыми, теплыми объятиями и искренними словами снова начинал дышать, чувствуя, как из головы уходит весь мусор. Благодаря Чонгуку он впервые за долгие годы начал понемногу набирать вес, возвращая здоровый румянец, и учился заново любить свое отражение в зеркале. — Менеджеры зовут на выход, через две минуты бэкстейдж перекрывают, — негромкий голос стаффа у двери заставил их синхронно вздрогнуть. Юнги мгновенно подобрался, его лицо снова приняло привычное, спокойное выражение, а лисьи глаза сузились, возвращая контроль над эмоциями. Чонгук за секунду отступил на шаг назад, его лицо озарила привычная, яркая улыбка, предназначенная для камер и окружающих. Они вышли из укрытия порознь, как делали это всегда, мастерски разыгрывая перед стаффом и другими участниками группы привычную карту «просто коллег и хороших друзей». Концерт прошел на одном дыхании — стадион ревел, взрываясь тысячами огней, и Юнги честно выложился на все сто процентов. Он читал свой рэп со всей страстью, двигался синхронно с остальными, а когда нужно было — держался чуть позади, уступая центр Чимину и Тэхёну. Со стороны никто и никогда не смог бы догадаться, какая буря бушует внутри этого невысокого, хмурого парня. Чонгук со сцены периодически бросал на него мимолетные, понятные только им двоим взгляды, подмигивая в те моменты, когда Юнги передавал ему микрофон на переходах. Они были единым целым, но этот секрет принадлежал пока только им. Как только отгремели финальные аккорды и мемберы, тяжело дыша и обливаясь потом, повалили со сцены вглубь коридоров, Юнги незаметно отделился от общей группы. Вместо того чтобы пойти в общую гримерку, где сейчас будет шумно, он свернул в технический коридор для персонала, зная, что там сейчас никого нет. Шаги за спиной раздались почти сразу — Чонгук следовал за ним, словно тень, идеально считывая каждый намек. Младший аккуратно толкнул плечом неприметную дверь в подсобное помещение, увлекая Юнги за собой внутрь и тихо щелкая замком. В тесной, полутемной комнате среди коробок с мерчем и кабелями они наконец-то сбросили все маски. Чонгук мгновенно прижал Юнги спиной к прохладной стене, тяжело дыша после двухчасового марафона, и его черные ониксовые глаза в темноте казались абсолютно бездонными. Юнги не стал отстраняться — он сам судорожно ухватился пальцами за влажную от пота ткань концертной толстовки Чонгука, притягивая его к себе. В следующую секунду их губы встретились в отчаянном, страстном и невероятно глубоком поцелуе, в который они вкладывали всю ту любовь и напряжение, что приходилось скрывать под прицелом тысяч камер. Чонгук целовал своего милого хёна жадно, собственнически, укрывая его от всего мира в этих надежных, темных стенах, где Мин Юнги мог быть настоящим. ------------------------------