Разбор полетов

Еще никогда Паша так не хотел стать невидимым, как в момент, когда увидел отца, заходящего в полицейский участок. Как Паша вообще там оказался? Всё просто: решил покататься на папиной машине, не справился с управлением и врезался в столб. Знаю, звучит тупо, но это, к сожалению, правда. От одного взгляда первопрестольной подросток почувствовал, как,едва успевший покинуть его, страх вновь сдавливает грудь. Миша, глазами пообещав сыну мучительной «смерти», скрылся с полицейским за дверью кабинета. Паша невольно вжался спиной в стену, пытаясь успокоить свое бешеное сердцебиение. Прошёл почти час, прежде чем Московский — старший наконец вновь появился в коридоре, где сидел московенок. Младший неосознанно вжал голову в плечи, стараясь стать как можно меньше. — Ну, Михаил Юрьевич, — заговорил полицейский, с которым столица беседовал в кабинете, — вопрос разрешен. Забирайте своего пацана, надеюсь, больше такого не повторится. — Не переживайте, Антон Сергеевич, это первый и последний такой инцидент, — сдержанно ответил Миша, положив руку на плечо сына и с силой сжав его. Паша невольно задумался: какова вероятность того, что он сможет вырваться и убежать, и сколько он сможет прожить с оторванной рукой? — Ну, тогда не смею вас задерживать, хорошего вечера, Михаил Юрьевич. — Вам тоже, Антон Сергеевич, извините за беспокойство. — Да не стоит, вашей вины здесь нет. — В любом случае, спасибо за вашу работу, до свидания. После этих слов Миша, так и не отпустив плечо сына, решительно направился к выходу из участка, младший едва поспевал за его быстрой ходьбой, мысленно уже представляя предстоящий разговор и прикидывая, насколько сильно ему попадёт. Улица встретила нашу семейку прохладой и свежестью, летние ночи в Москве всегда были прекрасны, но, к сожалению, юному Подольску сейчас было далеко не до этих прекрас. Он чувствовал себя так, будто его ведут на эшафот. Страх, подобно петле на шее, затруднял дыхание. Поглощённый своими мыслями, Паша даже не заметил, что Миша неожиданно остановился и чуть не упал вперёд, но рука первопрестольной на плече не позволила его лицу встретиться с землёй. Подольск замер в напряжении, зачем отец остановился? Старший медленно развернул сына к себе, положив теперь обе руки на плечи мальчика, тот опасливо поднял взгляд на Москву. - Как ты? — спросил первопрестольная, и в его холодном и недовольном голосе Паша почувствовал тревогу и беспокойство. — Нормально, — коротко ответил он, пряча взгляд в этот раз уже не от страха, а от стыда, что заставил отца волноваться. — Травмы? Мальчик пару секунд молчал, прежде чем вновь робко поднять взгляд и аккуратно отодвинуть пшеничные волосы, открывая царапину на лбу. Миша тут же схватил сына за подбородок, заставляя того задрать голову вверх, и внимательно осмотрел рану. — Идиот, — сквозь зубы процедил он, заставляя Пашу внутренне сжаться, — еще что-то есть? — Спиной ударился, но ничего смертельного... Миша тяжело вздохнул и прикрыл глаза, Подольск мысленно приготовился к гневной тираде, хотя и был удивлён, что отец готов вот так взорваться прям на улице, обычно их разговоры проходили за закрытой дверью. Но тут произошло то, чего Паша никак не мог ожидать: Миша молча притянул его к себе и крепко обнял. Мальчик так и замер в его объятиях, чувствуя, как в горле образуется ком, его плечи вдруг мелко задрожали, а глаза начало щипать от непролитых слёз, кажется, шок от аварии наконец прошёл, оставляя место ужасу, только сейчас Подольск начал осознавать, что произошло два часа назад. Он медленно уткнулся в плечо отца и тихо разрыдался, выплёскивая всё, что он пережил за этот день. Они стояли так всего пару минут, но этого было достаточно для того, чтобы Паша почувствовал себя немного лучше. Объятия прервались так же неожиданно, как и начались, Москва просто отодвинул сына от себя за плечи. — Поехали, — сказал он. — Куда? — В больницу, — хмыкнул старший, Подольск просто кивнул, и они молча направились к машине, сев в неё, они поехали в ближайшую больницу, где, спустя почти три часа осмотров, МРТ, рентгена и прочего, узнали, что никаких серьёзных травм у московенка нет. Лишь пара синяков и мелких ссадин, обработав их, наша семейка поехала домой. По мере приближения к Москва-Сити Паша чувствовал, как в груди нарастает тревога, всю дорогу в салоне витало напряжение, а нарушить давящую тишину Подольск не решался, он в принципе старался не привлекать к себе внимания, тихонечко сидел, глядя в окно и стараясь дышать через раз. Спустя двадцать минут психологического хоррора столица наконец припарковала машину у Москва-Сити, и наши Московские, выйдя из авто, направились к квартире (апартаментам) первопрестольной, путь к ним прошел в абсолютном молчании, только когда они переступили порог апартаментов, Миша наконец заговорил: — Есть хочешь? — поинтересовался он. — Мне сейчас кусок в горло не полезет, — поникше ответил пацан. — Тогда иди спать, завтра поговорим. — Пап... — тихонько начал Паша, — мне очень жаль... Москва медленно подошёл к сыну и потрепал его по волосам. — Завтра, сейчас иди спать, ты сегодня сильно устал. Подольск хотел бы еще что-то сказать, но ком в горле не позволял ему. — Можно я лягу у тебя? — единственное, что он смог из себя выдавить. Миша удивлённо глянул на сына, но все же кивнул. — Как хочешь. — Спасибо... Спокойной ночи. — И тебе. Павел, развернувшись, направился в ванную, зайдя в комнату, он подошёл к зеркалу и глянул на собственное отражение. Золотистые волосы растрепались и, как показалось Паше, кое-где поседели, ссадина на лбу ярко контрастировала с общей бледностью лица, которое казалось белее бумаги. Надо бы сходить в душ, но, признаться честно, на это не было ни сил, ни желания, поэтому, быстро умыв лицо, Подольск пошёл в спальню к отцу, там он, достав из шкафа чью-то пижаму, вроде Женину, переоделся и рухнул на кровать. Тело будто налилось свинцом, усталость давала о себе знать, но сон никак не шёл, мысли о завтрашнем разговоре с отцом не давали полностью расслабиться и попасть в царство Морфея. Он смог уснуть только в третьем часу ночи. Сон его был чутким и некрепким, и сквозь него он смог услышать, как Миша, стараясь не шуметь, тихонько заходит в спальню и подходит к кровати. Паша чувствовал, как рука отца аккуратно погладила его по волосам, после поправила одеяло, укрывая плечи, а после произошло кое-что неожиданное, папа, наклонившись, мягко поцеловал его, отчего у Подольска сперло дыхание. После чего Москва ещё раз поправил одеяло и так же тихо вышел из комнаты, прикрыв дверь. Паша почувствовал, как в груди разливается тепло, а сон постепенно становится крепче и спокойнее. Время уже перевалило за полдень, когда наш Подольск наконец проснулся, он медленно приоткрыл глаза, пробежался взглядом по комнате, после чего сильнее закутался в одеяло, собираясь вновь провалиться в царство Морфея, но тут неожиданная боль от ссадины на лбу резко заставила его вспомнить о событиях вчерашнего дня, сон как рукой сняло. Паша моментально принял сидячее положение, о чем тут же пожалел, ведь от перепада давления у него потемнело в глазах, проморгавшись, он схватил лежащий на тумбочке телефон, чтобы посмотреть, который час. 13:24. — Черт, — выругался подросток, понимая, что поспать ещё у него не получится. Голова немного кружилась, а тело ломило, но все же он заставил себя встать и выйти из спальни. В первую очередь московенок пошел, конечно же, в ванную, сделав все утренние процедуры и приведя себя в порядок, насколько это вообще было возможно, Паша, стараясь передвигаться как можно тише, поплелся на кухню. В которой обнаружился папа, который, заметив появление сына, отложил телефон, переводя взгляд на Павла. — Доброе утро, хотя уже скорее день, — весьма спокойно приветствовал мальчика Москва, — садись есть. Паша, напряжённый этим спокойствием, смог выжать из себя лишь «доброе» и уселся за стол. Перед ним тут же оказались тарелка с кашей и кружка чая. — Приятного аппетита. — Спасибо. — Доешь - поговорим, — как бы между делом бросил Миша, кладя молоко и масло в холодильник. Паша понял, что есть он уже не хочет: его тошнило от напряжения и нервозности. Кое-как съев эту чертову манку, он влил в себя стакан чая и, глубоко выдохнув и перекрестившись, пошёл в гостиную, где его уже ждал отец. Москва сидел на диване и просто смотрел в одну точку, явно о чем-то серьёзно размышляя, заметив появление сына, он указал на место на диване рядом с собой. — Садись. Подольск подчинился, сев, он потупил взгляд. — Думаю, тебе не стоит объяснять, насколько опрометчивым и опасным был твой поступок, — спустя пару секунд тишины начал Московский — старший, — это было глупо и безрассудно. Паша молча кивнул, все еще смотря в пол. Он прекрасно понимал, что поступил действительно глупо и что его поступок мог привести к ужасным последствиям. — Ты сорвал мне, ты втайне от меня взял мою машину и ездил на ней, не имея водительских прав, — голос Москвы был ровным и спокойным, и это спокойствие было страшнее любого крика, — ты мог серьезно пострадать или даже умереть. — Мы бессмертные, — тихо буркнул Павел, но Миша, впрочем, услышал, и взгляд его стал холоднее и жёстче. — Не думай только о себе, тебе могло так не повести. Ты ехал по московской трассе, на которой в тот момент находилось несколько тысяч машин. Ты мог врезаться в кого-то. Ты мог сделать человека инвалидом или вообще убить! - голос в конце фразы стал громче, но на крик не сорвался. Паша еще сильнее сжался, он не подумал, точнее, не хотел об этом думать. Осознание всей ужасности и идиотизма своего поступка камнем обрушилось на него. Он мог убить человека только из-за своего желания развлечься, боже... — Ты знаешь правила, — спустя пару секунд молчания сказал Миша. У Подольска сердце рухнуло вниз. Правила. В семье Московских была некая система наказаний за проступки. Невовремя выполненный отчёт, частые опоздания и все остальные погрешности по работе, кроме прям серьезных, карались выговором или небольшим урезанием зарплаты, за проступки вне работы следовали лишение карманных денег, домашний арест или дополнительные обязанности: мыть посуду, пылесосить, выкидывать мусор в течение недели или двух, например. Телесные же наказания у Московских были редкостью и применялись лишь в одном случае: если своим поступком московенок ставил в опасность жизнь и здоровье свое или окружающих. Пашин случай как раз попадал в эту категорию. Это его не то чтобы сильно не пугало... Так, ну тут стоит учесть то, что, во-первых, у нашего цыпленка довольно высокий болевой порог, человек горел как-никак, а во-вторых... А во-вторых, Подольск прекрасно понимал одно, он отвык от наказаний. В последний раз отец наказывал его ещё в 90-х, Паша мало чего помнит об этом инциденте, но точно может сказать, что это было больно, во всех смыслах этого слова. Он знал эти ощущения, просто забыл. И теперь, спустя почти тридцать лет ему придётся пройти через это заново, и он не был к этому готов. Но с отцом споры бессмысленны, если он решил что-то сделать, он это сделает.. Рука Москвы, взявшая, его под локоть, вывела Пашу из своих раздумий. — Пап... — только и успел жалобно хныкнуть подросток, прежде чем оказался лежащим поперек отцовских колен. Рука первопрестольной легла на поясницу Подольска, удерживая его в том же положении, и парнишка моментально напрягся под ней, в ожидании первого шлепка. — Расслабься, а то больнее будет, — раздался голос Москвы над головой. — Легче сказать, чем сделать, — сдавленно ответил Паша, без особого упрямства. Миша устало вздохнул и легонько погладил сына по спине, Подольск сначала еще сильнее напрягся, но спустя пару секунд тело его непроизвольно расслабилось от поглаживания. — Паш, — тихо позвал старший, и голос его звучал непривычно, без уверенности и рабочего тона, звучал по-домашнему, что ли, — я хочу, чтобы ты понимал, я наказываю тебя не потому что ты плохой или неправильный, и не с целью причинить тебе боль или унизить, моя цель — дать тебе понять, что ты поступил неправильно, а за свои поступки надо отвечать. Я не обижен на тебя, мы сделаем то, что должны, и всё закончится, мы больше не вернёмся к этому инциденту, хорошо? Паша чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, папа всегда будто чувствовал то, что мучает его, мысль о том, что он разочаровал своего самого близкого человека, который теперь, наверное, думает, какой у него бестолковый сын, не давала Подольску покоя, но эта маленькая речь Миши помогла ему почувствовать себя чуточку лучше. — Я правда не хотел, честно... — прошептал мальчик, голос его слегка дрожал от сдерживаемых эмоций. — Знаю, Паш, — ответил Москва, прекращая поглаживания по спине, — как только мы закончим, всем забудется. С этими словами старший нанес первый шлепок на ягодицы сына, не слишком сильный, но ощутимый. Подольск непроизвольно дёрнулся, скорее от неожиданности, чем от боли. Второй шлепок был уже сильнее, Паша напрягся всем телом и прикусил губу, он знал, это только начало. Миша порол медленно, с расстановкой, делая паузы между ударами, он давал прочувствовать боль от каждого шлепка по отдельности. И подросток был за это очень благодарен, наказание в быстром темпе лично для него было бы гораздо хуже, и аргумент «зато быстрее отмучаешься» не мог его переубедить. Пусть лучше отец дает пару секунд, чтобы боль хоть немного утихла, чем беспрерывно шлёпает, не давая привыкнуть к ощущениям и превращая наказание в пытку. К десятому шлепку Паша заерзал, и Миша решил, что можно начинать диалог: — Ты понимаешь, за что я тебя наказываю? — спросил он, не переставая наносить шлепки. — За то, что взял твою машину без спроса и разбил её, ай! — шипя, ответил Павел. — Паш, плевать я хотел на эту машину, — Подольску кажется, или рука у отца потяжела? — Ты мог пострадать! Ты мог навредить другим! Мальчик почувствовал, как глаза вновь защипало от слёз, чувство вины грозилось поглотить его с головой, а лицо от стыда горело, наверное, сильнее, чем задница от шлепков. - Я правда не хотел...- дрожащим от эмоций голосом ответил он. - Я понимаю, Паш, я прекрасно понимаю, что у тебя ее было плохого умысла, но это не отменяет того факта, что ты это сделал. Шлепки участились, но Миша не борщил, у него не было цели навредить или причинить слишком сильную боль сыну, он вообще считал, что авария, в которую попал этот оболтус у,же была для него неплохим наказанием, поэтому смысла жестить сейчас не было. Спустя ещё дюжину шлепков Подольск начал уже брыкаться, но Москве это в прочем не сильно мешало.Младший чувствовал, как слёзы, которые он так отчаянно пытался сдержать, брызнули из глаз, он уткнулся лицом в сгиб локтя, стараясь подавить всхлипы и рыдания,рвущиеся наружу. - Зачем? - Что? - сквозь тихие рыдания спросил Паша - Зачем ты это сделал? - Я.. Я просто хотел развеяться, отдохнуть... - Для этого обязательно было брать мою машину? Мальчик от этого вопроса зарыдал уже в голос, было ужасно осознавать весь идиотизм своих действий, которые могли стоить кому-то жизни. Миша почувствовал, как его сердце сжалось при взгляде на трясущиеся тело сына. Да, он возможно не лучший отец, но он не монстр, и смотреть на страдания сына, причиной которых он был, ему было больно. Но сейчас ему надо было донести до своего любимого ребёнка, что любой его поступок будет иметь последствия, порой не самые приятные. Поэтому, взяв себя в руки, он, залезши двумя пальцами под резинку пижамных штанов сына, одним рывком стянул их до лодыжек. Дернувшийся от неожиданности , Паша едва не встретился лицом с полом, благо мишина рука успела подхватить его и вернуть в прежнее положение. - Спокойно - хмыкнул первопрестольная. - Прости, просто очень неожиданно...- ответил, забывший от шока о своих эмоциях и слезах,Паша . Старший на это усмехнулся, в общем безрадостно, и вновь начал методично наносить шлепки, покрывая ими всю площадь ягодиц московенка. Бедра и сидячие места он не трогал, и Подольска это больше пугало, чем радовало. Москва нанес ещё с десять шлепков, прежде чем неожиданно остановился. - Паш, мне надо кое-что взять, встань пожалуйста. Младший почувствовал как внутри что-то оборвалось. Орудия. Нет, он конечно понимал, что одной рукой отец вряд ли ограничится, но надежда, как говорится, умирает последней. Оставалось только послушаться : встать и молчаливо ждать своей участи, гадая что же именно отец хочет использовать.Оперевшись руками об сиденье дивана, Подольск медленно поднял сначала торс, потом,подтянув колени,принял сидячие положение и наконец встал на ноги. Миша встал за ним, окинув сына проницательным взглядом, от которого Паше захотелось провалиться под землю. Заплаканное лицо, стянутые штаны, (спасибо что трусы на месте) и мокрая от пота футболка - все этого в сочетание придавало ему, как Подольск сам думал, достаточно жалкий вид. Москва вдруг поднес руку к щеке сына и стёр с неё стекающую слезу. Младшему от этого жеста захотелось зареветь еще сильнее, нижняя губа его мелко задрожала. Отец потрепал его по взъерошенным волосам и, развернувшись, покинул комнату. А Паша остался в непонятках, что ему делать. В угол идти сказано не было, оставалось, получается, только стоять и ждать. Впрочем ждать ему пришлось недолго, не прошло и двух минут, как Москва вернулся в комнату, держа в руках... щётку. Обычную квадратную деревянную щетку, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которой Паша ни разу не видел, чтобы кто-то пользовался. Неприятная дрожь пробежала по телу. Несмотря на то что щётка являлась по сути самым щадящим орудием для наказания, боль от ударов её была в несколько раз сильнее чем от шлепков рукой. Но, впрочем, всяко лучше ремня или розги. Заметив взгляд сына, бегающий между его лицом и щёткой в руке, Миша, вздохнув, начал: -15 ударов, Паш, и мы забудем об этом. Подольск, сдержав всхлип, кивнул. Он устал, ему было стыдно, больно, обидно от всей это ситуации, ему просто хотелось лечь спать и не просыпаться ближайшие 15 часов, а еще больше хотелось обнять отца и разрыдаться, уткнувшись ему в плечо. Но такой возможности сейчас нет и вряд ли предвидеться в ближайшее время. Остаётся только добровольно принять оставшуюся часть наказания, дабы ещё сильнее не усугубить свое положение сопротивлением. Москва вновь опустился на диван и похлопал себя по колену, Паша, хотевший, чтобы это все просто наконец закончилось, послушно улегся животом вниз. Рука первопрестольной вновь легла ему на поясницу, фиксируя младшего в одном положении. —Готов? — раздалось сверху. —Мгм —сдавленно ответил мальчик, прикусывая нижнюю губу, в ожидании боли. Первый удар заставил Подольска дёрнуться, уже пострадавшая кожа была очень чувствительной, поэтому и боль от шлепка казалась невероятной. — Ты больше никогда не возьмёшь мою машину без спроса, даже после того как получишь права — начал лекцию старший, нанося второй удар. — Ау, не возьму, честно! всхлипнул Паша, уткнулся лицом в диван, чувствуя как слезы начинают течь с новой силой. —Ты никогда не будешь пренебрегать своими или чужими жизнью и здоровьем ради развлечений! — последующие три удара пришлись на бедра, и младший взвыл от боли, прошибшей все тело. —А-ай, не буду! Никогда так больше не буду! Прости пожалуйста! —Если подобная ситуация ещё раз повторится, я тебе обещаю, ты сидеть не сможешь неделю, а из дома в одиночку выйдешь дай Бог через месяц — голос старшего был холодным и строгим, но Паша сквозь пелену слез, головную боль и собственные всхлипы, слышал, чувствовал в нем страх, страх за него. И это причиняло боль сильнее ,чем порка. Папе не плевать, он боится за него, он переживает, он наказывает, не потому что просто недолюбливает сына и хочет причинить ему боль, нет, он просто не хочет, чтобы подобная ситуация повторилась и младший вновь был в опасности. Эмоциональная, напряжённость и физическая боль кажется выжали из Подольска все силы, он просто лежал на коленях отца,вздрагивая и коротко вскрикивая от каждого шлепка. Миша, заметив это, решил дать сыну небольшой перерыв. —Паш, расскажи мне, что ты понял сегодня - попросил он, делая паузу между ударами. Младшему понадобилось пару минут, чтобы понять, что у него спрашивают и сформулировать ответ, Москва не торопил, спокойно ждал, поглаживая мальчика по спине. —Я-я больше никогда не буду так делать, не буду брать твою машину и подвергать чужую жизнь опасности ради развлечения,- сквозь всхлипы ответил он. — Молодец, — похвалил старший, - осталось совсем немного, мы почти закончили. —Пап... Пожалуйста. — Три шлепка, Паш, и все закончится. —Я не выдержу... — Выдержишь, малыш, ты сильный. От этого нежного прозвища у Подольска защемило сердце, как же давно он слышал такого их уст отца. — Быстро... Пожалуйста.. — Хорошо, ты готов? Паша не то чтобы был готов, но всё же кивнул. Последние три удара были нанесены подряд, без пауз и были наверно самыми сильными и болезненными за всю порку. Младший вскрикнул уже охрипшим голосом, чувствуя как резкая боль и жар от ударов растекается по телу. После того как все закончилось, старший вернул штаны на законное место, пока мальчик просто обмяк на коленях отца, рыдая в голос. Спустя пару минут младший почувствовал, как рука отца легла ему под грудь и аккуратно приподняла, после Москва буквально вылез из под него, встал с дивана и вышел из комнаты. И тут Пашу, думающего, что он почти успокоился, окончательно прорвало, и он разрыдался с новой силой. Мысль о том, что папа наверное так им разочарован, что не хочет даже видеть его после наказания была невыносима и причиняла боль сильнее любой другой, гореть не так больно было. Поглощённый горечью , Подольск не слышал ни приближающихся шагов, ни шелест одежы когда Москва опустился на корточки рядом с ним, и поэтому вздрогнул всем телом, когда рука первопрестольной легла ему на плечо. Вскинувшись, он повернул голову и увидел отца, держащего в руке стакан воды. На губах столицы полуулыбка, не насмешка, которой так боялся Паша, а именно улыбка, уставшая, вымученная, но искренняя. - Поднимайся - сказал Миша,и голос его звучал спокойно и тепло? Подольск, от удивления забывший о своей истерике, морщаясь от боли при каждом неосторожном движении, принял сидячее положение. Дрожащей рукой он принял от отца стакан и в два глотка осушил его. Холодная вода всегда была беспроигрышным вариантом помочь человеку успокоиться, дрожь в теле вскоре прекратилась, слезы стали реже, а рыдания сменились тихими всхлипами. Москва аккуратно забрал из рук сына опустошённый стакан и поставил его на пол. Подольск молча взглянул на отца, в глазах его отображался целый спектр чувств и эмоций, начиная с обиды, и заканчивая благодарностью. Миша посмотрел в эти глаза, так похожие на его собственные, и почувствовал как сердце вновь защемило. Он видел в них боль, боль причинную им самим. Не зная, что вообще делать в таких ситуациях, Москва просто раскрыл свои руки , это казалось единственным нормальным вариантом. Паша, всхлипнув, рухнул в объятия отца, обвив его шею руками и уткнувшись ему в плечо. Старший аккуратно прижал сына к себе. —Тише, все закончилось, —прошетал Москва, поглаживая младшего по спине, —ты такой молодец, так хорошо выдержал. Мальчик издал сдавленное "мгм", тихо всхлипывая в плечо отца. Москва медленно встал, поднимая сына, после чего опустидся на диван, пристраивая Пашу у себя на коленях так, чтобы контакт ткани с поврежденной кожей был минимальным. Так они и сидели несколько долгих минут, прежде чем тихие всхлипы Подольска стихли, сменяясь шумным дыханием . Миша все это время поглаживал сына по спине, шепча что-то успокаивающее. — Как я теперь буду смотреть им в глаза? — неожиданно спросил Паша охрипшим голосом. — Кому? — Остальным, Дане, Жене, Володе.. Я же старший, я должен был быть для них примером, а я... Москва нахмурился то,что говорил младший ему не нравилось. Вообще, стыд - это не плохо, люди испытывают его только тогда, когда действительно понимают в тяжесть своих поступков. Но Паша одним стыдом и чувством вины не ограничивался, юный Московский занимался уже конкретным самобичеванием.А это плохо. Мальчик должен понимать, что ошибки надо уметь прощать не только другим, но и себе. —Паш, —тихо позвал старший,—посмотри на меня, пожалуйста. Младший, едва заметно вздрогнув от неожиданной просьбы, неохотно поднял на отца заплаканные глаза. Первопрестольная аккуратно взял личико сына ладонями. — Да, ты старший, —начал Миша,— но то, что ты родился раньше не отбирает у тебя права ошибаться. Ты тоже человек, а всем людям свойственно ошибаться, к тому же, ты уже наказан за свой поступок, так что этот вопрос исчерпан. Паша всхлипнул, услышав слова отца, слезы вновь навернулись на глаза, но теперь это было слезы облегчения, папа не злится, Слава те Господи! — И пожалуйста, не думай так много о младших. —Но я же старший... —Старший ребёнок, ребёнок, Паш, ты не обязан всегда вести себя зрело, ты не должен быть взрослым для своих младших, у них для этого есть отец. Оставь это мне. Ком в горле стал больше, слезы душили, но где-то в глубине души чувствовалось тепло. —Я-я правда не обязан постоянно быть надёжным старшим?..—дрожащим голосом спросил Паша. —Конечно, ты все мой мальчик, разве я когда-то ругал тебя за то, что ты был ребёнком? Подольск уже не мог сдержать слез от облегчения, боже, папа все еще любит его и считает своим ребёнком даже не смотря на то, что ему уже почти 300 лет! —Спасибо...— всхлипнул Паша, утыкаясь обратно в плечо Миши. —Не за что, малыш —улыбнулся Москва, чуть сильнее прижимая к себе сына. Спустя пару минут тишины, столица неожиданно предложил: —А пошли чай пить, у меня кажется печенье где-то завалялось, с шоколадом. Младший не смог сдержать улыбки, конечно он знал, что печеньки не просто завалялись, а папа специально купил их для него,знал ведь, что это его любимые. — А пошли! — широко улыбаясь ответил Паша, слезая с отцовских колен. Делать это резко было большой ошибкой, ягодицы тут же отдали тупой болью, заставляя парнишку сморщиться. Миша усмехнулся, вставая с дивана за сыном. - Подушку прихвати, стулья жёсткие. - Ну пап! - возмущенно ответил младший, чувствуя как краснеют щеки, но на душе ему было легко и свободно, впервые за последние несколько дней.