Все, что он не успел сказать
9 июля 2026 г., 19:00
– Привет, кэп, – хрипловатый голос Фалько Грайса прозвучал инородно в тишине квартиры. С годами, проведенными в мирной Марлии, прозвище «кэп» никуда не делось, словно корнями приросло к Леви.
В прихожей квартиры на первом этаже министерского дома Фалько по обыкновению стянул ботинки носком и аккуратно поставил их на край придверного коврика. Он тихо ступал по дощатому полу вглубь квартиры, боясь потревожить, хотя тревожить уже было некого. Прошел в гостиную, залитую закатным солнцем, быстрым взглядом окинул кухню, часть которой виднелась из открытой двери. Леви никогда не закрывал двери, пока жил здесь. Так и сейчас – двери в кухню и небольшую спальню, которая вмещала лишь кровать, тумбочку и напольный торшер, были настежь открыты, позволяя воздуху гулять. К книжному шкафу была приставлена пара костылей, а на газовой плите стоял наполненный водой чайник. Каждая вещь располагалась так, как будто их хозяин просто ненадолго вышел на прогулку. Увы, эта прогулка не подразумевала возвращения.
Фалько остановился посреди комнаты. Его не покидало странное неприятное чувство, то самое, когда находишься в доме, хозяина которого уже нет, но ощущение, что за тобой наблюдают зудит где-то в темечке. Габи приехать не смогла, сослалась на загруженность на работе, но Фалько прекрасно знал, что она просто не хотела видеть пустую квартиру. Армин тоже не решился подняться, ждал его на подъездной дороге в автомобиле. Ничего удивительного, у каждого свои страхи.
Квартира за месяц без хозяина почти не изменилась, даже пыль, с которой Леви маниакально боролся всю жизнь, не скопилась. Разве что запах стал иным. Раньше здесь всегда пахло мылом, подвыветревшейся хлоркой и мятой, которую Леви регулярно покупал неподалеку, а сейчас все пропахло чем-то неуловимо старческим, чего при жизни капитана и в помине не было. Скорее всего так пахла мебель, которая досталась лишившимся дома гражданам от нового Министерства в довесок к ваучерам на товары первой необходимости. Ироничная попытка поддержки на первых порах после Гула. Если включить воображение, то покосившиеся платяные шкафы и комоды, ящики которых открывались через раз, можно было считать антиквариатом, а не полуразвалившимся старьем.
Несмотря на достаточно молодой возраст в последнее время Леви будто рассыпался – выполнял одни и те же механические действия, помогал Армину в Министерстве, иногда Габи просила посидеть его с ребенком. Аккерман хоть и не был прирожденной нянькой, зато был самым ответственным из всех, кого знали Грайсы, что позволяло доверять ему новорожденного сына. Фалько помнил Леви собранным, с прямой спиной, с суровым взглядом исподлобья, от которого шея невольно вжималась в плечи. Воспоминания же о его последних месяцах вызывали тупую ноющую боль. Капитан как никто был достоин яркой жизни, а не разложения в инвалидном кресле десять лет кряду.
Вещей в квартире было немного. Леви Аккерман – аскет до мозга костей – за десяток лет в Марлии так и не обжил квартиру нормально, как бы они с Габи ни пытались в этом помочь. Ни картин, ни безделушек, лишь одна фотография в деревянной рамке на комоде из их путешествия в Хизуру. Он как будто все время готовился съехать в любую минуту и не желал обрастать лишним. Фалько складывал в сумки немногое: несколько выглаженных рубашек, потертый шейный платок, который Леви сентиментально хранил в шкафу, хотя и не носил его последние годы. Все остальное – выцветшие занавески, стоптанные домашние тапки – без сожалений отправлялось в мусорный мешок. Леви бы первый выбросил их, дай ему такую возможность. Вещи есть вещи, сказал бы он, просто хлам.
Со дна ящика, забитого бельем, Фалько выудил жестяную коробку из-под листового чая, встряхнул и, не услышав подозрительных звуков, открыл тугую крышку. Внутри лежала стопка запечатанных пожелтевших конвертов, перевязанных бечевкой. Он захлопнул крышку и поставил коробку на пол, рядом с заполненной наполовину сумкой. Читать чужие письма – плохой тон. Фалько бы точно не хотел, чтобы после его смерти ковырялись в его записях.
Он продолжал методично сортировать вещи почившего капитана на те, что отправятся на их чердак и на те, по которым плачет мусорка. Он то и дело бросал заинтересованные взгляды на жестяную коробочку, но каждый раз одергивал себя.
На кухне вещей оказалось и того меньше. С особым трепетом Фалько упаковал в газеты, которые он взял с избытком, чайный сервиз с синей каймой. Его когда-то подарил Оньянкопон. Каждый раз Леви угощал их чаем, когда они с Габи приходили его проведать. Уложил в сумку остатки еды, посуду, семена для птиц, которые Леви таскал с собой на каждую прогулку. Поразительно, как в нем сочеталась капитанская грубость и почти детская сентиментальность, от которой щемило сердце.
Фалько пару раз обернулся в гостиную, гипнотизируя коробочку с письмами. К черту, возможно, это важно. Самый абсурдный аргумент, которым он оправдывал свой длинный нос, место которому явно не в спрятанной в нижнем белье личной переписке, но все же вновь открыл крышку.
Конверты были запечатаны, но не подписаны – ни адреса, ни имени отправителя, только на каждом, в верхнем углу, одно и то же слово, выведенное знакомым угловатым почерком: «Лора».
Фалько никогда не слышал этого имени. За все годы капитан ни разу не рассказывал о девушке с этим именем. Он поддел ногтем первую печать, ломая сургуч.
вредина Леви Аккерман.
⸻ ✉ ⸻
Лора. Не смог вернуться, как обещал. Эрвин сказал, что скоро экспедиция, и я не могу пропускать тренировки. Фарлан разработал план, так что скоро все закончится. Если все пройдет по плану, у нас будет жилье где-нибудь у стены Мария или, если повезет, у Розы. Это не столица, конечно, но все лучше, чем в нашей дыре. Ты там не вздумай сдохнуть, пока меня нет. У нас тут один придурок чуть не откинулся от дизентерии. Руки не мыл, наверное. Так что мой руки, хотя ты всегда была чистюлей. Держись там. Я же обещал тебя забрать, я всегда выполняю свои обещания. Лекарств я оставил у старьевщицы с запасом, надеюсь, эта старая сука их не продала. Вернусь через пару недель. Максимум через три. Не сдавайся, прошу.
– Твой Л.
⸻ ✉ ⸻
Лора. На кой черт я это пишу? Изабель говорила: если тяжело, нужно написать на бумаге. Говорила, что это помогает. Я тогда только пальцем у виска крутил и отвечал, что она может засунуть свои советы себе в задницу. Но вот сижу и пишу. Идиотизм какой-то. Я вообще не люблю писать письма, да и не умею, бумагу только тратить. Но сейчас видимо нужно. Поделиться мне не с кем, мог бы, наверное, с Эрвином, он бы понял, он оказался неплохим парнем, но он не любит сентименты. Он, видите ли, человечество спасает. А какова теперь моя цель? Видимо, чесать за ним, других вариантов у меня немного. Прости. Старуха старьевщица сказала, что ты умерла неделю назад во сне. На тебя это не похоже, знаешь? Говорит, ты уже кашляла кровью последние дни, не ела ничего. Я опоздал на одну сраную неделю. Фарлан и Изабель тоже умерли. Вы наверное вместе там, да? Их сожрал титан. Это огромное безмозглое чудовище, которое воняет пуще нашей дыры. Иронично, тебя сожрала гниль внизу, а их сожрала гниль наверху. Никуда от нее не денешься получается. Как знал, что нельзя брать их с собой. А они мне все: «Доверься, доверься». Доверился, блядь. И тебе, и им. А теперь один остался. Какая-то чокнутая в очках выразила мне соболезнования, да толку-то от них? Я тут сижу без единой царапины и не понимаю, за каким хером остался. Я не умею молиться, понятия не имею кому. Святым Марии, Розе и Сине? Да класть они хотели на меня и всех, кто под землей живет. Прародителям? Они же все равноправие и угробили. Кому молиться, Лора? Может тебе? Ты же там, наверху все видишь, хоть направишь по правильному пути. Глупость какая. Я хотел показать тебе солнце. Настоящее, а не тот маленький луч. Хотел, чтобы ты вдохнула воздух, от которого не зайдешься кашлем. Я хотел, чтобы ты видела живых птиц, а не их трупы, которые скидывали в щель. Я все это дерьмо был готов пережить ради этого, а теперь не знаю, ради чего жить. Но я постараюсь не сдохнуть, потому что ты же меня за это воскресишь и сама убьешь. Помнишь, как ты врезала мне, когда я в первый раз полез в драку с тремя уродами из полиции и получил ножом под ребра? Ты так орала, аж уши закладывало. Ладно, нужно закругляться. Это полный идиотизм. Спи спокойно, Лора.
– Твой Л.
⸻ ✉ ⸻
Лора. Не спится мне тут наверху. Как-то слишком тихо. До сих пор к этому привыкнуть не могу. Внизу всегда кто-то или орал, или дрался, или кряхтел, подыхая в переулке, а здесь тишина. Сегодня опять вспоминал тебя. Не то чтобы был день, когда я бы этого не делал, но сегодня особенно. Год уже прошел. Быстро тут время летит. Все считают, что я свихнулся на чистоте. Может и свихнулся. Тебе бы не надо было объяснять. Ты эту грязь ненавидела едва ли не сильнее меня. Помню, как ты последний кусок мыла с гуманитарки урвала. Я теперь могу мыться сколько влезет. Воды здесь дохрена – целые реки. Я всю жизнь мечтал об этом. А мечтал, выходит, не о воде, а о том, чтобы ты в ней руки наконец отмыла дочиста и перестала их тереть щеткой до крови. Меня сделали капитаном. Тебе бы понравилось, как они все вытягиваются в струнку, когда я вхожу. Ты бы ржала надо мной в голос, наверное, прямо при них. Ты же всегда хохотала, когда мне было не до смеха. Я скучаю, Лора. Спи спокойно.– Твой Л.
⸻ ✉ ⸻
Лора. Мне дали отряд. Таскаются теперь за мной как котята. Классная из меня наседка, ничего не скажешь. Они еще видят во всем этом романтику, не понимая, что за стенами сущий ад. Странное это дело – отвечать за чужие жизни, когда со своей-то управиться не сумел. Но они потешные. Оруо бы только язык укоротить, болтает много. Им бы с Петрой сойтись, спелись бы, она тоже щебечет без умолку. Кажется, она в меня влюбилась. Смотрит на меня как на героя, хотя какой из меня герой? Герой сказки о проебанных жизнях близких разве что. Не бесись там только. Я никого не ищу, мне и без девушек нормально живется. Они все отличные солдаты. Лучшие. За такую спину я спокоен. Передавай там привет Фарлану, Изабель и, если кого из разведки встретишь, им тоже передай. И маме. Спи спокойно.
– Твой Л.
⸻ ✉ ⸻
Лора. Давно я не писал тебе. Я опять опоздал. Я всегда опаздываю. Их больше нет. Отряда. Даже той влюбленной дурочки больше нет. Эрвин уже притащил мне каких-то сопляков, отряд мой новый, говорит. Совсем еще зеленые, едва из-под маминой юбки вылезли, а их уже на убой отправляют. С этих глаз не спущу, еще не хватало опять мертвые тела собирать. Я так устал, Лора. Ты раньше говорила, что я много ругаюсь. Теперь я, кажется, ругаюсь еще больше. Хорошо, что ты не слышишь. Как будто все дерьмо мира решило свалиться на наши головы: эти разумные твари, разгневанное правительство, проебы по всем фронтам. Прости, я постараюсь сквернословить меньше, но не обещаю. Мне плохо без тебя. Спи спокойно.
– Твой Л.
⸻ ✉ ⸻
Лора. Кажется, мои письма больше похожи на некролог. Каждое письмо о чьей-то смерти, я их уже даже перестал считать. Эрвин мертв. Я сам решил, кому жить – ему или мальчишке Армину. До сих пор не понимаю, правильный ли сделал выбор. Эрвин всю жизнь шел к одной цели, и сейчас, наверное, он заслужил отдых. Теперь почти никого не осталось из тех, кого я знал в начале, только я да Ханджи. Это та чокнутая, которая помешана на титанах. Кстати, она теперь командир Разведкорпуса, точнее того, что от него осталось. Она спросила меня однажды, почему я не ищу кого-то для отношений. Не для семьи, конечно, но хотя бы для постоянного… ну сама понимаешь. Я даже не знал, что ответить. Долго еще думал об этом, но так ответа и не нашел. Хорошо, наверное, чтобы был кто-то, к кому можно было возвращаться, заботиться о ком-то, потом пеленки эти. Этот маленький спиногрыз бы орал постоянно. Все же дети постоянно плачут? Почем тебе-то знать? Хотя, я думаю, ты бы стала хорошей матерью. Знаю, знаю, что не должна моя жизнь заканчиваться, и ты не эгоистка – это я тоже знаю. Но не хочу я никого, кроме тебя. Я, получается, однолюб. Иронично, учитывая, какая я сволочь. Мог бы уже в кого-нибудь влюбиться, наверное… Святые Стены, какой идиотизм. Спи спокойно, Лора.
– Твой Л.
⸻ ✉ ⸻
Лора. Понятия не имею, как ты разберешь это письмо. Я еле вывожу буквы, разбирай как хочешь. Давно я не писал, времени все не было. Прости, если ждала. Закончилась война. Не спрашивай – как оно? Я пока и сам не понял. Половины тех, кого я знал уже нет. Мира, за который мы дрались, тоже как-то не видно. Так много всего произошло, что я даже не знаю, с чего начать. Да и не к чему это, наверное. Расскажу при встрече, если ты проморгала этот спектакль. Я живу недалеко от моря. Да, то самое, о котором все бредили. Но знаешь, ничего необычного. Море – это просто огромное озеро, только еще и вода соленая. Ты бы, наверно, впечатлилась. Тебе всегда нравилось что-то новое. Хочу спросить тебя одну вещь, глупо это, конечно. Я долго не решался, а теперь чего уж, поздно стесняться. Умирать больно? Не то чтобы я этого боюсь, просто знаешь, я столько раз видел чужую смерть, что, кажется, должен уже все знать об этом. Но это все равно что смотреть, как кто-то ест – суть ясна, но сам сыт не будешь. Я больше не буду писать. Мне иногда кажется, что я своими письмами тебя не отпускаю. Понимаю, что это все глупость. Наверное, умереть – это как вечный сон, и все эти бредни про душу – просто выдумки, чтобы другим умирать было не страшно. Но если ты все-таки смотришь и читаешь, я хочу для тебя свободы. Десять лет уже прошло, пора бы. Так и не сказал тебе. Думал, что успею сказать живой, но ты и без слов это знала. Знала ведь? Я люблю тебя. До встречи. P.S. Надеюсь, когда мы встретимся, я буду стоять на своих двоих, потому что призрак-калека – это слишком.
– Твой Леви
⸻ ✉ ⸻
Фалько невольно всхлипнул, стыдливо вытирая глаза кулаком. Жалости капитан бы не простил, даже будучи мертвым. Стыд за то, что подсмотрел, заглянул туда, где ему было не место, сковал его тело. Стыд вперемешку с всепоглощающей трепетной нежностью, от которой щипало в носу. Фалько еще раз сморгнул, провел ладонью по лицу, пытаясь стереть мученическое выражение. «Дурак ты, Грайс, реветь над чужими письмами» – отчетливо прозвучал в голове голос капитана. Фалько собрал конверты в аккуратную стопку, наскоро перевязал их бечевкой и запихнул во внутренний карман куртки. Спустя полчаса квартира опустела окончательно, и без привычных глазу вещей стала еще сиротливее. Фалько в последний раз обвел взглядом голые стены, распахнутые настежь двери, костыли у книжного шкафа, которые он так и не взял. Пусть остаются. Капитану они больше не нужны, там он точно на своих двоих, да и Фалько они ни к чему. Он на секунду остановился на коврике у входной двери, прикрыл веки и глубоко вдохнул полной грудью. Больше не будет еженедельных чаепитий, больше нет того, кто мог бы дать пропитанный цинизмом, но такой важный жизненный совет, больше не прозвучит привычное «Валите уже, мелюзга». Впервые за все время, что он знал это жилье, дверь оказалась закрыта навсегда. Он торопливо спустился во двор, где у обочины ждала машина Армина, который нервно стучал по рулю пальцами. – Все собрал? – уточнил Армин, когда хлопнула пассажирская дверь, и Фалько сел на соседнее сиденье. – Да, – устало произнес Грайс, незаметно проверяя письма во внутреннем кармане. – Немного там вещей оказалось. – У него никогда не было мании накопительства, – кивнул Армин, выезжая со двора. Фалько отвернулся к окну, провожая ставший родным отстроенный после Гула квартал. Армин вел молча. Обсуждать что-то, связанное с капитаном, не было ни сил, ни желания, но гнетущая тишина, казалось, делала атмосферу еще хуже. – Как Энни? – спросил наконец Фалько, чтобы не молчать. Армин устало улыбнулся. – Лучше. Со вчерашнего дня хоть бульон в ней держится. А до этого… – он покачал головой. – Я думал, ее наизнанку вывернет. Доктор говорит, это пройдет к четвертому месяцу, надо просто перетерпеть. Легко ему говорить. – Зато потом будет кого нянчить, – усмехнулся Фалько, вспоминая первый триместр Габи. – Я бы прочитал тебе лекцию о том, как прекрасно отцовство, но лучше ты испытаешь все на собственной шкуре. Машина свернула на набережную, покидая жилые кварталы. В паре сотен метров от проезжей части морская вода билась о пирс и пришвартованные корабли. Огромное соленое озеро. Ничего необычного. – Армин, – не отводя глаз от стекла, еле слышно произнес Фалько. – Что? – Ты слышал что-нибудь о девушке по имени Лора? Кэп говорил когда-нибудь о ней? – задумчиво спросил Грайс, пересчитывая горящие уличные фонари. Армин нахмурился, не отрывая глаз от дороги. – Нет, не припомню, – Арлерт покосился на Фалько. – А кто это? – Не знаю. Попалось имя в его бумагах. Подумал, может, ты знаешь. – Нет, никогда не слышал, – Армин помолчал, скосив глаза на задумчивого пассажира. – Хотя он вообще про себя мало что рассказывал, особенно то, что было до Разведкорпуса, – он снова взглянул на Фалько, на этот раз задержав взгляд чуть дольше. – А что за бумаги? – Ерунда, старые квитанции, – отмахнулся Фалько. Через десять минут по извилистой ухабистой дороге Грайс бросил Армину: – Высади меня здесь на углу, пожалуйста. – Тебе же дальше. – Предпочту прогуляться перед сном, станешь отцом – поймешь, – усмехнулся Фалько. Армин притормозил у перекрестка, где сходились две узкие улочки, выложенные старым булыжником. Фонарь над перекрестком мигал уже с месяц, стоило бы написать в коммунальную службу. – Спасибо, что помог, – сказал Фалько, выбираясь наружу и забирая две сумки из багажника. – Не за что. Передавай привет Габи. – Армин высунулся из окна машины на полкорпуса. – И, Фалько… ты держись. Я знаю, вы с ним были близки последнее время. – Ага, – Фалько стукнул ладонью по крыше машины. – Береги Энни. Задние фонари машины удалялись, пока совсем не растворились в темноте. Фалько постоял на углу, смотря вслед уезжающему Армину, поднял воротник куртки, кутаясь в него, пытаясь скрыться от сырого ветра, и пошел в противоположную сторону от дома. Кованая калитка скрипнула, пропуская Фалько на старое городское кладбище. Он помнил дорогу так отчетливо, будто похороны были вчера: мимо старых, накренившихся плит, мимо безымянных солдатских крестов, в дальний угол, где были самые свежие захоронения. Леви был бы доволен выбором места в тени вековой сосны, сказал бы сухо: «Ненавижу жариться». Надгробие они выбрали простое серое, без особых изысков. И выгравировано на нем только имя и две даты. Леви всегда подшучивал над похоронными модными веяниями, что у самых мелких людей самые длинные эпитафии. Фалько опустился на колени в сырую траву, достал из кармана складной нож и принялся подкапывать землю у основания плиты. Потом вынул из-за пазухи стопку писем, подержал ее в ладонях в последний раз. Пожелтевшая бумага, полная невысказанной вслух печали и тоски по любимому человеку. – Ну вот, кэп, – проговорил он шепотом, голос предательски дрогнул. – Сам передашь наконец. Фалько уложил письма в наспех выкопанную ямку. Туда, где лежал капитан Леви Аккерман и где, может быть, наконец-то была и она, Лора, девушка из Подземного города, которой он так и не показал настоящее солнце. Засыпал землей, утрамбовал рыхлую землю ладонью и прикрыл опавшей пожелтевшей листвой. Ветер качнул ветви над головой, и они зашелестели, словно кто-то сверху выдохнул с облегчением. Фалько поднялся, отряхнул колени. Постоял еще немного, глядя на серый камень в темноте, и пошел к калитке, оставляя за спиной гранитную плиту и неотправленные письма. На одно больше, чем он нашел в жестяной коробочке из-под чая.
⸻ ✉ ⸻
Спи спокойно, капитан
– Твои Габи и Фалько
