Дыхание в стене

ДыХ@нuе в ¢t3не

Я сидел за столом. Лакированное

дерево под пальцами казалось тёплым и липким, будто его покрывали не лаком, а застывшей смолой. На столе громоздились бумаги — черновики, рисунки, которые я рисовал под звуки из стен. Я не помню, что именно там нарисовано. Боюсь смотреть. Эти звуки… Они начинаются в фундаменте. Низкочастотная пульсация, которая поднимается по трубам, просачивается сквозь штукатурку и оседает у меня в затылке. Дребезжат стёкла в старом шкафу, тонко звенит стакан с водой — рябь на поверхности расходится кругами, хотя я не дышу. Это дыхание идёт не из моей груди. Оно идёт из стены. Прямо за моей спиной. Стоит мне обернуться — пустота. Стоит отвернуться — в ухо ударяет влажный, тёплый выдох, от которого по позвоночнику пробегает судорога. Воздух в комнате спёртый, с привкусом ржавчины и старой бумажной пыли. Пахнет плесенью, которая прячется под обоями, и чем-то сладковатым, гнилостным — будто под половицами давно что-то умерло и разлагается. Этот запах въедается в лёгкие, и каждый вдох оставляет на нёбе металлический привкус. Я псих. Я схожу с ума. Левым глазом я вижу чёрные силуэты — они дрожат на периферии, как марево над раскалённым асфальтом. Они просто стоят. Не двигаются. Не дышат. Но от них исходит холод, такой плотный, что кожа на левой руке покрывается мурашками, а волосы на затылке встают дыбом. Мне кажется, если я дотронусь до них — провалюсь пальцами в липкую, тягучую пустоту, которая засосёт по локоть. Голос в стене теперь говорит не шёпотом. Он вибрирует. Грудная клетка отзывается на каждое слово низким гудением, как динамик на басах. «Убей себя, — гудит стена. — Убей всех, кто знает твоё имя. Возьми верёвку — она лежит под кроватью, ты сам её туда положил неделю назад. Сделай петлю. Прицепи к люстре. Встань на стул. Повисни. Ты должен, писатель. Ты должен». Голос оставляет после себя зуд в костях, будто миллиард муравьёв прогрызает мне позвоночник изнутри. Я обливаюсь холодным потом. Руки трясутся так сильно, что перо выскальзывает из пальцев, чертит по бумаге длинную, дрожащую линию и падает на пол с глухим, влажным стуком. На чистом листе расплывается клякса — жирная, липкая, слишком тёмная для чернил. Я не смотрю на неё. На лице — оскал. Я чувствую, как судорогой сводит скулы. Зеркал в комнате нет — я разбил их все три дня назад, потому что в них кто-то смотрел на меня с чужих зрачков. Но я знаю: я сейчас выгляжу как безумец. Я и есть безумец. Силуэты начинают шевелиться. Медленно, с хрустом — будто у них нет суставов, только сухие, ломающиеся кости. Они подходят ближе. Пол скрипит под ними, но они не оставляют вмятин. От них пахнет озоном и горелой проводкой. Голос в стене перестаёт говорить и начинает петь — низко, заунывно, в унисон с гудением лампы дневного света. Лампа моргает. Свет становится жёлтым, больным, как подтёки на потолке. Мерцание совпадает с ударами моего сердца — слишком быстрыми, слишком громкими. Я слышу, как кровь шумит в ушах, как скрипят зубы от напряжения. Головная боль приходит волной — острая, пульсирующая, она сжимает череп в тисках. Каждое дыхание из стены отдаётся в висках тупым ударом молота. Чёрт… Сейчас я потеряю сознание. В ушах звенит — пронзительно, высоко, этот звук перекрывает даже пение стены. Свет гаснет совсем на секунду, и когда загорается снова — силуэты стоят уже вплотную. Я чувствую их дыхание на шее. Холодное. Мёртвое. Всё потемнело. Остался только я и пустота. Но я всё ещё сижу за столом — чувствую под пальцами липкое дерево. В руке — перо. Оно сломано пополам, из трещины сочится что-то тёмное, густое, и капает на паркет. Капли стучат — слишком громко. Каждая капля отдаётся в полу вибрацией, будто кто-то огромный ходит под полом, на цыпочках. Кабинет исчез. Вместо стен — тьма. Но запахи остались: прелая бумага, ржавчина, сладкая гниль. И теперь к ним добавился запах страха — кислый, едкий, он исходит от меня самого. Я чувствую, как влажная рубашка прилипает к спине. Голоса затихли. Но тишина — она хуже. Она густая, вязкая, как дёготь. В ушах звенит так сильно, что этот звон превращается в настоящий звук — глухой, монотонный гул, который идёт изнутри, из моей собственной головы. Я не знаю, что реально, а что — нет. Сколько прошло? Минуты тянулись как часы, часы сжимались в секунды. Я потерял чувство времени. В этой темноте нечем дышать — воздух спёртый, тяжёлый, он оседает в лёгких мокрым комком. Я пытаюсь сделать вдох — и чувствую, как в горло заползает что-то невидимое, склизкое, с запахом сырого подвала. Кажется, я вернулся. Или нет? Кабинет снова здесь. Стены болотного цвета, почти чёрные. Дверь — тёмный прямоугольник напротив. Паркет из дуба — тёмный, в глубоких трещинах, из которых сочится влага. Я смотрю на свои руки — они испачканы в чём-то чёрном. Я провожу пальцем по столу — он оставляет влажную полосу. Галлюцинации отступили? Нет. Я слышу вибрацию. Она идёт из пола, поднимается по ножкам стола, проходит через кисти и доходит до сердца. Силуэты исчезли. Но я знаю: они там, за спиной. Просто ждут, когда я расслаблюсь. Лампа снова мигает. Дребезжит. В углу, за шкафом, кто-то скребётся — сухо, ритмично, как будто перебирает костяшками. Я делаю вдох. В стене — выдох. И я не уверен, что я ещё жив. Я только пишу. И стена дышит в такт моим словам.