sparks and stars [искры и звезды]

      Когда у тебя на глазах мечта разбивается словно лобовое стекло автобуса от въезда в столб, это очень больно. Но лучше быть живым неудачником, чем мертвой рок-звездой, убеждал Алекс. Ларри так не считал. Сколько музыкантов навсегда были увековечены в сердцах фанатов, которых вспоминают с искренней любовью после того, как они скоропостижно скончались на пике своей популярности? Бесконечное множество. Он хотел остаться в чужой памяти, в этом был весь смысл его жизни. Но он уже перешагнул порог в тридцать шесть лет и не успел вступить в «клуб 27», эта группа была его последним шансом, как, возможно, и других членов группы, за исключением Алекса и Лестата. Его младший брат еще может что-то успеть и придумать со своим талантом. Лестат бессмертен. А у остальных нет столько времени.       В той перестрелке у клуба каждый что-то словил. Кристин — пулю, большинство — истерику, а Лестат поймал глубочайшую депрессию по поводу, о котором не распространялся. Вряд ли он задумался о том, что окружающие его смертны, в отличие от него. А Ларри не мог влезть в его голову и прочитать мысли. Лестат всегда все держал в себе за исключением моментов, когда ворчал и язвил.       ТиСи как-то упомянула, что до такой звездочки, как Лестат, Ларри не дотянуться. Но она, наверное, имела в виду его музыкальное мастерство, а не то, что на обычного гитариста двухсотлетний вампир взглянет разве что с высоты сцены и не опустив подбородка.       Что да таланта — она была права. Потому что Ларри хотел не просто прикоснуться к нему, но и впитать в себя, стать таким же. Хотел, чтобы у него не уходили часы на одну песню, хотел, чтобы звук сразу получался идеальным, метафоры сами лились из него, чтобы он сразу знал, как обратить свою задумку в форму. Чтобы не было бесконечных сомнений в себе и перебора вариантов.       Ларри обожал смотреть, с какой легкостью у Лестата получается сочинять на ходу — идеально подбирать ритм, перебирать струны гитары, будто ласкает ее, слушая звуки, полные удовольствия. Как он закусывает губу, планомерно и искусно подводя слушателей к музыкальному оргазму.       И особая магия получалась, когда он злился. Эмоции дергали внутри какой-то рубильник, и ярость проливалась надрывными композициями, пульсируя скрытой болью, выпущенной микродозами длиной в четыре минуты.       В моменты бешенства он был искренним. И как можно было удержаться от соблазна и не попытаться вывести его из себя во время концерта, своим соло на гитаре заглушив его скрипку? Но затем что-то произошло, и их тандем из скрипки и гитары зазвучал не просто в унисон, они будто были единым целым, а Лестат, неожиданно, после этого концерта не проехался по нему катком унижений в гримерке.       Пьяный же поцелуй на афтепати никак не повлиял на Лестата. Ему будто было все равно. Или это заслуга огромного количества разных веществ, которые он принял. И они же были причиной того, что Ларри решился на этот шаг.       Вот ему и оставалось выводить Лестата из себя с помощью музыки. Потому что музыка — единственное, к чему Лестат был неравнодушен. Ларри ненамеренно взбесил Лестата еще с первой ноты, донесшейся через улицу, в то время, когда они еще не были знакомы, и с тех пор не мог остановиться.       Но теперь все кончено. Их пути с Лестатом разошлись. Больше никаких споров по тональности и темпу, никаких подколов и мисок с кокаином.       Ларри сидел на лавке в парке и кормил голубей булкой от хот-дога и уже думал отправиться играть в переход метро Нью-Йорка, чтобы насобирать мелочь на билет до дома. Он о многом жалел. Жалел о последнем концерте и упущенных возможностях.       Они с Лестатом были лицом к лицу, выкрикивая друг другу строчки дурацкой песни, описывающей, как он говорил, жажду и стыд, желание большего и одновременное высмеивание современного общества и что-то там еще, хрен до последней капли проссышь эту метафору «первого убийства после возвращения к бывшему», не проще ли сказать, что песня о сосании члена? Что в этом стыдного? Между ними была гитара и скрипка, но также статическое напряжение, отдающееся в каждый палец, пробегающий или зажимающий струны. Это был момент, когда их взгляды пересеклись дольше обычного. Но он закончился на последнем аккорде песни.       В короткой паузе, когда Лестат застыл у микрофона, готовясь исполнить балладу, из толпы кто-то крикнул «я хочу тебя!». Легкая ухмылка коснулась губ вокалиста, и он закатил глаза, всем своим видом говоря «я знаю».       Но какой в этом смысл? Какой смысл хотеть того, кто не хочет тебя даже в качестве le petit déjeuner после целой ночи алкоголя и наркотиков? Будто вся эта квинтэссенция экстаза ему пресытилась и в него уже не лезет.       Но в том и дело, что в очень многом нет смысла. Ларри не задавался вопросами, почему стал заниматься музыкой, он просто делал то, что к чему его тянуло. А чем больше тянуло — тем становилось сложнее, больнее, будто душу хотело вытянуть.       Сердце громыхало в груди, вторя ритму, заданному ТиСи, когда он смотрел на Лестата, берущего верхнюю ноту и закрывающего в экстазе от своего голоса глаза.       How could anybody ever love you?       Последнее соло исполнял Лестат, а Ларри не мог отвести от него взгляд, боясь, что он вновь взлетит над сценой, тем самым эпично завершив концерт. Но он этого не сделал. Лестат никогда не стремился оправдать чужие ожидания и ненавидел повторяться. Ему нужно было другое эпичное завершение. И Ларри ринулся вперед, обхватывая его шею. Последний слог «совершенство» был выдохнут в его губы, прежде чем Ларри впился в них поцелуем. Толпа взорвалась вздохами и криками, аплодисментами. У гитариста голова закружилась от этих пары секунд в ожидании, что Лестат тупо столкнет его со сцены за такую наглость, вновь крадя все внимание на себя.       Но Лестат этого не сделал. Ларри вдруг почувствовал его клыки, царапнувшие губы, и в ужасе отстранился сам.       Одно дело — видеть, как вампир кусает других, но другое — испытать на себе.       Реальность влетела в него на всей скорости, вышибая кокаиновый угар, толкнувший его на риск. В одну секунду Ларри подумал, что Лестат его теперь точно убьет. В следующую — вспомнил, что он о них вроде как заботится. Ему нужна группа как минимум для того, чтобы завершить тур. Он не стал бы убивать гитариста.       Ларри метнул взгляд вбок, на своих друзей, но они смеялись и махали толпе, не посчитав его импульсивный поцелуй чем-то из ряда вон выходящим. Они рокеры, они вечно творят какую-то дичь. А Лестат дежурно поклонился публике, изображая, что все было спланировано, развернулся и ушел со сцены.       И когда Лестат позвонил и собрал всю группу для записи альбома, Ларри понял, что возможности больше упускать нельзя. Он будет выкладываться, будет впитывать каждую ноту, потому что она может оказаться последней, каждое слово песни будет вырываться из него с отчаянием, которое поселилось внутри после перестрелки. Это время он хотел навсегда в себя запечатать и пронести в эфемерную вечность, когда его жизнь внезапно оборвется.       Они торчали в студии битый час. Лестату будто не требовался сон, а все присутствующие живые люди невероятно устали. Алекс сказал, что они сегодня уже ничего не выдадут хорошего и им нужно поспать. Лестат закатил глаза и махнул рукой «делайте, что хотите». Он буквально потерял счет времени в своей гиперфиксации на идее альбома.       — Если ты лучше объяснишь, чего ты от нас хочешь, мы тебе это дадим, — сказал Ларри, который уже пару часов сдерживался, чтобы не начать огрызаться на каждое «заново». Ему не хотелось проебать этот последний шанс. После записи альбома их пути разойдутся. Возможно, они получат известность, которую хотят, и смогут продолжать, но Лестата уже с ними не будет — для общественности он должен оставаться мертвым.       — Попробуй проявить фантазию и удивить меня.       Алекс оглянулся на брата в дверях, после чего вздохнул и вышел из студии вслед за ТиСи и Саламандером. Ларри потихоньку начал закипать.       — Когда я проявляю фантазию, ты бракуешь каждую мою идею. Что бы я ни предлагал, все мое звучание для тебя не подходит, все мои идеи летят в мусорку.       — Потому что это мой альбом. Мои песни. Речь обо мне и моем опыте.       — И никогда ни о ком из нас, хотя без нас ничего бы этого не было. Никогда не обо мне.       У Лестата сейчас напрашивалась великолепная возможность сказать «так собери свою группу», но он не мог, потому что именно Ларри ее собрал. Именно он пригласил Лестата, а тот уже переназвал ее в честь себя, заставив полтора года торчать на чердаке, совершенствуясь изо дня в день, пока не счел их приемлемыми для выступлений на публике.       — Потому что в тебе нет искры, — фыркнул Лестат.       — Так дай мне ее! — выкрикнул Ларри.       Он собирался сделать то, что, на его взгляд, эту искру зажжет. Но Лестат сверкнул в его сторону глазами так, будто прочитал мысли.       Через две секунды Ларри осознал, что висит в воздухе — Лестат, обхватив его за торс, вылетел через дверь и теперь стремительно поднимался в небо. Дыхание перехватило. Ларри вцепился в вампира всеми руками и ногами, вжался в него, мысленно умоляя не бросать вниз, и зажмурился. Да, он плохо сыграл бридж, но он переделает, перезапишет, если Лестат хочет, он всю ночь спать не будет, сотрет мясо с пальцев до костей, но сделает как нужно. Только бы он не отпускал его. Он не хочет стать мокрым пятном из крови и мозгов на асфальте.       Когда Ларри позволил себе приоткрыть глаза, Лестат все еще держал его. Под ногами лениво текли белые и красные реки, здания светились тысячами огней, словно звездное небо. Но оно было наверху, а поднять голову Ларри не решался. Вид ночного Нью-Йорка завораживал и пугал одновременно. Кулаки сжимали ткань до треска, и еще немного — порвали бы рубашку Лестата. Ларри вдруг заметил, что они подлетают к высотке. Он узнал ее — Эмпайр-стейт-билдинг, на которую он когда-то любовался только на фотографиях в интернете и мечтал однажды подняться на смотровую площадку. Но не в таких же обстоятельствах!       — Не-не-не, только не на самую верхушку, — взмолился он.       Лестат рассмеялся, но пожелание учел и приземлился на одну из смотровых площадок. Ларри, едва почувствовав под ногами твердую поверхность, отпустил руки и, отшатнувшись назад, вжался в стену здания. Сердце стучало как бешеное. Уши заложило. Ветер обдувал лицо, кое-как приводя мужчину в чувство.       — Ты сам должен зажечь в себе искру. Впечатлись чем-то, — сказал Лестат, останавливаясь напротив него.       — Ага, брать пример с тебя. Но что-то непохоже, что ты впечатляешься от полетов, — Ларри тяжело дышал, вжимая пальцы в бетонную стену. Он пытался заземлить себя, успокоить, осознать здесь и сейчас, поэтому медленно водил подушечками пальцев по шершавой поверхности.       Лестат рассмеялся — для него все было игрой.       — Чтобы открылись глаза, надо пережить околосмертный опыт. Не от кокса, а сознательный.       — Ну что же, спасибо! Напишу песню, как один психопат меня чуть не убил! Я себе иначе представлял романтический вечер на крыше.       На площадке кроме них никого не было — здание закрывается в полночь. Поэтому, если Лестат решит бросить здесь Ларри, то куковать ему до самого утра, а затем получить штраф за незаконное проникновение, если он не начнет громко возмущаться, что на самом деле виноваты охранники, закрывшие его. Лестат ничего не ответил, только отвернулся и оперся на перила, окидывая надменным взглядом город.       Когда Ларри отдышался и немного успокоился, он пересилил себя и приблизился к парапету, осторожно выглянув вниз. Высота захватывала дух, но, держась за опору, ему уже было не так страшно. Впрочем, Лестат без труда в любой момент мог схватить его и скинуть с крыши. Но не станет. Потому что он не такой. Наверное.       — А… твой околосмертный опыт был с волками? Оттуда ты получил эти шрамы, — аккуратно спросил Ларри.       — Таких было несколько. Со счета уже сбился, — безразлично пожал плечами Лестат. Он всегда так делал — изображал, будто его ничего не задело. Но те песни, которые он пел, не родились бы в черством сердце. Со временем он стал хуже справляться с маскировкой — его личина высокомерного кретина шла трещинами, когда он переходил на лиричные песни.       — У меня тоже есть шрам. Струна однажды лопнула и полоснула меня по руке, — Ларри поднял ладонь, но поймал почти безразличный взгляд собеседника.       Разговор не клеился, фразы были неловкими. Лестат мог бы улететь обратно в студию, пока не занялся рассвет, но почему-то этого не делал. А Ларри молчание казалось неуютным. Он смотрел на город, делая глубокие вдохи, пытаясь упиться ночным воздухом, потому что голова была омерзительно ясная и трезвая. Хотелось алкоголя, чтобы не париться над тем, что говорить, и в принципе не думать. В таком состоянии произносить вслух искренние вещи, не маскируя пьяным угаром, было невероятно сложно. Лестат говорил, что у гитариста нет искры, но, может, потому что они никогда по душам не говорили, Ларри ему никогда не открывал того, что внутри. Знал, что не поймет и сочтет банальным, еще и обсмеет при всех. Он вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и закурил, вежливо предложив собеседнику угощаться. Лестат взял сигарету, а Ларри потянулся, чтобы поджечь ее зажигалкой, прикрывая от ветра ладонью огонек.       — В больших городах так много «светового загрязнения», — буркнул он, облокачиваясь на перила. С ощущением опоры даже говорить становилось легче, — поэтому не видно звезд на небе. Я думаю… поэтому люди идут на концерты. Смотреть на звезды.       Лестат, делая затяжку сигаретой, склонил голову, окидывая его заинтересованным взглядом. Ларри смутился, подумав, что ляпнул глупость, и попытался перевести разговор на другую тему, не касающуюся его личности.       — Я понимаю, что ты хочешь, чтобы альбом получился идеальным. Но… он уже такой.       — Нет. Вы просто не слышите. Для этого нужно обладать вампирским слухом, — Лестат покачал головой.       — Но… ты разве записываешь его не для людей?       — Я записываю его в первую очередь для себя. Поэтому Я должен быть доволен, — выпалил он.       — Я думаю, тебе тоже нужно пару дней отдохнуть, как и всем нам. А затем переслушать. Такое бывает — слух замыливается… или так говорят только про глаза?       Лестат смотрел вниз грустными глазами и о чем-то думал. Докурив сигарету, он выбросил окурок за перила.       — Я думаю, что если я переслушаю, то возненавижу все песни. Поэтому… нужно записать их все как можно скорее. И покончить с этим.       Ларри, кажется, понимал, почему. Потому что песни были о самом больном. А повторять их — как воскрешать травму. Она не оживет только тогда, когда он окончательно убьет ее.       — Хорошо… значит, перезапишем сорок седьмой раз тот кусок, — Ларри пожал плечами, смирившись, и медленно докуривал сигарету. В конце концов, именно Лестат учил их идеальности, выражать себя без стеснения, раскрывать. И он должен дотащить этот крест до конца. Но его измученному телу и разуму нужна была мотивация и огромный заряд вдохновения, чтобы продолжать в том же темпе. — Но я уже все пальцы о струны до крови стер.       Лестат вздохнул и развернулся к нему лицом, затем без раздумий взял его левую руку. Ларри ожидал чего угодно, но не сверкнувших в полутьме клыков. Вампир обхватил губами указательный палец Ларри, провел по подушечке языком, а затем проделал это с оставшимися пальцами. По спине гитариста пробежали мурашки, а в горле запульсировало тремоло. Даже прохлада ночи не могла унять лихорадку, зарождающуюся внутри.       — Можешь не благодарить, — усмехнулся Лестат, отпуская руку. Ларри развернул к себе ладонь и увидел, что все его ранки и мозоли исчезли. У вампирской крови было много волшебных свойств, он даже не мог представить, каких.       Ларри понимал, что в этом весь Лестат — эпатажный, громкий, дерзкий, окурком сигареты прожигающий дыру в каждом приблизившемся на метр. И не мог сопротивляться его гипнотическим чарам, которые вампир даже не трудился накладывать, хотя мог.       — Но я поблагодарю, — произнес Ларри и потянулся к Лестату, в этот раз не пытаясь разозлить его, а вкладывая благодарность за все, что он для них сделал.       Их губы впервые были вместе дольше пары секунд. И Лестат отвечал ему. С такой неожиданной мягкостью, что у Ларри закружилась голова. Сердце замирало от страха и неизведанных эмоций, будто это тот самый околосмертный опыт, который он должен пережить по мнению Лестата. Ларри прижался к нему всем телом, чуть приподнявшись на цыпочки — Лестат был всего на пять сантиметров выше.       Он почувствовал, как чужие руки блуждают по его спине, комкая рубашку, опускаются на бедра, прижимая к себе.       — Ты точно хочешь искру? — произнес Лестат, оторвавшись от губ и заглядывая ему в глаза, хотя ему не нужно было слышать ответ, он мог прочитать его в мыслях.       — Да, — без раздумий выдохнул Ларри. И тут же оказался на холодной напольной плитке.       Было сложно одновременно смотреть на Лестата, который зрелищно расстегивал рубашку, будто на него обращены софиты, и снимать свои джинсы. Не такие узкие, конечно, как у Лестата, в которые тот каждый раз втискивался не иначе как с вазелином. Через пару секунд Лестат уже склонился над ним, задирая пальцами с острыми когтями его майку и одновременно царапая живот и грудь. Эта легкая боль странно возбуждала Ларри.       — Но у тебя же правило… не трахаться с членами группы, — выдохнул он, не сводя взгляда с решительного вампира, разводящего его ноги.       — А ты уволен, Ларри, — усмехнулся Лестат.       Он не знал, что чувствовать. Но эта фраза на него странно повлияла, порвала внутреннюю струну, высвободив в нем что-то, и высекла вспышку отчаяния. И Ларри без раздумий обхватил ногами бедра Лестата, притягивая к себе. Если уволен, то он хотя бы утолит давно томящееся внутри желание. И он был готов к той боли, что пронзила его абсолютно не расслабленное тело. Он уперся затылком в пол, зажмурился, пытаясь привыкнуть к ощущению члена Лестата, едва смоченному слюной. Чужие руки проворно зарылись в его волосы.       — Расслабься, — зашептал Лестат, проникая в его разум. И это помогло.       Было дико, жарко, неудобно на твердом полу, но с каждым толчком становилось приятнее. Казалось, что с вампиром все иначе, чем с человеком — он более неистовый, будто сдерживает в себе хищника. От чужого дыхания на своей шее и россыпи поцелуев Ларри сходил с ума, полностью лишившись способности думать. Он подавался на каждое движение, скользил ладонями по груди, разукрашенной шрамами, наконец-то узнав, как они ощущаются под пальцами. На шрамах еще остались блестки, мерцающие в свете огней здания. Ощущений было слишком много, чтобы осознанно выхватить хоть одно.       Когда Ларри потянулся за поцелуем, Лестат усмехнулся и демонстративно отдалился, после чего подтянул его за бедра. Теперь до вампирского торса он мог едва дотянуться пальцами, если не сгибаться вперед. Лестат сделал сильный толчок, вызвав у Ларри громкой стон и отбив желание сопротивляться и пытаться сменить их позу. Впервые за все их знакомство мужчина не хотел что-либо менять, пытаться взять инициативу — Лестат этого не позволит. Ему нужен податливый гитарист. И это не было плохо. Напротив — это было восхитительно.       Ларри прикрытыми глазами смотрел на Лестата, обрамленного приглушенным светом города, картинно откидывающего волосы назад, крепко сжимающего ладони на его бедрах. Ларри мог протянуть руку, но ему никогда не дотянуться до звезды. Однако можно вообразить, что выхватил ее ладонью с небосвода. И эта иллюзия, которую он себе создал, его устраивала.       Ларри почувствовал, что его оргазм совсем близок. И Лестат, кажется, тоже это понял, на некоторое время остановившись, чтобы вновь склониться над ним. А затем вновь задвигался, набирая темп. Ларри увидел пробежавший по пухлым губам язык, а затем обнажившиеся клыки. Момент, когда он кончал, совпал с секундой, когда Лестат бесцеремонно вонзил ему их в шею.       Чувства перемешались — боль, удовольствие, страх, экстаз. Либидо и чертово мортидо, неизвестно, что было импульсом, а что — следствием. У Ларри буквально звезды перед глазами вспыхнули, заставив зажмуриться. А затем на тело накатила расслабленность. Жизнь плавно утекала из него с каждым глотком вампира, делая безвольной каждую конечность его тела. Казалось, смерть никогда бы не могла стать более желанной, чем сейчас. Когда нет ни единой мысли, беспокойства о том, насколько безызвестным он умрет, есть только бесконечное умиротворение.       Ларри открыл глаза, осознав, что его сердце, словно барабан, вдруг загромыхало в грудной клетке, когда ощущение чужого тела исчезло — как изнутри, так и снаружи. Он лениво смотрел на Лестата, поправляющего рубашку и даже не думающего о том, чтобы полежать рядом и понежиться хотя бы пару минут. Вот и вся романтика.       — Я знаю. Напиши песню о том, как втайне от друзей съел лучший хот-дог в своей жизни и даже не поделился. И, может, мы ее исполним.       Ларри фыркнул. Ага, это «может» на самом деле означало отказ.       — Так я же уволен, — он заложил руку за голову, не спеша подниматься. Слабостью, которая его накрыла, хотелось насладиться подольше, несмотря на угрозу провалиться в сон.       — Больше нет.       Ларри рассмеялся, и вибрато смеха отразило его нервозность. Он выпрямился и развернулся, чтобы отыскать свои штаны.       — Надеюсь, того звуковика, который испортил мое соло, ты обратно не нанял.       Но Лестат не ответил. Ларри обернулся и не нашел его на смотровой площадке. Он снова рассмеялся, но на этот раз громче — его все равно никто не слышит. Что ж, значит, придется наслаждаться видом ночного неба и звезд, бездушно смотрящих на людей. А там скоро и рассвет.