Трус

— Сань, прекрати. — Я сложил руки на груди, пялясь в дырку между сервантом и комодом, где был виден кусок белой стены. Увы, я лишен способности становиться невидимым. У меня зудела щека от твоего взгляда и того тоннеля, который ковыряли въедливые голубые глаза. Ты склонился к моему лицо, обжег дыханием, тяжёлыми ладонями упал на плечи и с ловкостью джигита оседлал колени. Я лишь уповал на то, что братья слишком заняты своими плавчихами, чтобы решить проведать нас. Сашка, мы же бы не отмылись от всей этой грязи. — Ты же скучаешь по мне. — Ты игриво приподнял брови, накрениваясь надо мной. Да, я очень по тебе скучал. Но не скажу об этом. Давать тебе ложные надежды — мучить нас обоих. Я интуитивно отклонился назад, вжимая голову в шею, а шею в диванную подушку. — Скучаешь по моим рукам, глазам, — А ты все не уймёшься... Я тоже виноват перед тобой. Напаскудил, как кобель, а потом дал заднюю. Я виноват и только поэтому позволяю из раза в раз делать тебе это. Ты дышишь мне в ухо, мокро, холодно. Я хочу закурить, а еще сильнее — побиться головой о стену. — губам... Мне так хочется тебя ударить, вразумить и в то же время я снова хочу с тобой под одеяло. Я тряпку, трус, если не могу сделать ничего из этого. — Ты ведешь себя, как последняя портовая блядь. — Ты стал крепче. До армии ты был жутко тощим и мелким пацаном (которого я очень любил). Что да блялские мысли на пьяную голову. Должного эффекта слова не произвели. Ты не вспомнил, что недавно жениться собирался, что тебя менты разыскивают и, из проблем более насущных, тебе очень хочется спустить с меня брюки, а по коридору ходит Космос. У тебя горят щеки, как при скарлатине. В темноте я вижу только безумные пьяные глаза со злорадством паскудного ребёнка. — Только не говори, что тебе не нравится. — Не нравится. — Мне не нравится смотреть на то, как ты унижаешься из раза в раз. Наверное, ещё ближайшие лет десять мне стоит опасаться находиться с тобой тет-а-тет. Я отвернулся в сторону, из окна дует ветер, а там где лежат твои руки, тело вспотело. Мне зябко с тобой. — Кончай бухать. — Я и не знал, что умею так противно разговаривать. Слишком ядовитый, слишком злой. — Надо же... — Ты делаешь наивно-невинное лицо, от которого в желудке еда начала крутиться в другую сторону. — А я думал, ты главной потребитель крашенных в блонд шлюх ... — Ты облизнул нижнюю губу и чуть не лишился языка. Я крепко приложит тебе по лицу. Не трогай Тому. Это не позволено даже тебе, особенно тебе. Наверное, даже было бы лучше для нас обоих, если бы в этот вечер ты остался без языка. И все же наша неустойчивая, ненавидящая меня конструкция завалилась на бок. Снова бить будет неудобно. Разве что лбом по лбу заехать. Я к этому очень близок. Зелёная вена под глазом особенно сильно проступила на небритом, откровенно враждебном лице. — Больной ублюдок. — Я снова ударил тебя, чтобы вылезти. Было бытко холодно и одновременно с тем, я весь мокрый. Ты какое-то время просто лежал без движения, потом сел, свесил ноги с дивана, поставил руки на колени и спрятал лицо в ладонях. И вот он, мой шанс снова уйти и ничего не сделать. Но я не могу, я слишком слаб для этого действия. Слишком беспомощен, слишком немощен. Была бы только возможность плюнуть самому себе в рожу. Нам обоим я несу только горечь и боль. Ты плачешь, я это вижу, я это слышу. — За что ты так со мной? Что я тебя сделал? — Ты спрашиваешь меня, но я не могу дать ответа. Я и сам не знаю, почему так случилось. Когда-то давно я дал тебе слово, что буду защищать тебя, пока мое сердце бьётся. За нарушение слова, семейный герб рыцаря разрубали на три части. Но я не рыцарь и никогда им не был. И все же я продолжаю защищать тебя, только не от детских выдумок, а от нас самих. — Оглянись, Сань. Мы двое взрослых дядек, у нас должны быть жены и дети, а не сказки на ночь. — Ты меня не слушаешь, а я не могу уйти, оставив тебя одного. Я очень сильно и непоправимо тебя люблю, и только поэтому так с тобой поступаю. Хоть кто-то из нас должен мыслить трезво. Это я должен был уйти в армию, желательно, погибнуть где-нибудь в Афгане, а ты бы женился на Ленке, нарожал детей и забыл бы меня. Но ты здесь, хоть и сержант, хоть и с медалями, но ты плачешь, а я стою перед тобой на коленях и глажу твой загривок. И мы оба знаем, что выйдем за эту дверь так ничего и не решив. И все повторится заново. Прошло столько лет, а мы все еще больны. Ничего не забыто и ничего не стерто. Я привязан к тебе. И дело не в общем ОПГ, наваре или даже Космосе с Пчелой. Я не могу сбежать конкретно от тебя. Недавно я поймал себя на мысли, что начал бы пить, если ты вдруг решил бы забыть о нас навсегда. Трусливо? — да. Эгоистично? — тоже да. Заслуживаю ли я пули в лоб? — и тут да. Я не могу тебе ответить, но и не могу перестать хотеть твоих попыток. Я не люблю Тому точно также, как ты не любишь Олю. Мы морочим головы двум прекрасным девушкам. Я даже рад, что у меня так и не появилось детей. У Томы есть шанс понять, что со мной что-то не так и просто уйти. Я не очерствел, не забыл, не разлюбил. Я такой же мальчик, глупый и больной, желающий только под одеяло к тебе. Сашка... Если бы все могло сложиться по-другому. Если бы ты не был, а была шальная девчонка с голубыми глазами, я бы не задумываясь потянул тебя в ЗАГС. Черт со всем вместе взятым, я уверен, что ты поступил бы также, будь я Лерой. Прости меня. Однажды я сломаюсь, но, может быть, не так, как тебе хотелось бы. Я пущу себе пулю в висок и братки поставят над мной кусок гранита в позолоте. Прости. Простите меня, Мой принц. Ваш рыцарь оказался полнейшим трусом.