Отражение в жёлтых глазах

      Дождь начался незаметно. Сначала просто моросил, мелкий и назойливый, как осенняя мошкара, которую никак не прихлопнуть. Но к полудню небо окончательно скисло, набрякло серой, свинцовой тяжестью и рухнуло на землю сплошной стеной воды. Капли барабанили по листьям придорожных ив с такой яростью, будто сама природа решила выбить из этого мира всю грязь разом или, наоборот, утопить его в ней.       Тракт, и без того не блещущий ровностью, превратился в реку жидкой глины. Сапоги чавкали при каждом шаге, вязли по щиколотку, а то и глубже, и вытаскивать ноги приходилось с противным, хлюпающим звуком, который раздражал сильнее, чем вой ветра. А ветер был, он завывал в кронах деревьев, трепал мокрые ветви, срывал с них последние листья, ещё не успевшие пожелтеть, и швырял их в лицо путнику, будто в насмешку.       Кийян был слишком молод для ведьмака, если судить по седым личностям, что осели в Каэр Морхене и грели старые кости у камина, попивая настойку из волчьей крови. Но в двадцать два года он уже держал меч так, как иные держат ложку, и чувствовал магию так, как иные чувствуют боль. Школа Волка не зря дала ему право на Большак. Три месяца одиночных переходов, три месяца контрактов, три месяца, когда он каждый день доказывал самому себе, что не зря носит волчий медальон на шее и серебряные пуговицы на плаще.       Он был талантлив. Его Игни могло зажечь сырые дрова, Аард могло отшвырнуть здоровенного мужика к стене. Его чувства улавливали движение любой твари за полверсты.       Но обычные люди не знали этого. Для них ведьмак — это всегда страх.       Кийян привык к этому взгляду. Тому самому, который скользит по его лицу, задерживается на глазах — слишком жёлтых для обычного человека, слишком ярких и хищных. Люди крестились, отводили взгляды, уводили детей с дороги, когда он проходил мимо. Их страх пах кисловато и липко, как пот на ладонях перед смертью. Он чувствовал его даже на расстоянии. И за три месяца одиночной жизни он перестал обращать на это внимание. Почти перестал…       Дорога вела через старый густой лес, где сосны стояли стеной, а берёзы, склоняясь друг к другу, образовывали живые арки, под которыми даже в полдень царил полумрак. Ветви хлестали по лицу, мокрые и холодные, как прикосновение мертвеца. Где-то в глубине ухнула. Кийян машинально коснулся медальона, тот слегка вибрировал - обычная реакция на магию Никакой опасности, просто зверь.       В воздухе пахло прелью, мокрой корой и чем-то ещё — тем особым запахом, который появляется только в ливень, когда земля пьёт воду и отдаёт взамен вековые соки. Кийян любил этот запах, он напоминал ему о тренировочных полянах в Каэр Морхене, о мокрых травах, которые он растирал в ладонях, запоминая каждое прикосновение. Тогда всё было просто…       К вечеру ливень усилился. Вода текла уже не по тракту, она стояла на нём, образуя лужи, больше похожие на мелкие озёра. Кийян сбился со счёта, сколько раз он проваливался в ямы, сколько раз ругался сквозь зубы, проклиная и погоду, и свою дурацкую привычку брать контракты в этой стороне. Но жаловаться было некому. Только лес, ветер и далёкие раскаты грома, которые приближались с каждой минутой.       Он почти добрался до развилки, когда услышал звук. Сначала он принял его за шум ветра, но потом звук повторился, и Кийян замер.       Это был пьяный человеческий хрип.       Он свернул с тракта, не раздумывая. Волк был серым, мокрым и злым. Обычный волк, не оборотень, не чудовище — просто зверь, который хотел есть. Он стоял над человеком, который висел на коряге, вцепившись в неё так, будто она была последней надеждой в его жизни. Человек был пьян, это чувствовалось за версту. Запах перегара перебивал даже запах мокрой земли. Его глаза, мутные и бессмысленные, смотрели куда-то мимо волка, неба, и собственной смерти. Он икал и хрипел.       Кийян не стал доставать меч. Знак, и короткий импульс Силы отправил волка в полёт. Серое тело ударилось о соседнюю сосну, взвизгнуло и, решив, что ведьмак слишком жирная добыча, исчезло в темноте между деревьями.       Кийян подошёл к мужику, наклонился.       — Живой?       Мужик икнул, попытался приподняться, но тело его не слушалось. Он скользил по мокрой коре, цеплялся пальцами за воздух и смотрел на ведьмака. И тут Кийян заметил, что в глазах этого пьяного, жалкого, почти безжизненного человека плескался настоящий ужас. Не тот благодарный страх, с каким крестьяне протягивают монеты, нет…       Тот пятился от Кийяна, хотя уже был прижат к коряге. Его руки дрожали, из горла вырвался не членораздельный звук, а что-то похожее на скулёж.       — Сп-спасибо, ведьмак... — просипел он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он проталкивал их через горло, перекрытое страхом. — Спасибо... век не забуду... Чем обязан-то... чем могу...       Он замолчал, глядя на лицо Кийяна, и вдруг его глаза расширились ещё больше. Он увидел ведьмачьи зрачки — вертикальные, как у кошки, сужающиеся даже в этом сумраке. Увидел бледную, почти мёртвую кожу, на которой не было ни капли загара, будто этот человек никогда не видел солнца. Увидел чёрные прожилки вен, что проступали на шее, спускаясь к ключицам, следы Трав, мутаций, следы того, что этот парень давно перестал быть человеком. Увидел волчий медальон: серебряную голову с оскаленной пастью, что поблёскивала даже в этом сумраке.       — Ты... — выдохнул мужик, и в его голосе послышалось отчаяние. — Ты ведь ведьмак... из Каэр Морхена... настоящий...       Кийян усмехнулся, обнажив зубы, которые на мгновение показались слишком острыми для человеческого рта. Он слышал истории о старых ведьмаках, которые брали в плату не монеты, а судьбу. Право Неожиданности, Закон, который связывал сильнее любого договора. Тот, кто спасает жизнь, имеет право взять то, чего не ждёт. То, что встретит дома, но не думал потерять. Кийян никогда не пробовал. Он брал золото, еду, ночлег… Но сейчас, стоя под этим ливнем, глядя на жалкого, пропитого мужика, который смотрел на него с животным ужасом, он вдруг понял, что хочет нового.       «Отдаст он мне своего пацана, — подумал Кийян, и эта мысль показалась ему настолько правильной, что он почти улыбнулся. — Отведу в Каэр Морхен. Сделаю ведьмаком. Буду его учить, наставлять. Почему бы и нет?»       Он расправил плечи, ветер дёрнул его плащ, бросил в лицо пригоршню холодных капель, гром грохнул где-то совсем рядом, и лес на мгновение осветился белым, болезненным светом. В этом свете тень Кийяна на мокрой земле стала огромной, неестественной, с раздвоенными рогами, которых на самом деле не было. И мужик, увидев это, сжался ещё сильнее.       — Слушай сюда, — сказал Кийян, и голос его прозвучал глубже, чем обычно, с той хрипотцой, которую он специально добавил ради эффекта. Я возьму плату, но не золотом и серебром, а тем, что ты сам не ждёшь, тем, что встретишь дома, когда вернёшься.       Ветер на мгновение стих. Дождь словно задержал дыхание. И Кийян почувствовал, как что-то щёлкнуло между ним и этим мужиком. Нить, сотканная из самого воздуха, времени и судьбы: Закон вступил в силу.       Мужик посмотрел на него, в его глазах мелькнула тень, наверное, трезвость. Он вдруг понял, что только что произошло, понял, что связал себя с этим существом.       — Дома? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Э... ведьмак... ты это... ты понимаешь...       Кийян снисходительно хлопнул его по мокрому плечу. Его перчатка оставила тёмный след на грязной ткани. Мужик вздрогнул от этого прикосновения, как будто его коснулась не рука, а раскалённое железо.       — Да не парься, — усмехнулся Кийян, но усмешка его была той, от которой у нормальных людей мурашки бегут по коже. — Долг чести он и есть долг. Топай, покажи, где живёшь.       Дорога до лачуги заняла меньше времени, чем Кийян ожидал. Она стояла на отшибе, в низине, почти скрытая от глаз разросшейся ольхой. Крыша покосилась, стены почернели от сырости, а труба косилась в сторону так, будто её пытались развернуть против ветра. Когда они вошли внутрь, Кийян поморщился от запаха кислого пива, грязной одежды и запустения. В очаге тлели угли, давая скудный свет и ещё более скудное тепло.       Мужик, не дойдя до лавки, рухнул на неё и через секунду уже посапывал, вытянув ноги в грязных сапогах. Сон свалил его мгновенно или, может, просто алкоголь наконец взял своё, или страх вышиб последние силы.       Кийян остался стоять в центре комнаты, оглядываясь. Убого, но он не обращал внимания. Он ждал. Его сердце билось чуть быстрее обычного впервые за долгое время он чувствовал что-то похожее на волнение.       Дом был тих, только дождь продолжал стучать по крыше, где-то в углу капала вода, скрипнула половица. Кийян повернулся на звук.  Дверь, ведущая во внутреннюю комнату, медленно приоткрылась, с лёгким скрипом, как будто её открывал кто-то очень маленький и очень осторожный. В щель проскользнул слабый свет от углей и тонкая тень. И тогда в проёме показалась девочка лет двенадцати, не больше. Худенькая, как тростинка, в мешковатой рубахе, перетянутой верёвкой, светлые выцветшие волосы с соломенным оттенком были заплетены в небрежную косу, которая торчала вбок, как хвост у испуганного зверька, большие серые глаза смотрели на незнакомца, на его плащ, меч, волчий медальон, тускло поблёскивающий в темноте. Она заметила его глаза.       И в этом взгляде было что-то, что заставило Кийяна на мгновение замешкаться. Он привык к тому, что дети прячутся за юбки матерей, что взрослые крестятся и отводят глаза. Но эта... эта стояла и смотрела в упор, как будто пыталась разглядеть за личиной монстра что-то человеческое. В этот миг его картина — мальчишка, ученик, школа Волка, будущий ведьмак — рассыпалась с громким, издевательским треском, как гнилая кора под ударом молота.       — Это... — начал он, повернувшись к лавке, где посапывал мужик — Это как понимать!?       Кийян снова посмотрел на девчонку. Она перевела взгляд с его медальона на его глаза и спросила:       — Ты Ведьмак?       — Ага, — выдавил Кийян, чувствуя, как внутри него что-то медленно, со скрежетом, рушится.       Она помолчала. Её маленькие пальцы сжали край рубахи. Она сглотнула, Кийян видел, как дрогнуло горло.       — Ты меня убьёшь?       Этот вопрос ударил сильнее, чем волна Игни в грудь. Кийян моргнул.       — Что?       — Папка говорит, что ведьмаки забирают детей, — сказала она, и голос её дрогнул, но только на мгновение. — Увозят в свой замок в горах и делают из них чудовищ. А если не получается убивают. Ты меня убьёшь?       Она смотрела на него. И в её взгляде было столько отчаяния. Кийян вдруг увидел её по-настоящему: маленькую, худую, стоящую на пороге собственной лачуги, которая за всю жизнь не видела ничего страшнее своего пьяного отца, а теперь перед ней стоял ведьмак с мечом, жёлтыми глазами и лицом убийцы.       — Нет, — сказал Кийян, и голос его прозвучал тише, чем он ожидал. — Не убью.       — А что тогда?       — Я... — Он запнулся. — Я сам ещё не знаю.       Она усмехнулась, едва заметно, уголками губ. И в этой усмешке, в этом странном спокойствии было что-то, что заставило Кийяна внутренне сжаться. Он вдруг почувствовал себя... глупо. Мальчишкой, который разбил вдребезги свою любимую игрушку и теперь не знает, что делать с осколками. Плата получена, Закон свершился. И теперь его судьба была связана с этой девчонкой.       Кийян медленно, очень медленно выдохнул. Внутри него, где-то глубоко, закипало что-то тёмное и одновременно нелепое. Господи, да он просто идиот…       Он посмотрел в потолок, где капли дождя проступали сквозь щели, и прошептал одними губами:       — И что мне теперь с ней делать, а?       Вопрос повис в сыром воздухе, пахнущем кислым пивом, нищетой и судьбой. Дождь за окном лил не переставая, девочка смотрела на него. И ни один из них не знал ответа.       Кийян закрыл глаза. И, кажется, впервые за три месяца он понял, что по-настоящему страшно не ночевать в лесу и не встречать чудовищ. Страшно не знать, что делать дальше…